Убежище

Бродяга хорошо помнил, как нашëл Фауста. Нашёл и тут же выдернул из объятий смерти. За месяцы блужданий он спас многих братьев: от мутантов, от разъярëнных сталкеров, от аномалий, но Фауста он спас от самого себя. Буквально удержал от падения в пучину. Их маленький отряд брёл вдоль реки на запад, когда Бродяга заметил на бетонном берегу пристани стоящую на коленях согнутую фигуру. Он поднял руку — дал знак братьям, чтобы они остановились, и тихо подошёл к мужчине. Мужчина не шевелился и как будто не замечал ничего вокруг. На нëм была потрëпанная, грязная монолитовская одежда, рядом лежал пистолет, сумка и сучковатая палка, слишком тонкая, чтобы на неë можно было опереться. Бродяга обошёл мужчину и заглянул в его лицо. Отросшие, чуть тронутые сединой волосы, месячная щетина, тонкий длинный нос и выразительные губы, беззвучно произносящие слова. Глаза закрыты, из-под ресниц текут слëзы, прокладывая мокрые дорожки на испачканной, пыльной коже исхудалого лица. Бродяга не впервые видел такое. Он и сам был в похожем состоянии после отключения О-Сознания: рыдал, выл, хлестал себя по щекам, безвольно лежал на земле и проклинал судьбу. Потому он прекрасно понимал, что происходит, как сейчас выгорает дотла душа этого человека, и ожидал худшего. Так и вышло. Губы мужчины замерли, руки опустились на край обрыва, фигура пришла в движение и начала наклоняться вперëд, приближая неизбежный полëт вниз. Тогда-то Бродяга и протянул руку Фаусту. Он осторожно, но крепко взял его за плечо и сказал негромко, чтобы не испугать: — Ты из Монолита? Мужчина, словно очнувшись ото сна, распахнул глаза, и Бродяга увидел, что тот слеп. Его радужки окутывала молочная белизна роговицы, он незряче водил глазами из стороны в сторону. В душу бывшего монолитовца ворвалась смесь чувств — острая жалость к мужчине, разочарование от того, что тот вряд ли сможет стать полноценным членом их маленького отряда; вместе с тем возникло сильное желание ему помочь хоть чем-нибудь, ободрить и утешить. Последнее всë же победило. — Я — Бродяга. Если ты ничего не помнишь о себе, пойдём с нами, будем держаться вместе. Так безопаснее. Бродяга опустился рядом с мужчиной на корточки, осторожно взял его за локоть и спросил: — Сможешь встать? Мужчина растерянно и немного беззащитно посмотрел в сторону Бродяги, его спина выпрямилась. Бродяга осторожно потянул за руку, и тот медленно, неуверенно поднялся на ноги. Его незрячие глаза пытались найти говорившего, и в конце концов с трудом сфокусировались на лице бывшего монолитовца. Мужчина молчал. Бродяга, на всякий случай продолжая держать его за локоть, сказал: — Скорее всего ты не помнишь, как тебя звали, но... — Я — Фауст. — Ты... помнишь? — Да. — Мы разобьëм здесь лагерь. Может, поешь с нами и... расскажешь? — Хорошо... — и задрожал крупной дрожью от выходившего наружу шока, а потом сделал то, чего Бродяга никак не ожидал — прижался к нему и уткнул лицо в ключицу. *** Фауст не был полностью слепым: он видел пятна, тени, силуэты, при хорошем освещении мог разглядеть очертания глаз, губ. Он ходил, водя перед собой длинной веткой, но Бродяга замечал, что тот перемещается гораздо увереннее, чем ожидаешь от незрячего. Если быть честным, он, как глава их маленькой группы, боялся, что Фауст станет обузой для них, и сначала совершенно не представлял, что с ним делать: взять в отряд — сильно замедлиться, подвергнуть всех опасности, отвести к ближайшей базе сталкеров — не примут, ещë и убить могут за все грехи Монолита. А оставить его одного Бродяга не мог. Вот не мог — и всë. Совесть не позволяла. Да и жалко было. Он не помнил своего прошлого и потому часто удивлялся, как он со своей жалостливостью умудрился дожить до своих лет. Против логики Бродяга решился взять Фауста на поруки, решил было подставить плечо и вести через всю Зону этого несчастного мужчину, но тот сразу отверг любую помощь. Он сообщил всему отряду, что Монолит испытывает его веру, а значит, ему придется заслужить его расположение, его голос, его покровительство. Не зря же тот послал Бродягу с его отрядом, когда Фауст почти полностью потерял желание жить. Бывшие монолитовцы переглядывались, шептались, но не спорили с ним. Они доверяли Бродяге, и если он решил так, значит Фауст теперь их брат. Фауст не подвëл. Он неплохо передвигался без посторонней помощи, в случае опасности шустро прятался, а однажды непонятно как подстрелил напавшего на него из камышей слепого пса. По вечерам, когда все собирались у костра, он рассказывал истории о былом: про их братство, про их Крепость, про Монолит, что объединял их всех в один сплочëнный коллектив. Трудно было поверить в то, что он говорил, слишком красиво это звучало, чтобы быть правдой, особенно в контрасте с привычной бессердечностью Зоны. Они не верили ему. А он не верил им. Он горячо спорил с ними. Упорно доказывал, что Монолит — не огромный излучатель в недрах зоны, что он существует на самом деле, что он слышит их всех, знает их, и непременно вернëтся к ним. Он, Монолит, избрал Бродягу объединить их, вести их за собой, а Фаусту он доверил поднять их дух, убедить, не позволить сомневаться, не дать уйти. И однажды братья сами стали собираться рядом с Фаустом по вечерам, чтобы послушать его речи. Они признавались друг другу, что, слушая его, становятся чуточку счастливее в этом гиблом холодном месте. Бродяга никогда не присоединялся к его проповедям. Он либо брал винтовку и уходил в дозор, либо сидел поодаль, исподлобья глядя на происходящее, и много думал. И однажды, рано утром, он тихо прошёл мимо спящих вповалку братьев, аккуратно переступая через разбросанные во сне руки, и присел рядом с Фаустом. Фауст свернулся калачиком, подложив под голову сумку, его лицо было необычно расслабленным, без морщинок в уголках глаз, рука сжимала не привычный пистолет, а интересной формы кулон с зелëным кристаллом внутри. Бродяга пару минут сидел, молча глядя на Фауста, и уже было протянул ладонь, чтобы аккуратно потрясти его за плечо, как тот дернул рукой, открыл глаза и приподнял голову. Бродяга мог поклясться, что ничем себя не выдал, но Фауст перевëл на него свой незрячий взгляд и улыбнулся, тепло и ласково. — Это ты, — не спросил, а убеждëнно произнес он тихим голосом. — Доброе утро, Бродяга. Нет, этого не может быть. С такими бельмами на роговицах невозможно узнать человека в утренних сумерках, когда ещё даже толком не рассвело. Как он понял? По запаху, что ли? Говорят, у слепых обостряются все чувства... — Доброе, Фауст. Есть разговор. Отойдëм подальше, чтобы никого не разбудить. Фауст невозмутимо встал, отряхнулся и положил руку на плечо Бродяге. — Веди, командир! Бродяга вздохнул. У Фауста было плоховато с субординацией. Он редко слушался приказов, в основном полагался на своë мнение, и Бродяга часто из-за этого нервничал. Но тут у них и не армия. Фауст теперь свой. Они все друг другу равны, и Бродяга был их лидером согласно общему негласному консенсусу. И Фауст очень привязался к Бродяге. Похоже, что в его системе координат лидер их отряда находился где-то близко к героям, к кумирам, хотя до его ненаглядного Монолита ему ещë очень далеко. Бродяга усмехнулся себе под нос и буркнул: — Пошли, что ли. И они побрели. Фауст ловко перепрыгивал с кочки на кочку, но плечо не отпускал. Они спустились по склону, дошли до болотца и сели на поваленный прогнивший ствол дерева. Бродяга не знал, как подступиться к разговору, а Фауст сидел, повернувшись к нему, со своей излюбленной полуулыбочкой, то ли доброжелательной, то ли просто вежливой, и молча ждал. — Фауст, я хотел бы попросить тебя перестать говорить с братьями о Монолите. Фауст, не переставая вежливо улыбаться, сощурил глаза, и из уголков по щекам побежали мелкие морщинки. Бродяга запнулся. Он никогда не был обаятельным, говорил всегда мало и по делу, а ещë ему трудно было считывать эмоции с лиц. Потому он занервничал от такой невыразительной реакции Фауста. Ему было бы куда легче, если бы проповедник вспылил, замахал руками, полез в драку, в общем, начал проявлять свои чувства более явно. Фауст был не таков. Он всегда держал себя в руках и обдумывал слова перед тем, как высказаться. Только лишь покушение на святость Исполнителя Желаний могло вывести этого мужчину на эмоции, потому Бродяга решил пойти на провокацию: — Монолит отключён, наши братья только пришли в себя после чудовищного пси-воздействия. Мы хотим найти дом, или построить его, хотим найти себя на этом клочке земли в пределах Периметра. А ты... ты всех сбиваешь, путаешь, пытаешься увести зыбкими тропками. Так не пойдëт, Фауст. Братья доверили мне вести их в новый день, нам предстоит многое, и у нас просто нет возможности, и времени нет на все эти сказки! Бродяга нахмурился, засопел, но Фауст по-прежнему миролюбиво смотрел своими незрячими глазами в его сторону и загадочно улыбался. — Ну, скажи уже, что ты понял, и пойдем назад! Но Фауст ничего не сказал. Он протянул Бродяге сжатый кулак и раскрыл его. На его ладони оказался яркий цветок мака. Где и как он нашёл его посреди этих гиблых болот, Бродяга даже не догадывался. Фауст мягко взял его руку и вложил в неё нежное растение. Мак был влажный, покрытый чистой утренней росой, будто Фауст только секунду назад сорвал его, но Бродяга мог поклясться, что никакого цветка они не видели, пока шли сюда. — Посмотри на него. Что ты видишь? — Цветок. Мак. Красивый очень. — А чем он был пару недель назад? — Ну, бутоном, наверное. — А до этого? — Листочками, стебельками, не знаю. Зёрнышком? — Верно. Внутренняя сила зёрнышка позволила ему выпустить корешок и пару листиков. Воля к жизни заставила его искать почву и воду. Он из последних сил старался закрепиться в этой земле и у него вышло. Он выпустил листочки наружу, и что дальше? Дальше предел, тупик. Бродяга недоумевающе поглядел на Фауста и спросил: — Почему же тупик? Что же ему помешает? На это Фауст грустно улыбнулся, наклонил голову и начал втолковывать, словно ребенку: — Представь, что зёрнышко занесло ветром в совсем неподходящее для жизни место. К примеру, под крыльцо дома. Цветок проклюнется и, может, даже немного вытянется. Но он не сможет расти дальше, у него больше нет запасов питательных веществ, чтобы развиваться. Росточек непременно зачахнет без... — Солнца, — закончил Бродяга ровным голосом. — Именно. Без солнца он остался бы кучкой пожухлой травы. А теперь смотри на него, какой он сильный, какой красивый. Бродяга понимал, куда клонит проповедник, и не хотел признавать его доводы, не собирался принимать его мировоззрение, но в глубине души понимал, что Фауст был прав. И Фауст знал это. Он оперся руками о колени, поднял голову вверх и подставил лицо первым лучам утреннего солнца. Его волосы принялись отражать рассветное сияние, из стальных став слегка розоватыми. Фауст протянул ладонь к небу, будто хотел зачерпнуть ещё немного света. — У тебя есть вода и почва, а у меня — солнце. Мы вырастим прекрасное растение, нет, целый сад! И повернулся к Бродяге с широкой улыбкой на лице. На него светило нежное весеннее солнце. Лишь на него одного. В лицо подул тëплый ветерок, принеся с собой запах свежей, обновляющейся природы. Бродяга сидел заворожённый и боялся пошевелиться, чтобы не разрушить этот момент, это тëплое весеннее чудо. В голове зазвучала давно забытая детская песенка: Город улыбается, улыбается. Солнце поднимается, поднимается. Мы на солнечных качелях Прокатиться захотели, Прямо в небо полетели — Вперёд, навстречу солнцу. Бродяга даже схватился за бревно, на котором сидел, будто потерял равновесие — настолько нереально, настолько невыносимо красиво стало все вокруг. А ведь и правда, найти себе дом — лишь половина дела. Нужно обустроить его, защищать его, и жить в согласии — та ещë задачка. Людям нужна вера в чудо, им нужен свет, сияющий из будущего и рассеивающий мрак реальности. Может быть они с Фаустом действительно смогут ужиться, сработаться, воодушевить братьев? Мечта об Убежище для него словно стала в десять раз реальнее и ближе, тяготы больше не пугали, даже наоборот, хотелось смеяться над ними, идти им наперекор, построить Братство всем назло. Фауст мягко погладил оцепеневшего Бродягу по плечу и, улыбаясь своей безумно красивой улыбкой, торжественно произнëс: — Теперь и ты понял. Солнце непременно засияет вновь и даст нам жизнь. Настоящую. Вот увидишь. Мы снова станем счастливы, как раньше, благословлëнные светом Монолита. Потом он легко поднялся на ноги и начал взбираться на холм туда, где был их лагерь. «Счастливы», — словно эхом разносилось в голове у Бродяги. Неужели они и правда были счастливы тогда? Сейчас как никогда хотелось в это верить. А что, вдруг они действительно снова будут счастливы, когда найдут свой дом? А дальше терпением и трудом они свернут горы. Может, вера Фауста в Исполнитель Желаний и счастье для всех — не такая уж глупость? Людям нравится его слушать, люди хотят верить — может, в этом и есть их самое настоящее счастье? Эмоции так сильно переполняли Бродягу, что его начало бросать в жар, а на лице выступили капли пота. Бродяга полез в карман, достать тряпицу, что была у него вместо платка, и пока он вытаскивал еë, на землю упала ещë одна вещь. Гильза от патрона для снайперской винтовки. Бродяга машинально поднял еë и положил себе на ладонь, рядом с цветком. И тут с него словно в один миг сошла дрëма. Воспоминания — настоящие, мрачные, разъедающие словно гниль, настырно хлынули откуда-то из уголка памяти: вспышка света, резкая боль в голове, будто ему прилетело с ноги, и внезапно наступившая звенящая тишина. Он открывает глаза и видит через перекрестье оптического прицела падающего замертво человека. Из экстрактора снайперской винтовки выскакивает гильза, с оглушительным звоном падает и катится к мешкам с песком. Бродяга переводит взгляд с гильзы на бетонный пол и видит трупы. Нескончаемые, лежащие, сидящие, висящие; кровь из ран течёт ручейками и сливается в реку, алую и тëплую, в которой на коленях стоит и сам Бродяга. Сверху, полыхая и оставляя за собой дымный шлейф, проносится военный вертолëт, справа взрывается граната. Небо громыхает и проливает на землю, залитую кровью, ещё больше алого цвета. Так наступил закат Монолита. Говоришь, счастье? Всем и сразу, и чтобы никто не ушёл обиженным? Он резко вскочил с места и крикнул в спину Фаусту: — Все это — ложь! Не пудри мне мозги! Мы найдем своё солнце, и не нужен нам твой свет Монолита! — Бродяга дождался, пока мужчина обернëтся, и яростно добавил: — И ты нам не нужен! И выбросил цветок в болото. Фауст перевëл взгляд туда, куда упал мак, будто не был слепым. С его лица, наконец, сошла та самая чёртова улыбочка. Он мотнул головой, словно не веря в то, что сказал Бродяга, безвольно опустил руки. И неловко переставил ногу с кочки на ветку, которая, конечно же подломилась под ним. Фауст тут же потерял равновесие и покатился кубарем вниз со склона, пока не ударился со всего маху о дерево. Раздался хруст. Бродяга, не помня себя, бросился к нему, раздираемый противоречивыми чувствами и изо всех сил пытавшийся их сейчас отринуть. Фауст лежал, не шевелясь, зажмурившись так, что морщинки в уголках глаз будто прорезали скулы. По штанине начало расползаться пятно крови — надёжное свидетельство открытого перелома. Немой укор Бродяге. Зачем он так с Фаустом? Что на него нашло? Тут-то и накатило жгучее чувство вины. Он склонился над раненым, впервые растерявшись в такой ситуации — настолько выбило его из колеи это странное утро. — Фауст, твоя нога... — Я нужен тебе. — Лежи, я мигом, я сбегаю за помощью... — Я нужен тебе, — повторил Фауст, но Бродяга уже не слышал. Он нëсся к лагерю, чтобы разбудить братьев и найти аптечку. А Фауст лежал и повторял, как заведëнный: — Я нужен тебе, я нужен тебе... И когда Бродяга вновь показался на вершине склона, Фауст грустно улыбнулся и тихо произнëс: — А ты нужен мне..