Убежище

Фауст медленно шагал, опираясь на плечо Бродяги, и сильно подволакивал ногу. Его губы дрожали от невыносимой боли, примотанная к лубкам сломанная нога цеплялась за толстые стволы пожухлой растительности, и тогда Фауст стонал и принимался бормотать едва слышно: — Дай слуге твоему силу вынести боль и страдания, не оставь верного твоему слову в сомнениях и страхе! Монолит, услышь меня, воина, несущего твою волю и смысл сущего заблудшим братьям моим! Клянусь, останусь верным тебе до конца! Бродяга косился на него, хмурил брови, иногда шипел: — Замолчи, Фауст! Теперь это всë в прошлом! Нет никакого Монолита, хватит бредить! Фауст упрямо и гордо смотрел вперёд, ещё сильнее сжав зубы, быстрее переставлял здоровую ногу, но внутри его разливалась горечь. Кучка потрёпанных мужчин, бывших верных соратников, воевавших за Монолит и исполнявших его непреложную волю, ныне плелись — кто впереди, кто позади, забыв напрочь своё прошлое, растеряв себя в этом проклятом болоте; одолеваемые растерянностью, подавленные, печальные, и Фауст никак не мог их приободрить. Его голос, его слова, звучавшие ранее колоколом, поднимавшие с земли умирающих, собиравшие вместе толпы людей, сейчас звучали не громче писка надоедливого комара около уха. Всë, что оставалось Фаусту, это уцепиться мëртвой хваткой за свою веру и повторять для себя, что всесильный Монолит жив, что он способен исправить эту глупейшую ошибку, ведь не может быть такого, что лишь один человек смог уничтожить божественное творение, Исполнитель Желаний. — Вернись, не оставь слугу своего в горечи и пустоте, услышь, прошу... — Стой! — одёрнул его Бродяга. — Взгляни на небо! Фауст, словно очнувшись, мутными глазами посмотрел на Бродягу, а потом слепо перевëл взор вверх, к облакам, которые наливались багряно-алым сиянием и начинали вспыхивать, посылая вокруг глухие раскаты грома. Фауст грустно улыбнулся. Ещё неделю назад Выброс совершенно никак не навредил бы им, надежно защищëнным силой Монолита. Они шли бы вперед, вооружëнные, сильные, с гордо поднятыми головами в то время, как всë живое погибало бы вокруг, оседая на землю, валясь с небес, убитое адской круговертью аномальной энергии. Теперь они вынуждены прятаться, как крысы в канализации. Как же так получилось? Неужели Монолит не всесилен? Может и так. Иначе зачем тогда ему нужны были они, его верные слуги и защитники? В грудь острым колом впилась боль. Он, Фауст, сделал для защиты своего властелина недостаточно, и теперь на нëм лежит вина. Неужели Бродяга прав? Неужели Монолита и правда больше нет, и защитить их некому... Фауст судорожно вздохнул, его рука соскользнула с плеча Бродяги, и он шлëпнулся прямиком в лужу, не сделав даже попытки встать. — Прекрати! — прошипел Бродяга. — Нет времени на твои выходки! Джампер, Хорс, живо сюда, берём его и тащим в коллектор! Трое бывших монолитовцев в рваных комбинезонах поволокли Фауста в огромную бетонную трубу, уходящую вглубь холма, надеясь, что толща земли защитит их от волн аномальной энергии. В отличие от прочих сталкеров, Выбросы не изжаривали до смерти мозги бывшим монолитовцам, но лишали воли и энергии. Еле бредущие в чистом поле люди были лёгкой добычей для мутантов, которых Выброс делал ещë злее и быстрее. Выбросы унесли жизни уже троих братьев, поэтому отряд научился искать норы поглубже. И всë равно они страдали от их воздействия. Бродягу мучили жесточайшие, до рвоты, мигрени, у Тихого выпали все волосы, а Фауст начал слепнуть... Если Бродяга не найдëт для своих братьев надёжное убежище в ближайшее время, то все они пойдут на корм кровососам. Бывшие монолитовцы втащили Фауста в коллектор, отнесли поглубже и уселись как можно ближе друг к другу и как можно дальше от входа. Бродяга скинул винтовку, снял маску и вдохнул смрадный кислый воздух. Рядом лежал Фауст и бормотал про себя свою осточертевшую, не помогающую никому из них молитву. Его губы непрестанно шептали такие пламенные, но теперь уже такие бессмысленные слова; его мутнеющие роговицы блестели от слëз. Фауст, поводырь, когда-то вёдший за собой свою верную паству, скоро сам будет нуждаться в поводыре уже в прямом, а не переносном смысле. У Бродяги защемило в груди, до того ему стало жалко этого гордого, когда-то могущественного мужчину. Он словно видел трещинки, медленно, но верно расползающиеся по душе проповедника. Фауст изо всех сил пытался держаться за свои иллюзии, но рано или поздно его так же настигнут боль и разочарование, — и тогда лучше бы ему, Бродяге, быть рядом. Он крепко сжал руку Фауста и его рука сжалась в ответ. Грянул раскат грома и стены их убежища окрасились оранжевым. Никто из бывших монолитовцев не помнил их прошлого. Самое первое воспоминание — слетевшая с глаз пелена, оружие в руке, выстрелы вокруг и раскаты грома. Некоторые братья очень смутно припоминали свою жизнь до того, как попали в Зону. Кто-то помнил детство, речку, школу, другие вспоминали службу в армии, семью. Воспоминания были едва уловимы и настолько расплывчаты, что не верилось, что такое вообще могло быть. Сталкеры, которые встречались им по дороге, спешили к атомной станции в поисках наживы. При виде бывших монолитовцев они обычно злились, вскидывали винтовки, выкрикивали оскорбления, плевались и швырялись в них камнями. Изредка встречались сталкеры, от которых удавалось получить обрывочные сведения о том, что произошло, о том, кем они были до того, как пришли в себя. Им рассказали, что они стали марионетками в руках преступной группы учëных, которые при помощи пси-воздействия лишили их собственной воли, вооружили, дали технику и поставили на защиту себя и ценных технологий. После падения О-Сознания, после того, как Исполнитель Желаний был отключён, разум всех монолитовцев стал свободным от контроля, но память, к сожалению, не вернулась. Им оставалось лишь полагаться на добытые с трудом сведения, которых было слишком мало и которые были не слишком надёжны. Но это всë, что у них было. И Фауст. Фауст не забыл. Не забыл, как был Голосом Монолита, как собирал перед собой сотни братьев, воодушевлял их, давал им духовное знамя и отправлял в бой, вечный бой. Не забыл и то, как резко потерял чувство реальности, как в один момент перестал ощущать своих братьев, их радость, гнев, боль, воодушевление. Как бродил по опустевшей Красной крепости, держась за голову, и бормотал: «Что происходит? Я никого... Я никого не чувствую! Где они? Укажи мне, где они! Почему ты молчишь?! Скажи хоть что-нибудь!» Снаружи был вечер, раскаты грома давно стихли, небо стало привычного тёмно-синего цвета. Бродяга негромким голосом перебросился парой фраз с Моржом, потом сказал: — Хорс, побудь с Фаустом, мы пройдемся по окрестностям. Фауст этого уже не слышал. Он грезил в полудрëме, картины прошлого приходили к нему, волнуя сердце. Он видел, словно со стороны, как стоит на коленях у самой кромки воды, закрыв руками лицо, и сдавленно стонет: «Что я сделал не так? Почему ты покинул меня? Разве я не был твоим Голосом? Чем я заслужил молчание? Почему должен блуждать в темноте без братьев, без цели? Ответь! Прости. Я знаю: я не должен сомневаться в тебе. Но как мне понять, в чëм твоя воля, если я не слышу тебя? Укажи мне путь, дай знать, что я не... один». Сзади на плечо осторожно ложится рука. Фауст резко оборачивается и видит мужчину, потрёпанного и усталого. Его мягкие карие глаза смотрят добро и сочувственно, вместе с тем уверенно. «Ты из Монолита? Я — Бродяга, — говорит он низким спокойным голосом. — Если ты ничего не помнишь о себе, пойдем с нами, будем держаться вместе. Так безопаснее». Фауст помнил всë. И продолжал, продолжал изливать свои чувства и мысли Монолиту, словно тот слышал его: «У него незнакомое имя — Бродяга. Но он наш. Это ты направил его ко мне, я знаю! Он говорит, наши братья разбросаны по всей Зоне, потерянные, не помнящие себя. Говорит, он и сам раньше не знал, кто он. Но теперь это всë неважно. С Бродягой мы найдëм остальных и поможем им вспомнить. А потом, что бы ни заставило тебя умолкнуть, вместе мы найдëм причину и все исправим. Обещаю!» Встревоженные голоса братьев, донëсшиеся снаружи, выдернули его из объятий сна. Фауст прислушался и понял, что один из голосов ему незнаком: — Майор Дегтярëв. Что с вами случилось? Бродяга в который раз принялся терпеливо рассказывать незнакомцу их печальную историю. Фауст грустно улыбнулся. Бродяга. Самый хороший человек во всей Зоне, движимый исключительно заботой и любовью к братьям. Качествами, полностью чуждыми Зоне и всем еë обитателям. Его доброта настолько же сильна, насколько разрушительна, и в один прекрасный момент она может обернуться для него бедой. Разговор не стихал, незнакомец что-то долго и подробно объяснял, потом Бродяга принялся выспрашивать, и чужак терпеливо отвечал на каждый вопрос. Через некоторое время группа бывших монолитовцев зашла внутрь коллектора, жарко что-то обсуждая, чем-то ободрëнная или даже обрадованная. Фауст почувствовал их воодушевление. Он услышал, как Бродяга плюхнулся рядом, сжал ему плечо и радостно заговорил: — Фауст, я, кажется, нашёл для нас Убежище! Это далеко, но ты верь, мы донесем тебя, мы дойдем! Фауст улыбнулся, поднял руку, нащупал лицо Бродяги, провёл кончиками пальцев по щеке и сказал: — С тобой хоть на край земли...