Убежище

— А как же ты, слепой, один везде ходишь и не убился до сих пор? — с удивлением произнëс молодой полденец, совсем ещë пацан. — Я вот чуть с обрыва сегодня не навернулся, хоть и вижу прекрасно. — Зона — мои глаза. Она шепчет, подсказывает, направляет. Прислушайся к ней. Зона добра к тем, кто любит еë, и всегда поможет, если попросить. Дитя Монолита, она хочет, чтобы мы познали Его замысел. Когда ты научишься видеть еë глазами, ты прозреешь по-настоящему, — уверенно ответил Фауст ошеломлëнному парню. — Вот он, вот, метеор! Видали? Пролетел и исчез! — воскликнул полденец с жутким шрамом на лице. — И я увидел! Как лента небо полоснул! Пока все принялись всматриваться в небо, паренек не унимался: — Фауст, а что Монолит? Правду говорят, он с неба упал? Фауст, устроившийся лëжа на собственной куртке, приподнялся на руках и сел. Его извивающаяся тень, отбрасываемая пляшущим костром, легла на братьев, находящихся рядом, и все взгляды, прежде направленные в звëздное небо, одновременно обратились на проповедника. Фауст втянул носом душистый ночной воздух, окинул полденцев рассеянным несфокусированным взглядом, словно вопрос застал его врасплох, но подобрался и едко усмехнулся: — Кто сказал тебе об этом? Юноша занервничал, пожал плечами и неопределëнно провëл рукой, указывая на всех окружающих его мужчин: — Да так, ходят слухи. Только Дубному не говори, что я спрашивал. — Бродяга не велел мне об этом рассказывать. — Фауст, расскажи! Ну расскажи! — донеслось со всех сторон. Фауст медленно поднялся на ноги, повернулся лицом к костру и, без всякого выражения, будто нехотя, заговорил: — Хотите узнать, как появился Монолит? Лучше спросите себя, почему он появился. Прямо как мы сейчас, люди из века в век смотрели вверх, в холодное, безразличное ничто. Зачем? В ужасе перед вселенским хаосом, наверное. Блуждали взглядом среди созвездий, угадывали в эфемерных знаках природы ложные знамения. Одни искали в небе всемогущее существо, эдакого абстрактного всепрощающего родителя; другим хотелось верить, что гигантские светила, планеты и астероиды могут предопределить судьбу крошечной точки в пространстве, именуемой человеком. Или вот: сотни поколений сидели у огня в ночной тиши и ждали, пока среди россыпи звëзд не промелькнëт единственный слабый росчерк. Глядели и ждали, чтобы изменить свою судьбу, загадать самое сокровенное, заветное желание. Разве могли они знать, что на рубеже тысячелетий один такой падающий осколок, дитя звëзд, в отличие от прочих, не сгорит в вышине, не сгинет в бескрайних лесах. Что будет он крепче алмаза, ярче рассвета, потому, что Он — дар всеобъемлющего космического разума, который был послан к объятому страхом и охваченному сомнениями человечеству, чтобы донести свою вселенскую, незыблемую истину и успокоить мечущиеся в страхе перед неизвестностью сердца. Фауст резко умолк, слушая редкие вдохи замерших полденцев, некоторое время стоял, водя кончиками пальцев по хвое на ветке сосны, в конце концов сморгнул и продолжил: — Он дарил нам веру и уверенность. Наше счастье было целью, а цель была счастьем. Он и был тем самым единым Богом, истинным и реальным. Они постоянно пытаются убедить меня, что он мëртв. Да разве можно убить бога? — голос Фауста от слова к слову становился всë грустнее и тише, и сам он будто обессилел. Потом замолк и сидел ссутулившись, не шевелясь. Улыбнулся механически, как-то ожесточëнно рубанул ладонью воздух перед собой, тихо добавив: — Монолит предали дети его, но они ещë вернутся к нему. Он ждëт меня, верного слугу, он зовёт меня ночами, просит помочь, и я не подведу. Порыв свежего летнего ветра качнул ветви деревьев, сомкнув их над головой, сокрыв звëзды. Запахло дождëм. — Я до сих пор помню его голос, — грустно, со вздохом протянул мужчина, сидевший совсем рядом с костром по правую руку от Фауста. — Ничего больше не помню, только голос. Всегда сильнее всего на свете хотел услышать его снова, даже теперь мне часто снится. Только почему же он был такой жестокий, наш Монолит? — Потому, что и не было его! Это просто обман, ловушка для идиотов, наведëнная иллюзия. За всем этим стояли жестокие люди, Синяй, — издалека выкрикнул Броня, оттолкнулся от камня, о который протирал спину, и подошëл ближе к костру. — А ты, Фауст, забыл, что Бродяга запретил тебе морочить голову новичкам? — Видит Монолит, не я пришëл к ним, а они ко мне. И они вправе знать о нашем прошлом, а Бродяга не вправе прошлое скрывать. — Мы просто хотим знать о себе больше, Броня. Фауст помнит. Что плохого в том, что он рассказывает нам? Братья загомонили, защищая проповедника. Дегтярëв заметил множество новых лиц, которые присоединились к «Полудню» за то время, пока он был в Припяти. Полденцы выглядели гораздо лучше, чем он запомнил. Среди них не было ни раненых, ни больных, все были чисто вымыты и выбриты. Об их прошлом напоминала только форменная одежда и легкая растерянность во взгляде и движениях. Мотыльки порхали вокруг огня, то и дело взвиваясь вверх в потоках горячего воздуха. Майор смотрел издалека, не подходя к костру. Он пришел на Дикий остров по крышам вагонов ржавого товарняка со стороны кордона, куда его из Припяти привëл Гарик, и ожидал встретить полденцев на берегу. Он был очень удивлëн, что на посту никого не оказалось, даже по крыше базы не ходил туда-сюда неизменный часовой. Сердце сжала тревога. Что же могло случиться такого, что все покинули позиции? В ночном лесу майор заметил проблески огня. Пойдя по тропе меж сосен, он вышел к аномалии, которая мерцала среди вывороченных гранитных валунов, а дальше, метрах в двухстах, он увидел костëр и услышал голоса. Пятнадцать человек сидели вокруг огня и безмолвно внимали словам мужчины, жëстко и болезненно, словно кровь из горла, выплëвывающего слова. И слова эти гулко отзывались в голове. Фауст. Беспечные полденцы слетелись к огню, побросав позиции, чтобы послушать его сказки. Мотыльки. Майор уставился на старую, измятую картонную папку в его руке. Привычная вещь на Большой земле, да и в Зоне таких немало, однако конкретно эта была особенной. Она несла в себе боль и ужас. То самое, о чëм хотелось кричать во всю глотку, и одновременно не дать узнать никогда и никому. Сжечь и постараться забыть. Но Зона никогда не позволит. Она припоминает людям все страдания и муки, что породили еë такую, искалеченную, озлобленную, горящую внутри и сжигающую всех, кто дерзнёт иметь с ней дело. Все те, кто ещë жив, душой ли, телом — уже обречены и скоро сгорят. Глупые мотыльки. Тоска Фауста словно передалась и ему тоже. Дегтярëв неловким движением достал из нагрудного кармана сигарету и дешëвую зажигалку, несколько раз пытался затянуться от гаснущего на ветру огонька. Майор никогда не курил и нещадно боролся с курящими вокруг себя. А потом, чудом выбравшись из лаборатории X-8, мелко дрожа и спотыкаясь, увидел рядом с убитым зомби выпавшую из кармана пачку «Беломора». Он подобрал еë, пялился с минуту на то, как дешëвые, без фильтра, сигареты болтаются в трясущихся руках, залез в карман куртки трупа и выудил коробок спичек. Он помнил, как нервно чиркал о бок коробка, ломал тонкие хрупкие спички, затягивался о гаснущий на ветру огонëк и почему-то жутко боялся выронить сигарету из дрожащих губ и прожечь документы, хотя те лежали в рюкзаке. И теперь — вот, затяжка за затяжкой, сигарета за сигаретой. После Припяти. После Х-8. После Зоны. Она отомстит. За то, что люди делали, укрытые еë безмолвными, отчуждëнными пространствами, за то, что пользовались ею, творя жуткое, ни с чем не сравнимое зло, раздвигая все мыслимые и немыслимые пределы бесчеловечности. Майор до этой командировки не представлял, что может испытывать такое глубокое сожаление, такой жгучий стыд за чужие ошибки. Он иррационально ощущал свою личную ответственность за произошедшее перед всеми этими людьми, землëй, родным городом, и очень не хотел покидать Зону, хотя и должен был. Операция «Фарватер» полностью провалена по каким-то абсолютно банальным, нелепым причинам, о которых и думать было смешно после всех кошмаров, которые он здесь пережил. Стрелок, который свалился на военных как кирпич на голову, окончательно деморализовал весь штаб: он был жесток и логичен в своих доводах, ставящих в невыгодном свете всë командование, затеявшее эту обречëнную операцию. Эту, и предыдущую, и все те, что дерзнëт провернуть. Зона сожжëт всех. Дегтярëв наотрез отказался эвакуироваться, пока не навестит Бродягу. Очень вероятно, что сегодня он увидит его в последний раз. Даже если когда-нибудь майор и вернëтся в Зону, Бродяги уже может и не быть в живых, как и всех остальных полденцев. Невыносимая тоска сжала горло, и Фауст, будто бы что-то почуяв, внезапно и быстро перевëл бесцветный взгляд прямо на Дегтярëва, хотя никто до сих пор не заметил его во тьме, среди веток деревьев. Папка прожгла руку. «Объект 122 с имплементированными возможностями контролëра. Лидер отряда специальных операций особого риска. Идеологический инструктор военизированных формирований Проекта Х». Дëготь искренне и горячо желал счастья Бродяге — своему подопечному, своему другу, но он должен знать правду о Фаусте, какой бы душераздирающей она ни была. Майор досадливо сжал зубы: Бродяге будет больно; а самое отвратительное, грызущее его совесть было то, что во всей этой паскудной ситуации был отчасти виноват и он сам. Вовремя не предупредил, не одёрнул. Теперь Бродяга больше не являлся единоличным лидером в умах братьев: Фауст явно и охотно тянул одеяло на себя, используя свои нечеловеческие способности, вползая в умы и сердца несчастных, потерявших себя монолитовцев. Давал им сладкие, но ложные надежды на грядущее счастье, преследуя одному ему известные цели. Наполненный решимостью прекратить это, Дегтярëв оттолкнулся от ствола дерева и, хлестаемый ветками, выбрался на тропу, ведущую к Убежищу. На базе всë шло неплохо. Много новых лиц, много перемен. В насосной открыли медотсек, появилась столовая. Дегтярëв с радостью узнал, что Хорс теперь владеет своей мастерской и, кажется, его дела идут в гору. Тихий пожаловался майору на нехватку продовольствия, бытовых предметов, патронов и медицинских принадлежностей, но тот уже налаживал контакты со сталкерами, чтобы это изменить. Морж и Джампер хвастались какими-то новыми, найденными во время рабочей смены на станции переработки отходов винтовками. От Дубного майор узнал, что Бродяга как раз ушел туда, чтобы посмотреть, как идут дела. Потихоньку вернулись из леса братья. Майор поужинал с ними, выпил чаю, болтал с полденцами до часу ночи. И так хорошо стало, так уютно, и спать совсем не хотелось. Он оставил папку у Бродяги в ящике стола и вышел покурить. Ноги сами понесли его на вышку. Майор прошел по лестнице вверх, облокотился на перила и принялся осматривать окрестности. На горизонте сверкнула молния, а через несколько долгих секунд донëсся рокот. Костëр в роще потух, из густых сосновых крон доносился лишь крик филина и гул аномалии. На щëку упала робкая первая капля дождя, а за ней и другая, но майору не хотелось уходить из этой ласковой летней ночи в сырые подземелья базы «Полудня». Он скользнул взглядом по качающимся верхушкам деревьев, по крыше лодочной станции, увидел берег. Полденцы стояли на посту у обрыва, откуда была видна станция переработки отходов с едва горящими тусклыми окнами. Бродяга где-то там, тяжëлой поступью ходит между братьев, спорит, убеждает. Заботится. Что с ним будет дальше? Как же не хочется бросать его здесь! Майор перебирал чувства, нахлынувшие на него в этот момент, и иррациональное чувство вины за свою беспомощность перед всей этой ситуацией было не самым сильным из них. Бродяга никогда не согласится уйти с ним на Большую. Чëртов остров, чëртово «О-Сознание», чертова Зона! — В прошлый раз ты появился, чтобы забрать его у меня, — словно в ответ на его мысли донеслось из-за спины. Дëготь резко обернулся, шагнул к антенне и заглянул за угол. Из темноты на него уставились бесцветные слепые глаза. Фауст сидел на полу, прислонившись спиной к бетону, обхватив себя руками, впившись пальцами в рëбра так сильно, что побледневшие костяшки были видны даже в темноте. Он перевëл взгляд вдаль и тяжело добавил, — а сейчас ты хочешь забрать и его душу. Крупные капли дождя уже не вполсилы, а всерьëз заколотили по крыше, по лицу Фауста, стекая вниз по бороздкам морщин в уголках глаз. Майор пару секунд стоял в растерянности, не зная, что ответить, нахмурился и скрестил руки на груди: — Не разжалобил. В голове сразу возникли воспоминания об учебке, о словесных воздействиях и манипуляциях, о противодействии психологическим приемам, майор собрался и напрягся, готовясь к тому, что Фауст полезет ему в голову. — Я пришëл, чтобы предупредить его, раз не смогу его уберечь от вреда. И снова попробую уговорить его уйти со мной. Фауст подскочил с земли, сжав кулаки: — Уберечь от вреда? Это говорит тот, кто пытался угробить его, поманив с собой в Припять? Это я уберëг его тогда от тебя, и это стоило мне всего. Место Бродяги — здесь, с братьями. Зачем ты постоянно пытаешься это изменить? Катись к чертям, уходи из Зоны, как и собирался! — Зоне не так-то просто будет от меня избавиться. Двадцать с лишним лет назад, когда я был ребенком, она уже попыталась это сделать. Нас эвакуировали из Припяти, но гляди, я вернулся ей назло. И знаешь, что? Если Бродяга не уйдëт со мной, я вернусь сюда ещë раз, чтобы лично убедиться, что ты держишься от него подальше. И если я увижу, что ты снова на Бродягу, либо на кого-то ещë воздействуешь своими контролëрскими штучками, клянусь, лаборатория под Агропромом тебе раем покажется. Ты понял меня? Фауст схватил его за плечи, сжал пальцы до хруста. Дождь разошëлся не на шутку и хлестал, смешиваясь с наворачивающимися на глаза проповедника слезами досады, заставляя отросшие волосы лезть в лицо. Оскалившись в бешенстве, тот прорычал в лицо майору: — Не угрожай мне, сталкер. Монолит выбрал Бродягу для великих деяний, а значит, я буду рядом с ним. Пусть он пока этого не понимает, я смогу убедить. Я исполню Его волю, как делал это всегда, потому, что я — голос Монолита, был, есть и буду! Дегтярëв всем телом почувствовал наплывающую духоту. В глазах замерцали вспышки света, а зрение по краям начало тонуть во тьме. Майор оскалился в яростной улыбке, ожидая, что придëтся отчаянно сопротивляться, бороться с собой и Фаустом в себе, но больше ничего не произошло. Две таблетки пси-блокады, принятые им заранее, перед приходом на остров, сделали своë дело. Дегтярëв ухватился за запястье Фауста, одним резким усилием выкрутил ему руку и прижал грудью к стене. — Мой пси-иммунитет посильнее будет, потому не разыгрывай спектакль, проповедник. Никогда не поверю в эту чушь. Исполнял волю Монолита, говоришь? — брезгливо прорычал майор в ухо Фаусту, резко развернул его к себе лицом и выдернул у того из-за пазухи кулон с кристаллом внутри. Фауст попытался выхватить его у Дегтярëва, на что получил лбом в переносицу, зашипел и осел на землю, держась рукой за нос. Глядя сверху вниз на залитое кровью и слезами лицо, майор поболтал в воздухе кулоном и бросил его Фаусту на колени, процедив: — Эту штуку дало тебе «О-Сознание», чтобы ты всегда мог получать свежие указания. Ты посылал на смерть людей по приказу кучки отморозков, которые прикрывали этими несчастными свои трусливые задницы. — Да пойми же ты: все они, даже учëные, исполняли волю Монолита и были частью замысла! — Да что ты за придурок такой, Фауст? Не могу поверить, что ты говоришь это на полном серьëзе! Тебе когда мозги рихтовали, что-то задели? Фауст молчал, глубоко дыша. Его незрячие глаза ощупывали майора, словно тот разглядел что-то новое, доселе в нëм, Дегтярëве, сокрытое. Наконец он выдохнул, успокоившись, тихо усмехнулся и произнëс: — Есть во мне такой изъян — я нетерпелив. Неосознанно пытаюсь торопить события, давить на людей. Вот и теперь. Но цветок не заставишь вырасти за час. Нужно время. Зона отметила тебя, теперь я это ясно вижу. Ты заглянул в еë сердце, ты вернëшься к ней уже очень скоро, научишься слышать, она прорастëт в тебе и откроет свои тайны. И ты всë поймëшь. Майор некоторое время ошеломлëнно смотрел на Фауста, потом со вздохом пробежался глазами по ночному лесу внизу, сплюнул себе под ноги и в последний раз бросил на лежащего проповедника полный презрения взгляд. Бесполезно. Необратимо. Он спускался по лестнице вниз, ловя спиной тяжелое, давящее молчание Фауста, и ему стало не по себе. Чëрт возьми, сколько же судеб пустило под откос «О-Сознание» за каких-то пять лет. Фауст, сидящий там, наверху, раздираемый гневом и глухой тоской, пытающийся найти себя в новой действительности и терпящий неудачу за неудачей — наверное, апофеоз всего того, что учëные могли сделать с человеком, сломав его, искалечив тело. Майор сжал пальцами переносицу. Нельзя, нельзя жалеть Фауста! По его вине лились реки крови. Но, с другой стороны, эти реки проливали все те же люди, которые сейчас мирно спят в Убежище, которым повезло хотя бы прийти в себя, в отличие от него. Он один из немногих, кто пережил те мерзкие эксперименты, которые тут проводили над людьми. Стоит ли удивляться, что после такого он тронулся умом? Майор быстро сбежал вниз по бетонному откосу и спрыгнул к часовому. На молчаливый вопрос тот кивнул: — Он вернулся. К себе пошëл. Уверенности исполнить то, за чем он пришëл, не прибавилось ни капли. Дегтярëв заглянул в помещение, где между пустых ящиков и двухэтажных коек Бродяга обустроил себе угол. Среди шестерых спящих полденцев и гор хлама командира не обнаружилось, зато ящик стола, куда Дëготь положил папку, был открыт и пуст. Майор вышел, оглянулся вокруг и пошëл на удачу туда, где сегодня ещë не был — вверх по лестнице, мимо насосной. Он проскользнул через тесные ряды стеллажей, заваленных барахлом, заглянул в технические помещения, но удача улыбнулась ему лишь в самом дальнем закутке, у коллекторов. Бродяга сидел на краю бетонного резервуара, в котором булькал, разбрызгивая вокруг кислоту, «кисель». Кругом были разбросаны бумаги, папка лежала тут же, пустая. Бродяга одну страницу за другой кидал вниз, и те, чернея и скручиваясь, навсегда исчезали в аномалии, унося с собой в небытие мрачные свидетельства страданий людей, последнюю память о многих из них. Бродяга обернулся на вошедшего, и майор обнаружил, что лицо полденца блестело от слëз, на губах застыла судорожная улыбка. Очередное досье очередного подопытного полетело вниз. В руках у него осталась лишь одна страница, именованная «Объект 122». С фотографии на листе растерянными глазами смотрел Фауст. Дегтярëв замер перед Бродягой, ожидая его действий, но тот оставался на месте, разглядывая фотографию, тупо, автоматически читая слова, смысл которых разум больше не хотел принимать. Он повернулся к майору и глупо усмехнулся: — Знаешь, Дëготь, я часто сомневался в правильности своего пути после того, как пришëл в себя на крыше атомной станции. Боец без прошлого и будущего, ничего не умею, кроме меткой стрельбы. И вокруг меня ещë десятки таких же неприкаянных, презренных, жмутся ко мне, тянутся, ждут от меня откровения, как жить дальше. Мне бы кто сказал. Я так боялся подвести их. А он помог мне увериться в правильности моих действий, найти силы, чтобы двигаться вперëд. Я даже имел глупость думать, что стал абсолютно счастливым человеком, идиот. И он оказался такой же ловушкой, как и Монолит. Чувствую себя, как пчела, увязшая в смоле. Сбывающиеся желания — это ловушка, Дëготь, расставленная для таких тупиц, как я. И Дикий остров — тоже ловушка для нас всех. Просто место, где мы ждëм свой черëд, чтобы умереть. Сказав это, Бродяга разразился смехом, жëстким, как наждачная бумага, скрипом когтей по стеклу отдающимся в душе майора. В тысячный раз он ощутил тупую беспомощность, снова и снова чувствовал, как злость и стыд за чужие преступления прожигают его нутро. И опять не нашлось никаких правильных слов. Майор, словно бродя по минному полю, аккуратно подбирал слова, твëрдостью голоса пытаясь придать им хоть какую-то убедительность: — Бродяга, ты не прав. То, что сделано — непоправимо, да. Все, что вы пережили — чудовищно. Но жизнь-то не стоит на месте, да и твои усилия не прошли даром: я видел полденцев, они всем довольны и рады, что ты привëл их сюда. И бытовые трудности преодолевают с лëгким сердцем, сказали, что уверены в тебе, ничего не боятся с таким лидером. Майор говорил, но не был уверен, что Бродяга его слышит. Тот нахмурил брови и прикрыл глаза, вспоминая что-то, и тихо заговорил: — В голове крутится слово: я не помню, что оно означает, но почему-то точно уверен, что оно подходящее. «Чистилище». Пока тебя не было, я нашëл двух бывших монолитовцев. Один из них попал в плен к бандитам, его запытали до полусмерти, он лишился руки. Другой был изодран мутантами и едва выкарабкался. Они не захотели идти со мной, Дëготь. И сейчас я понимаю, что они были чертовски правы: то, что я могу им предложить — это не жизнь. Это в десятки раз хуже смерти. Жить, зная, что больше тебе не на что надеяться, потихоньку гнить от радиации и ядовитых испарений, а больше никуда не деться. Майор присел перед ним и взял его за плечи. Бродяга распахнул глаза, всë ещë судорожно сжимая в руках досье Фауста, но выронил его из рук и изо всех сил прижался к майору, крепко сжав пальцами плотную ткань комбинезона. — Саша, Сашка… Он уткнулся лицом майору в плечо и шептал: — Почему счастье не может быть беззаветным, совершенным, Саш? Почему он не мог быть просто обычным бойцом Монолита, братом, человеком? Кругом подвох, обман и боль, сплошная боль… И смерть кругом, а я бессилен против неë. Дегтярëв отстранил его от себя и прикоснулся пальцами к губам Бродяги, заставив того замолчать. — Не смей так говорить! Я сегодня твëрдо решил: улажу все свои дела на Большой земле, вернусь и буду помогать. Вместе с тобой мы быстро превратим это место из Чистилища в Убежище. Отставить уныние! Всë плохое когда-нибудь пройдëт, и эти твои мысли — тоже! Показалось, или взгляд Бродяги чуть потеплел? Как же захотелось сейчас майору убрать пальцы и заменить их своими губами. Дегтярев вспомнил чистый, открытый взгляд добрых глаз Бродяги при их первой встрече. Взгляд, в который он влюбился в тот же миг, бесповоротно, безнадежно. А потом глухой стеной между ними встал Фауст. Дегтярëв опустил пальцы и с трудом оторвал взгляд от красивых, выразительных губ. Когда он шел сюда, на Остров, он легко выстраивал в голове идеальный сюжет: вот он рассказывает Бродяге о Фаусте, показывает документы, вот умоляет его полететь с ним на Большую, и Бродяга соглашается. В его глупых фантазиях все выглядело красиво и просто: лидер полденцев между его братьями и ним, Дëгтем, непременно должен был выбрать его. Его, который собирал на Фауста компромат, лелея в голове эгоистичное желание обладать Бродягой. Его, который полночи удовлетворял Ковальского ради того, чтобы попасть сюда, чтобы военные отложили эвакуацию еще на день. А теперь он смотрит на потерянного, страдающего полденца, и думает лишь о том, как поцеловать его. Даëт какие-то фальшивые надежды, как таблетку обезболивающего, не устраняя причин болезни. Уже тошнит от самого себя. Лёгкие крылья его фантазии рассыпались пеплом, наткнувшись на полыхающее пожарище внутри Бродяги. Хотелось бы думать, что это Фауст покопался у него, Дëгтя, в голове, сбил с пути, лишил цели. Но была ли она, эта цель? Или цель была лишь в том, чтобы её достичь? Когда майор засыпал на ящиках, подложив под голову рюкзак вместо подушки, он пытался убедить себя, что поступил верно. И молился, чтобы Бродяга правильно распорядился всей информацией, ведь у него нет возможности это проконтролировать: завтра они будут прорываться к центру Припяти, забрав с собой Стрелка и огромное количество ценных документов и данных, чтобы мир узнал обо всëм как можно скорее. А потом, может, через месяц, может — год, он вернется сюда, и Бродяга будет ждать, живой, — он уверен. Майор даже улыбнулся. Его связи на Большой и труд полденцев сделают это место лучшим во всей Зоне. А Бродяга придёт в себя, он сильный и со всеми своими демонами справится. И, может, тогда у майора будет шанс… Легкие мотыльки его фантазий снова запорхали где-то в животе, и Дегтярëв, почти счастливый, скоро уснул. *** Фауст, склонив голову, стоял на коленях в центре широкой вентиляционной шахты. Бледный лунный свет, лившийся сквозь верхнюю решетку, подчëркивал его острые черты, грани, сейчас казалось, будто он весь будто состоял из углов. Бродяга хоть и запретил себе думать о том, как порой восхитителен бывает Фауст, невольно замедлил шаг, а вскоре и совсем остановился, залюбовавшись. Взгляд, одергиваемый усилием воли, то и дело непослушно соскальзывал с лица проповедника на его руки, плечи, талию, по отдельности непримечательные, но вместе слагавшие легко узнаваемый и такой притягательный силуэт, что сводило судорогой горло. Бродяга уже не первый раз был здесь, в этом одиноком сыром месте, которое Фауст избрал своим пристанищем после их последнего вечера под станцией. Тогда Бродяга одним единственным словом вырвал из себя кусок души: «Уходи». Фауст больше не появлялся в Убежище, нашëл себе приют в огромном коллекторе, конец которого обрушился в заполненную аномалиями пещеру. Братья рассказывали, где теперь обитает Фауст, а Бродяга делал вид, что не слышит. Он запретил полденцам навещать проповедника, однако сам приходил сюда, пока того не было. Приходил и сидел в тишине, уткнувшись лицом в его одежду, потому что хотел убедиться: всë, что происходило с ним — было мороком, иллюзией, туманом сознания. И ведь до сегодняшнего дня он ничего толком о нëм не знал. «Объект 122 с привитыми способностями контролера». Это объясняло многое из того, что произошло с ними. Но не объясняло огромную зияющую дыру в его душе. С уходом Фауста должно было стать легче. Не стало. Как же слепо он полюбил… Бродяга ещё раз посмотрел на страницу, с которой потерянно и жалко смотрели тëмные глаза. Он мотнул головой, пытаясь выбросить из головы лишние мысли, подошëл ко входу, и Фауст, услышав шаги, открыл глаза и быстро перевëл взгляд в его сторону. Поднявшись с колен, медленно, неуверенно он подошëл к решетке и мягко положил на неë ладонь. Дверь неслышно распахнулась. Они оба стояли, неподвижные, напряжëнные, словно толстые, ржавые прутья все еще были между ними. Бродяга в протянутой руке комкал лист, Фауст с болью смотрел то на него, то на Бродягу. — Ты должен уйти с острова. — Я не уйду. — Я не могу заставить тебя. Тебе ничего не стоит применить ко мне свои способности, но если в тебе есть хоть капля совести, ты уйдëшь. Хотя какая совесть может быть у контролëра? Фауст отшатнулся, мучительно скривившись, прикрыв глаза. — Я — не чудовище, Бродяга! — Ты — хуже. Ты влез ко мне в голову и манипулировал мною, ты подделал мои чувства! — Они настоящие! И мои — тоже! — Враньë! — Бродяга бросил ему под ноги страницу из досье. — Ты просто использовал меня, чтобы забить моим людям головы своим бредом про чëртов Монолит! Твои хозяева дали тебе такой приказ? Как и тысячи других, которые ты выполнял с удовольствием, обрекая людей на смерть? Бродяга схватил Фауста за ворот футболки, порвав застиранную, ветхую ткань в нескольких местах. Как всегда, каждое прикосновение к нему вызывало огненный смерч в груди, но в этот раз гнев отгонял лишние чувства. Он встряхнул Фауста, и тот попятился, пока не уперся спиной в стену. Тогда Бродяга отпустил одежду и вцепился пальцами в горло: — Ты — отродье зла, как и твой чёртов Монолит! — он тряхнул Фауста, приложив затылком о бетон. — Я проклинаю тот день, когда нашел тебя! Нужно было утопить тебя как бешеного пса! Под пальцами сумасшедший пульс, грудь проповедника разрывают судорожные и бесполезные вздохи, но Фауст не делает ровно никаких попыток вырваться, лишь печально улыбается. — Я люблю тебя, — одними губами. Гнев становится ещë сильнее, руки сжимаются крепче. Ярость застилает глаза, Бродяга уже едва различает затуманенный взгляд невидящих глаз, всë ещë не сошедшую с лица грустную улыбку. — Заткнись! — Ты нужен мне. В попытках забыть только что сказанное Фаустом, он не сразу осознал, что тот больше не шевелил губами — его голос разносился эхом прямо у него в голове. Пальцы свело судорогой. Бродяга попытался разжать их, но не выходило, он терял контроль над своими действиями, и его объял дикий страх. Веки Фауста начали смыкаться, а тело — тяжелеть, и тогда в голове у Бродяги послышался хриплый, незнакомый голос, который становился громче и громче: «Тоже не спится? Сегодня начнëм пораньше. Будем изучать реакцию твоего мозга на метафоры и образы. Ведь способность к эмпатии и концептуальному мышлению — это то, что отличает нас от животных. А тебя — от остальных мутантов». Яркий свет, мерцающая ртутная лампа без плафона пронеслась перед глазами, оставляя на сетчатке угасающий шлейф. Во рту трубки, руки привязаны, его быстро везут на каталке, бледные пятна безразличных лиц что-то говорят, но смысл их вязнет в парализованном, одурманенном мозгу. «Смотреть ни в даль, ни в прошлое не надо, лишь в настоящем счастье и отрада…» Откуда он знает эти строки? Ощущение шершавой фанеры под пальцами — старая, обломанная с угла парта, книга перед ним, монотонный голос учителя. Так хочется спать. Голова клонится вперëд и падает на пожелтевшие страницы, но он тут же подхватывается: где Фауст? «Мутант не может любить и быть любимым?» Кот-баюн соскальзывает с нагретой солнцем крыши, шипит, гнëт спину дугой и убегает внутрь ржавого, заваленного рухлядью гаража. Он бежит за ним. Внутри оклеенные постерами стены, лица, глядящие с них, пронзают тяжëлым взглядом обведëнных чëрным глаз. Дым сигареты, щелчок клавиши магнитофона, звуки гитарных струн, хриплый тихий голос отдает щемящей тоской: «Но забыли капитана два военных корабля, Потеряли свой фарватеp и не помнят, где их цель. И осталась в их мозгах только сила и тоска, Непонятная свобода обручем сдавила грудь, И не ясно, что им делать — или плыть, или тонуть. Корабли без капитанов, капитан без корабля Надо заново придумать некий смысл бытия. Нафига?» Темнота, колючая проволока, военный, ухмыляясь, прячет деньги в карман и подталкивает его в едва приоткрытую брешь в заборе. «Удачной охоты, сталкер». Чьи это воспоминания? Вокруг в ночи шепчутся и сгущаются тени, смыкаясь, сливаясь в кромешную мглу, образуя тëмные чертоги, через которые он продирается, потерянный и слепой, блуждая, нащупывая путь в новый, неизведанный мир, раздираемый чужой силой, которая затапливает, утаскивает навстречу судьбе… Рука, покрытая шрамами, напряжëнная, чья она? Чье это лицо? Бродяга пришëл в себя, стоя на коленях на полу, сгорбленный и дрожащий, вцепившись в руку лежащего без чувств Фауста. Не сразу до него дошло, что это явь, а не тëмный, обволакивающий мозг бред, который рассеялся только сейчас. Бродяга принялся перебирать рассыпанные в памяти, как бусины, воспоминания о том, что происходило с ним последние несколько минут, усилием воли отделил свои галлюцинации от реальных событий, и тогда ужас от содеянного, словно пуля, вломился ему в грудь: он обхватил плечи проповедника руками и попытался его приподнять, но голова лишь безвольно повисла, а потом и всë тело, скользнув в руках, сползло на пол. Нет. Нет! В голове — звенящая пустота, по позвоночнику — будто разряды тока. Он не хотел! Тут же вспомнил, как называл Фауста чудовищем, а потом… Да что же это, ещë можно что-то сделать! Бродяга приложил ухо к груди и со стоном облегчения выдохнул: сердце билось ровно и сильно. Он обнял его лицо ладонями и прижался лбом, с радостью ощущая щекотливое дыхание на своих губах. Ресницы задрожали, приоткрылись, и Бродяга принялся, как раньше, целовать его глаза. Мог бы вечность так делать. Губы Фауста выдохнули: — Я люблю тебя… Бродяга приподнял его с холодного бетона, накрепко прижал к себе, зажмурившись, уткнувшись губами в скулу: — Скажи ещë раз. Скажи так, чтобы я тебе поверил, Фауст. — Люблю тебя, люблю больше всего на свете. Он отчаянно сжимал пальцы на коже проповедника, волна нежности затапливала его так мощно, что сбивалось дыхание. — Убеди меня, что это всë — не галлюцинация, не бред. Скажи, что ты не воздействовал на меня, соври мне, черт тебя подери! — Я воздействовал на тебя. Я так боялся, что стану тебе не нужен, а потом испугался, что потеряю тебя. Бродяга обреченно усмехнулся: как же они увязли друг в друге… Вросли друг в друга и камнем идут на дно. Фауст, конечно, выплывет, а вот он обречëн. Бродяга целовал его жестко, изливая на Фауста всю свою боль, кусая до крови, впечатывая поцелуи, будто хотел слиться с ним, но вскоре остановился, болезненно оторвался от его губ и уткнулся ему в ключицу. — Я как будто на грани сна и не могу понять, проснулся или нет. Реально это всë, или ты внушаешь мне свою реальность? Я так больше не могу, я не выдержу. Зачем ты ворвался в мою жизнь? Неужели без тебя всë было недостаточно плохо? — Посмотри сюда. Ты во всëм прав, Бродяга. Ты ещë будешь счастлив. Без меня. Я больше не коснусь тебя ни телом, ни разумом, не посмею. Пусть Монолит решает твою судьбу. Просто продолжай жить и делать дело, которое начал, ты нужен братьям, без тебя им не жить. Пообещай мне. Бродяга, встревоженно выслушавший слова проповедника, механически кивнул, и Фауст стиснул в дрожащих пальцах его голову, прижимаясь губами к виску, закрыв глаза. Бродяга почувствовал любовь, такую небывалую и всепоглощающую, что потерял ощущение тела, будто воспарил высоко над землëй. И тут же начал падать вниз. Он резко дëрнулся, но Фауст крепко обхватил его руками, не давая шевельнуться. Не понимая, в чëм дело, но уже догадываясь, Бродяга отстранился, чтобы заглянуть в глаза своему любимому и увидел в них слëзы. Он резко замотал головой, хотел выкрикнуть твëрдое «Нет!» и не смог даже разлепить губы. Силы начали покидать его, и уже на грани сознания и беспамятства он услышал тихое «Прости. Прощай». Бродяга открыл глаза, когда услышал шум голосов вокруг. Над ним склонился Слава Портной, их бессменный медик, и внимательно вгляделся в лицо. — Последи за фонариком, вот так. Помнишь, как тебя зовут? — Б-Бродяга… — Отлично! Расскажи, что помнишь до того, как отключился. — Шëл со станции, пришел сюда, потом… потом… Что потом случилось? — Тебя нашел в коллекторе Фауст, говорит, ты поскользнулся на краю резервуара и упал, головой ударился, — Портной хмуро махнул рукой на худого бледного мужчину с печальными слепыми глазами, стоящего поодаль. Его лицо казалось одновременно знакомым, а вроде и не мог припомнить ничего, с ним связанного. Взгляд соскользнул на шею, на которой алели кровоподтëки, на разбитый нос, окровавленые губы. Полденцы растерянно смотрели то на него, то на Бродягу. Что произошло? В памяти дыра размером с пропасть. Лишь неясные вспышки видений и фраз словно из другой жизни другого человека, к нему не имеющих никакого отношения. Видимо, и правда приложился головой. К горлу подкатила тошнота, но в целом он чувствовал себя не так уж и паршиво. — На тебе ни царапины, даже шишки нет. Будем надеяться, что ты легко отделался, — Портной похлопал его по руке, — Постарайся уснуть и выспись, нам всем завтра нижний склад разбирать, а без тебя — никак. Медик выпроводил из медотсека всех сопереживающих полденцев. Задержался лишь Фауст. Он обеспокоенно замер и выглядел ужасно подавленно, и будто бы что-то хотел сказать ему. Не сказал. Быстро отвернувшись, он тоже вышел, ссутулившийся, медленно бредущий. Бродяга пялился на удаляющуюся спину этого странного слепого полденца, и на краю сознания возникло едва уловимое, щекочущее чувство, но прислушиваться к нему уже не было сил — жутко клонило в сон. Бродяга закрыл глаза. Ему предстоял тяжëлый день: эти бочки давно нужно было перевезти на станцию и запечатать склад. Последний рывок, и Остров станет почти безопасным. Это именно то, чего они все хотели. А потом вернëтся Дëготь, а с ним и в пекло лезть не страшно, с ним они горы свернут! С этой мыслью, обнадеживающей и почти счастливой, Бродяга уснул.