3 января 2025 г., 00:45
И всё-таки удобная вещь — диван с подлокотниками! Особенно этот, тёмно-бежевый, с двумя широкими боковинками. Тай отвалил за него весьма приличную сумму, но не жалел ни единой потраченной монетки — потому что можно было послать в задницу ванильные правила Ша’арнеза, закинуть на журнальный столик ноги, а кружку с кофе поставить на подлокотник, пока колупаешь очередной проект. В принципе, можно было колупать его у себя, за удобным столом на мягком кресле, но Тай предпочитал диван в гостиной. Нахрена-то же в этой квартире она, такая огромная, есть!
Но сейчас гостиная его не волновала. Проект. Дэдлайн послезавтра днём, он никуда не спешит, вокруг тишина и спокойствие, так что работается прекрасно, ничего не отвлекает, даже кофе в кружке ещё не до конца остыл. Идиллия. Примерно так себе Тай представляет своё недалёкое (а может, и далёкое тоже) будущее, в котором он может позволить себе работать из дома, заняв диван в гостиной, свою комнату — да хоть ванную! Сесть на закрытый крышкой унитаз, поставить ноутбук на стиралку и наслаждаться всей квартирой и всеми её плюсами, а не только теми, какими наслаждаться принято. Ну, это если в ванной его будущей квартиры будет такая же охренительная чёрная плитка.
Но пока что в ванной Ша’арнез, плиткой наслаждается он же, а у Тая зачесалась пятка. Он пытается об край стола её почесать так, чтобы ноутбук не упал с коленок — не то чтобы получается, всё равно приходится ноутбук приподнять…
— Ноги со стола.
А, нет, ванная снова свободна. Тай упустил момент, когда стихло шуршание воды — больно уж в этот раз проект интересный, работать нравится. А зря — кофе стоит, остывает. Ставя ноутбук обратно на коленки и цепляя в руки кружку, Тай успевает только краем глаза увидеть то, как полураздетый Ша’арнез, пройдя через всю гостиную мимо него, скрывается у себя в комнате. По полу волочится его подвязанный на поясе шёлковый халат, чем-то напоминая сложенные драконьи крылья. Было бы даже красиво, если бы не заверченное на манер тюрбана полотенце на голове. Тай смешливо булькает в кружку.
Хотя, вообще-то, они договаривались, что после своих торжественных омовений перед свиданками Ша’арнез будет халат если не завязывать, то хотя бы накидывать на плечи, ибо Таю (как и любому нормальному мужчине) не сильно-то улыбается видеть в своей квартире другого голого мужика. В своей — потому что он первый её снял, а Ша’арнез уже потом припал на хвост, когда Тай понял, что морально не вывозит жить в такой огромной хате один, так что правила тут Таевы и условия диктует тоже Тай.
(До тех пор, пока обиженный Ша’арнез не перестаёт готовить. Тогда Тай готов перед ним хоть стриптиз в костюме зайчика танцевать, потому что голодовки его больной желудок вывозит ещё хуже, чем одиночество на огромной территории квартиры).
Впрочем, тут 1:1 — Тай не убирает ноги с журнального столика, Ша’арнез ходит раздетый.
(Потому что это его квартира и ему решать, куда класть ноги. Захочет — и на Ша’арнеза положит).
(Главное — не говорить этого вслух, а то ведь и Ша’арнезу ещё есть, что с себя снимать).
Перепроверяя, что он там за последние час сорок наделал, Тай оставляет кружку в руке. Поправляет какие-то мелкие неточности, чисто косметические, вставляет пропущенные символы, исправляет опечатки. Хорошо. Красиво. Прям аж даже гордость берёт. Губы Тая сами собой растягиваются в довольную улыбку, опёртую на край кружки, пока он пересматривает и перелистывает. И всё-таки он у себя молодец!
— А куда ты убрал фен?
Ша’арнез не выглядывает из-за дверного косяка, а просто кричит из своей комнаты, потому Тай себе представляет, как он стоит, надутый, посередине, в трусах и в полотенце, и смотрит по сторонам в поисках фена, уперев руки в бока. Снова булькает в кружку, но недолго, а то отвечать надо.
— Я его не брал.
— Ты им лак сушил.
Какой к чёрту лак? Тай дважды моргает, замирает и отвлекается — не чтобы от Ша’арнеза отбрехаться, а чтобы вспомнить, брал ли он в руки хотя бы что-то с названием «лак», брал ли после него фен и, если да, куда потом его дел. В голове чистый лист и с царственной медленностью из угла в угол катится перекати-поле.
А Ша’арнез всё-таки появляется в дверях, но не из-за угла, а всем собой сразу. Уже не в халате, а в чёрных джинсах, но всё ещё наполовину раздетый, даже без полотенца на голове. И руки не в бока упирает, а складывает на груди (спасибо, что хотя бы так прикрылся). Тай моргает снова, в этот раз смотря куда-то Ша’арнезу промеж обнажённых ключиц.
— Ты взял у меня чёрный лак, — напоминает Ша’арнез крайне поучительной интонацией, какая Тая бесила в матери, в мачехе и бесит в сестре. Вот как будто он снова школьник и не может вспомнить, приносил ли домой сменную обувь и куда положил задачник по физике! — Вроде бы, замазать содранную краску на чём-то. Лак вернул, пришёл за феном. Посушил. И не отдал. Где фен?
«Из пункта А в пункт Жопа летит белка со скоростью 49 журавлей в час. Сколько бровей у ежа, если вода зелёная?»
И вот издевательскую шутку Тай вспомнил, а куда фен положил — нет.
— Ну посмотри у меня на столе, — хотя буквально полгода назад с почти такой же, как у собственного отца, строгостью наказывал Ша’арнезу держаться от его комнаты подальше и даже через порог не заглядывать. А тут пожалуйста — вот тебе ключи, не забудь пин-код от моей карты записать.
Ша’арнез закатывает глаза (ей-Богу, Лаимир в прошлый раз точно ему приватный мастер-класс давала) и идёт в комнату Тая. Тай цокает, стукается зубами об кружку, допивает кофе и даже голову запрокидывает, чтобы последние капли стекли с керамики ему в рот. И, гордый родитель, возвращается к своему элекронному детищу.
Фен оказывается на столе в его комнате и, кажется, именно из-за этого Ша’арнез назло Таю сушит волосы не у себя в комнате, а в гостиной, прямо между ним и зеркалом. Ладно, не такой уж Тай гордый родитель — электронное детище подождать вполне может, а вот Ша’арнез, даром что патлатый, сушится весьма быстро. С каких пор Тай стал считать процесс сушки его волос зрелищем поинтереснее, чем стриптиз в костюме зайчика, доподлинно неизвестно, но пялиться ему не мешает даже то, что Ша’арнез всё ещё наполовину раздет. Не хватало ещё выпучить глаза и вывалить язык, как та собака, потому пустая кружка теперь выполняет возле рта роль кокетливой заслонки.
Кокетливой, блин. Тай сфыркивает — с кем повёлся, от того и понабрался всякого.
Вообще, ворчать на умеренный эксгибиционизм Ша’арнеза Тай перестал не только потому, что сам продолжает класть ноги на стол. Чёрт бы с ними с ногами, чёрт бы с ним со столом, ему всю жизнь, вообще-то, нельзя было так делать, много он не потерял бы. Дело в том, что, как прошло достаточно времени сожительства и он с Ша’арнезом пообвыкся, он начал на него залипать. Особенно вот когда Ша’арнез на свиданки со своими «мамочками-спонсоршами» собирается — намоется, набреется, намажется всякой ароматной хернёй, волосы красиво заплетёт, оденется як на подиум… Баба бабой, даром, что член больше, чем у Тая.
(Ну, Таю так кажется. Ростом Ша’арнез заметно поприличнее, значит, и всё остальное у него побольше тоже. Главное — (снова же) вслух об этом не говорить, а если тема зайдёт сама собой — всё отрицать и требовать адвоката).
А наверх Ша’арнез ничего не надевает, пока сушится, по одной простой причине — чтобы не замочить и не угадить выпавшими волосами, которые с пола потом собирает. Любо дорого на него в такие моменты смотреть, особенно если сзади. Тай, конечно же, не завидует всем его женщинам и именно потому, что нисколечко не завидует, впивается покрепче в кружку, вместе со сфальшивленным, уже кончившимся кофе глотая желание обнять Ша’арнеза за парочку его мягких мест.
Не мягкие места, впрочем, привлекают не меньше. Спина, например. Красивая ровная спина с острыми лопатками. Или плечи — широкие и крепкие. Или такие же крепкие бока, переходящие в плоский живот. Тай, пока облизывает Ша’арнеза взглядом, почти облизывается языком, но вовремя врезается зубами в кружку. Вспоминает, что, вообще-то, с десяток-другой минут назад нахваливал диван за широкие подлокотники и вновь этим преимуществом пользуется. Ну да, придётся обойтись без кокетливого (да простят его боги за это слово) прикрывания рта, но он и не в таких ситуациях справлялся. Главное, что зубы целые.
Заплетается Ша’арнез ловко и споро, даже если приходится заводить одну руку за голову. Зато прекрасно видно, особенно сзади, как напрягается его красивая спина. Тай одновременно надеется, чтобы ему завтра не пришлось на этой же спине рассматривать царапки от чужих ногтей, одновременно — радуется, что на тёмной коже их видно не так, как на его собственной бледной. Синяки не видно тоже — ни от стола, ни от тумбочки, ни от обо что там Тай постоянно сшибает коленки и локти, а Ша’арнезу хоть бы хны. Наверное, если бы Ша’арнезу в голову взбрела мысль залипнуть на мужика, он бы без каких-либо трудностей мог её об стенку оттуда выбить и пойти дальше. И вот тут Тай признаётся — завидует; он так не может, ему бо-бо будет.
И вот, спустя энное количество минут напротив зеркала и энное количество пущенной Таем слюны, Ша’арнез высушен, расчёсан, заплетён (классически — по мелкой косице на висках, чтобы в глаза не лезло) и готов идти перебирать всю ту хренову тучу рубашек из нежных тканей в своём шкафу. С манжетиками, с оборочками, с резными пуговичками, приталенные… Как-то раз Ша’арнез и вовсе надел сверху на рубашку (ну такую, которая наполовину вампирская, наполовину пиратская) корсет, и Тай хоть и был тогда на сто процентов гетеросексуален, всё равно чуть не взвыл. О нынешней процентовке между гетеро и гомо Тай думать категорически не хочет — иначе вместо позорного белого флага и правда придётся выдавать Ша’арнезу пин-код от своей карты.
Пятиминутная передышка, пока его белобрысый ночной кошмар одевается, даёт ему вспомнить, что он, вообще-то, тут своё детище рожал, пока перед ним всякие там красивые раздетые мужчины вышагивать не начали. То из ванной, то за феном, то посушиться… Тай бы поставил на то, что Ша’арнез с ним издевательски заигрывает, но Ша’арнезу и без него есть, с кем заигрывать. Да и не похож он на богатую тётю, которая будет щедро платить хорошенькому мальчику за приятную компанию и скрашенные ночи. (Спойлер: а ведь мог бы, но — Тай не тётя, потому в пролёте).
Бедное детище так и остаётся без внимания отца, заблудившего всеми мыслями с этим горным засранцем.
А Ша’арнез делает контрольный выстрел Таю в голову — выходит из своей комнаты в чём-то, что посередине между рубашкой и кофтой, но так, зараза, сексуально обнажающее ключицы, что хочется в эту самую ключицу вгрызться зубами и остаться так висеть на Ша’арнезе, как будто он холодильник, а Тай — магнитик с побережья. Была бы у Тая перед зубами кокетливая кружка, он бы и её кусанул, как сильно зубы зачесались.
В принципе, на этой ноте можно было бы кидать горстку земли на могилку Таевой «нормальности». Можно было бы, если бы Тай не пытался истерически её уже подгнивающий труп дефибриллировать, откачивать и СЛР-ить. Следующая остановка — обряд некромантии. Но всё это, разумеется, не снаружи, снаружи у него бесстрастный и почти даже осуждающий взгляд. Осуждающий, что вот это вот чудо разодевалось и хорохорилось не для него.
Так что приходится вздохнуть, отвести взгляд хотя бы пока Ша’арнез обувается, и впериться в свой бывший ненаглядным, а теперь опостылевший проект — а так прекрасно он начинался! Теперь Тай не понимает примерно ничерта из того, что уже сделал, и не помнит всё то же самое ничерта из того, что хотел сделать, а ещё у него кончился кофе и больше нечем пафосно занимать себя, пока тупишь, глядя в одну точку экрана.
Перед глазами на белом фоне продолжает маячить то, как под тёмной кожей перекатывались мышцы спины, пока Ша’арнез расчёсывался.
… нет, ну это издевательство какое-то.
— Ша’а-а…
— … арнез, — он выглядывает из-за угла узкой прихожей только для того, чтобы по традиции договорить своё имя до конца. Потому что оно, вообще-то, не сокращается, а Таю упёрлось постоянно сокращать. — Чего?
«Красивый ты до задницы, вот чего».
Но вслух Тай — всё ещё продолжает всё отрицать.
— Зацепи на обратном пути хлеба и молока, а то я последнее в кофе долил.
