Око за око

***

Миру – мир, войне – война. Принцип, подчинённые которому теряли себя. Принцип, которому Ги-Хун, прекрасно это замечая, придавался уже три года, не отступая и не отпуская, преданно вцепившись в него. Он был для мужчины чем-то вроде успокоения – помогал превратить боль от всего произошедшего в топливо для дальнейших действий: для мести и установления справедливости. Без него Ги-Хун поступил бы так же, как поступили все, идущие до него, победители игр. Он бы оставил всё позади, жил, как всегда хотел жить, он бы устроил жизнь для своих и чужих близких, давая счастье всем: даром, и не оставляя никого обиженным. Но он не мог – даже мысль о подобном отдавалась в нём болезненным откликом совести, тоски. Они тянули его на дно, беспощадно душили, а он и не боролся, смиренно это принимая до тех пор, пока их не скопилось слишком много и он не наполнился гневом и желанием мести, пришедшими на замену. Он хотел лучшего для всех, даже если и использовал пули вместо цветов – пользовался их же оружием, оружием тех бессердечных ублюдков, без зазрения совести пользующихся людской уязвимостью и безысходностью. Они его сломали, лишили всего, что у него было. Морально изнасиловали и оставили лежать в собственной крови. Но мстить Ги-Хун собирался не столько за себя и свои страдания, сколько за сотни и тысячи убитых. Его угнетали смерти Санг-Ву, Али, Сэ-Бёк, но это не шло ни в какое сравнение с ущербом, годами наносимым людьми с золотыми масками и чёрными душами: столько сломленных, столько сирот, столько убитых... Ги-Хуна тошнило от этого и, он был уверен: он и себя убил бы, если б всё таки решился и сел в тот самолёт. Он бы убивал себя медленно, не позволяя себе уйти слишком просто. Но самоубийство, конечно же, не решило бы ничего. Он так и остался бы жалким подобием человека, которым его и считали. Сам себя он тоже считал таковым – он не заслужил большего. Ещё нет.

***

Словом за словом, действием за действием он дошёл туда, куда доходил только в своих регулярно повторяющихся кошмарах, где все его предубеждения и идеалы дробились в щепки. Ги-хун чертовски облажался... Пусть он и не был наивным дураком, но у него была проблема похуже: он делил людей на хороших и плохих, искренне считал, что добро выигрывает, что у хороших всегда впереди только хороший финал, несмотря на все трудности, с которыми они сталкиваются. Он обелял во многом плохих людей и очернял во многом хороших. Морально серых он воспринимать не мог и постоянно перекрашивал их то в белое, то в чёрное, сомневаясь и переживая каждый раз, правильно ли это. С серыми он мучается, с чёрными его используют... С белыми он их использует. В благих целях. Всегда в благих целях. ...Однако, сейчас, когда его план полетел к чертям, он уже не был так уверен.

***

Кровь за кровь. На его одежде кровь розовых солдат, кровь Чон Бэ, его собственная... На его глазах повязка, на его руках верёвки, на его голове зарывается в короткие волосы чужая рука. – Чувствуешь себя виноватым, не так ли? Ги-Хун слышит голос Ведущего над собой, пусть и не видит. Он звучит привычно, пусть и не похож на себя постоянного и искажённого: сейчас он звучал почти по человечески и знакомо, но мужчина ему не верил. Человек в маске не был человеком, каким бы знакомым и убаюкивающим не казался его голос, и какими бы мягкими не были его руки. Они были обнажены – Ги-Хун чувствовал их мягкость, но в своём воображении он представлял обратное: плотные чёрные перчатки. Ему нравилось воображать, что они сделаны из человеческой кожи. Это заставляло его ненавидеть ещё больше, жарче. Это вдохновляло его на борьбу. Но сейчас, как сильно он не старался обезобразить скрытый за повязкой образ, ненависть утихла, а он сам был вял. Словно не боролся против врага доброго человека буквально пару часов назад. Он хотел спать и совсем не думал о произошедшем – пришлось насильно заставлять себя вспоминать... Вспоминать о Чон Бэ, об Ён Иле... О номерах 120, 388... Ему пришлось насаждать себе чувство тоски об их потере, чтобы совесть не задушила его окончательно. Но мучительное расслабление в теле и широта зрачков ему мешали, не позволяли ни подумать, ни собраться с мыслями. Он чертовски хотел спать и плакать, поэтому и не придал холодному револьверу, прижатому к коже между бровей, никакого значения. – Это хорошо. Будет тебе уроком на будущее, 456, – Ги-Хун его не слушает. – Я просто даю тебе то, чего ты заслуживаешь. Ведущий нажимает на курок, но ничего не происходит. Только Ги-Хун приходит в себя и будто просыпается. У него слезятся глаза, а сердце сковывает от разочарования и обиды. Он не понимал, почему его не убили. Ни тогда, ни сейчас. Он хотел смерти. Это было бы заслуженно за всё то, что он сделал. За то, что возомнил себя тем, кем никогда не являлся. – В противном случае твоё чувство вины тебя бы уничтожило, – Ги-Хун ожидает выстрела, но не получает ничего. Только запутанную в его волосах руку и холод ствола: он скользил по его морщинам, словно разглаживая, скользил по его сухим губам. – Открой рот. Мужчина подчиняется. Он надеется, что повторит судьбу человека в костюме. Ему всё равно, насколько сильно револьвер упирается ему в глотку, как становится сложно дышать и как его тело непроизвольно, но резко дёргается в поступательных движениях. Его желудок был пустым. Если бы это было не так – мужчину бы стошнило прямо на чужие брюки. – Вот так. Он с замиранием сердца ожидает пронзающего насквозь свинца. Ведущий два раза нажимает на курок – всё в холостую. Тогда Ги-Хун разочарованно мычит, давясь ещё больше. – Ты не должен расстраиваться так сильно, – снова спущен курок и снова ничего. – Я в любом случае убью тебя. Дело только во времени. Это была последняя его игра: в голове Ги-Хуна промелькнула мысль. Игра, в которой он проиграет. Игра, в которой он и не хочет выигрывать. Он чувствовал себя чертовски отвратительно, его связанные за спиной руки начали дёргаться. Он хотел освободиться и убить себя самостоятельно. Словно самоубийство в этом случае было бы чем-то достойным. Нет, это не было. Ги-Хун сам не был достойным. Он не был, пусть всё то время и слепо в это верил. Он облажался. Он посчитал, что имеет право распоряжаться чужими судьбами, слово он кто-то особенный, а не неудачник, выигравший 33-е игры по чистой случайности и чужой душевной доброте. Он посчитал, что имеет право вести их на убой во имя благих целей. Он имел такое право: нужно было воздать плохим людям по заслугам, показать, что их человекоугнетающие взгляды на мир не достойны существовать. Он говорил об этом Ведущему, он говорил это товарищам по играм. Он доказывал это обеим сторонам: зрителям и участникам, но его никто не слышал. Зрителям хотелось хлеба и зрелищ, участникам – денег. Были проведены голосования, которые честными назвать он не мог никак: пятьдесят и десятые процента хотели продолжить, сорок девять и десятые хотели домой. Игры продолжались, так как за это голосовало большинство, но практически половина была против. Разве это справедливо? Он не имел такого права: он так же, как и они, пользовался чужой слабостью и уязвимостью, он повёл их за собой, во имя своих благих целей, он дал им надежду и теперь они были её лишены, как и своих жизней. Он убил их. Он убил своих, он убил чужих только одним своим эгоцентризмом. Ведь даже если практически половина хотела положить этим играм конец, другая, большая часть, хотела продолжить. Разве это справедливо, пренебрегать большинством и считать их желания "неправильными", исходя из своих? Он очернял и обелял. Из-за него пролилась кровь белая и чёрная – они убивали друг друга, чтобы он смог воплотить свой провальный план. Какой кошмар. – Пожалуйста, убей меня... Ги-Хун заговаривает впервые. Он сразу и не заметил, как другой мужчина достал из него револьвер и приставил его ко лбу. Сейчас же он прекрасно ощущал густо стекающую со ствола собственную слюну. –Хочешь умереть? –Да, пожалуйста. Ги-Хун почти молится, когда следующая попытка вновь оказывается холостой. –Пожалуйста, – он снова просит, – Пожалуйста... Я хочу- Раздаётся выстрел и тело Ги-Хуна бездыханно падает Ведущему на колени. Пуля пронзила его плечо.

***

Око за око. Этот ублюдок лишил его этого: теперь Ги-хун мог смотреть, но не мог увидеть. Он словно ослеп и сейчас, ослеплённый гневом, он валил его на пол и калечил голыми руками, пачкаясь грязной кровью и даже не пытаясь вытереть её с себя. Зуб за зуб. Ги-хун ослаб: его тело и разум покинул былой огонь, а его кости стали ломкими. Но это не мешает ему, переполненному адреналином, ломать Ведущему конечности и уродовать лицо. Он не снимает с него маску – не хочет видеть зло с натянутой поверх белой человеческой кожей. Он хочет перекрасить белое в красное – он запачкал руки, но он не хочет пачкать душу. Кровь за кровь. Он откидывает чёрную глянцевую маску ногой, не заботясь о том, что он задел и, наверняка, сломал мужчине под собой нос. Он видит за маской заляпанное бордовым, но всё равно светящееся белизной лицо Ён Иля и, без сожалений, стреляет ему прямо в голову. На его руках смешалась кровь морально чёрного и белого человека – мир стал серым. Ему не отмыться.