Убежище

— Это что ещë за дрянь такая? — пробормотал Морж, засунув мизинец в густую чëрную смолянистую жижу, вздувающуюся пузырями и жутко фонящую. Счётчик Гейгера, висящий на поясе Бродяги, казалось, вот-вот задëргается и расколется от непрерывного треска. Фома поначалу вслух недоумевал, зачем им таскать с собой приборы, если бывшим монолитовцам радиация и аномалии нипочëм, а потом Джампер его вразумил: Дегтярëв, что сопровождал их всегда и везде, монолитовцем не был. Когда они добрались до Убежища, Бродяга отвёл братьев в сторону и строго наказал им обеспечивать безопасность майора на Диком острове и в окрестностях. Братья с радостью согласились: все были невообразимо благодарны Дегтярëву за то, что тот отвëл монолитовцев к Доктору и тем самым решил их судьбу. Дикий остров был довольно опасным для сталкеров местом: огромная гравитационная аномалия на южном берегу, множество мелких химических, склад радиоактивных отходов под боком, рядом с базой. Они составили подробную карту, нанесли на неë все области радиации, точки аномалий, а сегодня решили перебраться на самодельном пароме через реку и осмотреть станцию переработки отходов. — Отошёл бы ты подальше, — ворчливо буркнул Бродяга Моржу, закрыв радиоактивную бочку крышкой и добавил громко, — братья, в неизвестные субстанции руки не совать, пока не разберëмся, что тут хранится. А потом уже будем думать, что со всем этим делать. Хорс ходил по станции и с любопытством осматривал оборудование. Подойдя к щитку в рубке он осторожно, неуверенно поднял рычаг, и вздрогнул, когда слева в распределительном шкафу громко щёлкнуло реле. Бродяга встал рядом и принялся осматривать таблицы и плакаты, висящие на обитых железом стенах. Незнакомые символы, цифры и слова назойливыми пятнами мелькали перед его глазами, выскальзывая из головы, будто намыленные, и уже очень скоро интерес Бродяги угас. Он громко вздохнул и с надеждой спросил Хорса: — Как думаешь, сможем разобраться? Тот уже быстро и уверенно скользил пальцами по кнопкам. Бродяга понял, что Хорс его даже не услышал. Он, казалось, напрочь забыл о сущем, порхая вокруг пульта управления словно бабочка вокруг особо красивого цветка. — Хорс! — Бродяга гаркнул тому прямо в ухо, — ты знаешь, что делаешь? Хорс встал как вкопанный: — Д-да! Нет! Не знаю… Странное ощущение в голове, будто я иду во тьме, а передо мной зажигаются огни, и я просто иду за ними и делаю, что они велят, — Хорс щёлкнул тумблером и вдавил зелëную кнопку до упора, — мне точно знакомы все эти символы, могу сказать как работает эта схема, но совершенно не помню, откуда я это знаю и имел ли дело с этим раньше. Очень странное чувство. Почти жуткое… Неожиданно для всех одна из огромных цистерн подала призраки жизни: с громким гулом заработал насос, принявшись накачивать в неë воду. — Тут всë вроде бы несложно. Вот контур, отвечающий за подачу загрязнëнной воды, тут у нас силовые транзисторы насосных агрегатов, — Хорс, словно пританцовывая, летал по рубке и дотрагивался рукой до оборудования, описывая Бродяге красиво звучащие, но абсолютно бессмысленные для него слова, — а здесь панель индикации заполнения фильтровых баков! Бродяга смотрел на него и хмурился: — Думаешь, заработает? — А чëрт его знает! — сказал тот возбуждëнно. — Просто делаю, что душа велит. Видать, не всë смогли из памяти стереть, сволочи! Бродяга вышел из рубки управления и заметил металлическую ржавую лестницу, ведущую на крышу. Он взобрался по ней, сильно толкнул люк, и тот не без труда распахнулся. Наверху было мокро после недавно прошедшего дождя, в складках рваного рубероида стояли лужи воды пополам с чем-то кислотно-жëлтым, противно липшим к подошвам берцев. Бродяга огляделся и увидел вдалеке на той стороне реки тонущий в тумане Дикий остров — их новый дом. Закатное солнце прорезало дымку, подсвечивая вышку с антенной наверху. Блестели оранжевым стëкла на крыше депо. Холодный и пустой, но уже ставший привычным за те несколько дней, что они провели там, исследуя, этот остров был маленьким чудом Зоны, которого, казалось, Бродяга не заслужил. Там было всë, что нужно для жизни: надёжное укрытие, крепкие стены, электричество. Разлившаяся по весне река защищала их от мутантов, а высокая радиация и аномалии — от всех прочих любопытных. Они обосновались в технических помещениях, где нашли достаточно старых ящиков, что смогли сойти за мебель. Тут же был и водопровод, и санузел. Всë это за десятилетия пришло в ужасающее состояние, но Бродяга не отчаивался. Его братьям, наконец, есть куда возвращаться! А быт они помаленьку наладят… Бродяга подошëл к краю крыши. Внизу на бетонном парапете обмелевшего пруда-отстойника сидел Фауст. Он смотрел вверх, прямо на него, и Бродяга снова подумал, что Фауст всегда знал, где тот находится. И его лицо он находил безошибочно, даже в полной темноте. И губы — тоже. Фауст махнул Бродяге рукой. Весь залитый светом, как обычно — неземной и сияющий. Невыносимо сильно захотелось очутиться рядом с ним, прижаться губами к его глазам, ласкать, гладить. Осознание ворвалось резко: Бродяга убил бы за него любого. Вот так вот. Он тихо усмехнулся: как иронично — Фауст теперь имел власть над ним, как раньше — Монолит. Только теперь по его, Бродяги, воле. Засмотревшись на Фауста, он не сразу заметил группу вооружëнных людей в гранитно-синих комбинезонах, вошедших в ворота с запада. Наëмники. Принесла нелëгкая. Фауст, услышав их, нахмурился, но с места не сдвинулся. Из кучки людей выдвинулся боец в экзоскелете, держа проповедника на мушке пистолета. — Смотрите, мужики, фанатик! Ты же из этих… монолитолюбов? Фауст натянул свою излюбленную вежливую улыбку, но лицо его было напряжено, глаза презрительно прищурены. — Я не желаю тебе зла. Никому из вас. Наёмники дружно заржали. — Ваш брат сделал столько зла, что теперь всем насрать, чего ты там желаешь или не желаешь. Да, ребят? Ты как тут вообще оказался? В глаза мне смотри! — наëмник подошëл ближе, дулом пистолета повернул лицо Фауста в свою сторону и внимательно вгляделся. — Дык он слепой! — Ствол убери! — раздался сверху низкий, громкий голос, сорвавшийся на хрип. Бродяга стоял на самом краю крыши и держал бойца на прицеле своей снайперской винтовки. Он был настолько взвинчен и напряжëн, что наëмника от смерти отделяло лишь одно крошечное движение пальца на спусковом крючке, один слабый нервный импульс. — Ого, вечер перестаёт быть томным! — болтливый наëмник демонстративно медленно убрал ствол от лица Фауста. — А ты кто? Ëбырь его? — Я сейчас стану последним, кого ты видел в своей никчëмной жизни, — сдавленно прорычал Бродяга. Из соседнего здания вышел Дегтярëв. Наёмник отшатнулся от Фауста, подскочил к майору и вперился тому в лицо. На лице Дёгтя не дрогнул ни один мускул. Наёмник резко обернулся к своим и выкрикнул, тыча в Дегтярëва пальцем: — Это ведь он, Шакал! — Вижу, — командир наëмников швырнул недокуренную сигарету на землю и поднял на майора тяжëлый взгляд. — Убил пятерых наших, украл ноутбук. И с фанатиками спелся, смотрю. Отморозок ты, Дëготь. И сплюнул на землю. И, словно это было командой, наёмники ощерились на майора пушками. — Братья! — гаркнул Бродяга. Из здания высыпали остальные монолитовцы. Теперь на кучку наëмников было направлено с десяток винтовок. Расклад был не в пользу Шакала и его бойцов. Дегтярëв спокойно спросил: — Что вы тут забыли? Это больше не ваша база. Шакал поджал губы, некоторое время сверлил майора презрительным взглядом, и, наконец, злобно бросил: — Я теперь перед тобой отчитываться должен? — Неважно. Забудьте про это место. Теперь станция под контролем «Полдня». — Какой ещё, нахрен, «Полдень»? — Все, кто раньше был «Монолитом». Так они теперь себя называют. Они начинают новую жизнь. «Полдень» теперь располагается здесь, на Диком острове. Станция переработки отходов снова начинает свою работу. — Хороший монолитовец — мёртвый монолитовец. Удачи тебе с твоими чокнутыми. Уходим! — Шакал, ты чë, вот так просто его отпустишь?! А как же Крюк, Косой? — наëмник в экзоскелете не сдвинулся с места. — Пошли, Хребет. — Я не отпущу эту мразь живой! — Хребет снял автомат с предохранителя. Пуля выбила щебëнку из-под ног наëмника. Бродяга молча передëрнул затвор винтовки и снова взял в прицел группу бойцов. Главарь спокойно зажëг сигарету, затянулся и некоторое время глядел на Бродягу непроницаемым взглядом, а потом коротко бросил: — Ходи и оглядывайся. И неторопливо зашагал к воротам. Когда наёмники скрылись, Бродяга спрыгнул на козырëк крыльца, а потом и на землю. Он корил себя за беспечность. Это — Зона, здесь нельзя терять бдительность. Нужно было выставить пару человек охранять входы. С чего он взял, что окрестности Дикого острова будут такими же необитаемыми, как и сам он? Бродяга подошëл к Фаусту и положил руку ему на плечо, стиснув пальцы. Фауст положил свою ладонь сверху. Он улыбнулся и устало, но уверенно сказал: — Когда-нибудь мы перестанем бояться и прятаться. Мы снова станем силой, с которой будут считаться. Сзади послышались шаги и рядом возник майор. Улыбка сошла с лица Фауста, его прищур стал высокомерным. Дегтярëв молчал, взгляд был непроницаем, но то, как пристально и долго он глядел на Фауста, удивило Бродягу. Майор повернулся к нему и коротко сказал: — Отойдëм? Фауст перевëл на Бродягу глаза, словно ожидал, что тот откажется и останется с ним. Дегтярëв пошëл в сторону ворот, и Бродяга, шепнув: «Я сейчас вернусь», виновато улыбнулся и ушëл вслед за майором. — Бродяга, будь готов, они вернутся снова. И их будет становиться больше с каждым днëм. — Как тебя угораздило закуситься с наемниками? Не ожидал от тебя. — Даже не собирался. Просто выполнял заказ одного торговца, а дальше всë пошло не по плану. Но то, что я сейчас увидел, сильно меняет расклад дел. Наëмники уже на «Юпитере», а теперь стягивают силы, и мне не нравится, чем оборачивается дело. Мне нужно торопиться. Я уже нашëл людей, которые готовы прорываться со мной в Припять. Нам лишь осталось найти вход в путепровод, и я не хочу, чтобы наëмники сделали это первыми. Если они займут туннели под «Юпитером», то в город мне больше не попасть. — А зачем тебе в Припять? Дегтярëв немного помолчал, раздумывая. — Не могу разглашать деталей, но я не просто так оказался в Зоне. — Об этом я догадался. Но ты же не военный? — Нет, но по заданию должен им помочь. Потому мне и нужно туда. — Я помогу тебе! — Нет, Бродяга, ты нужен своим братьям здесь! — Даже не спорь! Я обязан тебе и сделаю для тебя что угодно! — Тогда нужно выдвигаться прямо сейчас, без промедления. — Но сейчас же вечер. — Нельзя ждать, Бродяга. Если хочешь идти со мной, поговори с братьями прямо сейчас. Я жду тебя тут. И прошу, поторопись! Полденцы накинули ремни винтовок на плечи и потянулись к маленькому парому, однако Фауста среди них не нашлось. Бродяга опешил. Он прошëл к зданию и вошëл внутрь станции, пытаясь привыкнуть к темноте. Проповедника не было и здесь. Пройдя в подсобное помещение, он увидел лестницу, спускавшуюся вниз, куда-то в подвал. На перилах висела хорошо знакомая куртка. Бродяга, прыгая через две ступеньки и забывая дышать, сбежал вниз. Фауст стоял на нижней площадке перед закрытой дверью и глядел на неë пустым взглядом. — Фауст! Почему ты ушëл? — Ты тоже скоро уйдëшь, — не вопрос, утверждение. — Но откуда ты… Мне нужно помочь другу. Мы все ему обязаны. Я не ухожу надолго, через пару дней мы снова увидимся! Фауст всë так же слепо пялился на дверь, сжав кулаки, и молчал. Бродяга неловко провëл рукой по затылку, подошëл и прошептал: — Ты злишься… Фауст закрыл глаза и протяжно выдохнул. Его потряхивало. Он подошëл к Бродяге вплотную, коснулся его лба своим и, поглаживая скулы, прошептал: — Ты нужен мне… нам. Если ты уйдëшь с ним, то больше не вернëшься. Ты не знаешь, что такое Припять. Нет места опаснее. — Я знаю, но я должен, Фауст. Я не прощу себе, если не смогу отплатить за добро. Фауст медленно отстранился, взял ладонь Бродяги в свою руку и печально улыбнулся: — Хорошо. Я понимаю. Но, Бродяга, перед тем, как ты уйдëшь, чтобы погибнуть, я должен сделать кое-что. Я должен показать тебе то, чего ты больше никогда не увидишь, что ты больше никогда не почувствуешь. Сказав это, он протянул руку к двери и одним лëгким движением распахнул еë. Бродяга ошеломлëнно шагнул вперëд, не веря своим глазам. Прямо за дверью он увидел уходящую вдаль пещеру, освещëнную нежно-зелëным светом фосфоресцирующей травы. Каменные стены, которые пронзали иглы кристаллов, были увиты лозами невиданного растения, напоминающего дикий виноград, с листьями гранатового цвета. На них сидели, покачивая резными крыльями, белые бабочки, а в воздухе роились светлячки, поблëскивая своими опаловыми брюшками. Вдаль убегала подземная река, и там, где она терялась между камнями, сиял свет — выход на поверхность. Бродяга потерял дар речи и только вертел головой, вдыхая полной грудью пропитанный влагой и солью воздух. Наконец он выдавил: — Да как это вообще возможно, здесь, в этом месте? Фауст будто не услышал его вопрос. Он, словно в трансе, прикрыв глаза, принялся говорить тихим голосом: — То, что мы оказались у Доктора, было не просто удачей. Сам Монолит привел нас к туда. Этот человек — не человек вовсе. Он и Зона — одно неразделимое целое, и никто не знает, одно ли породило другое, либо наоборот. Я много беседовал с ним и многое понял. И я не злюсь на тебя. Бродяга моргнул и нахмурился. Он часто не осознавал большую часть того, что говорил Фауст в своих проповедях, а сейчас не понимал совершенно ничего. Сбитый с толку, он зябко ёжился, но не сводил с Фауста глаз. А тот широко развëл руки и обернулся, глядя вокруг. Бродяга мог поклясться, что бледные глаза Фауста светились, как те светлячки, что порхали вокруг. — Трудно хранить злобу в сердце, когда в Зоне так много красоты. Иногда мне кажется, что я вижу её всю, и это становится невыносимым. Моё сердце наполняется ею, как воздушный шар, который вот-вот лопнет. И тогда я расслабляюсь и перестаю сопротивляться ей. И она просачивается сквозь меня подобно дождю. И я не чувствую ничего, кроме благодарности за каждый миг моей маленькой глупой жизни. Фауст говорил страстно, с улыбкой на лице, но когда сказал последнее слово, она угасла, как и светлячки. Он медленно опустил руки, обернулся и подошёл к Бродяге, глядя куда-то сквозь него. Словно прислушавшись к чему-то, он помолчал, а потом обречëнно прошептал: — Ты всë ещë хочешь уйти. — Меня Дëготь ждëт… — Да. Но есть ещë кое-что… — Фауст усмехнулся и переплëл пальцы Бродяги со своими. — Если ты ему действительно нужен, то он подождëт ещë немного. Он прижал Бродягу к стене и накрыл его губы тем самым поцелуем, обжигающим, продирающим до пота на лбу, до дрожи в ногах. Таков был Фауст. Он просто брал то, что хотел, не спрашивая разрешения. Как Бродяга ни старался цепляться за реальность, огненный смерч из чувств и ощущений уносил его в недосягаемые для разума пределы. Перед глазами взорвались фонтаны искр, когда Фауст запустил руку ему под футболку и нетерпеливо спустился ниже. Бродяга дрожащими пальцами вцепился в свой ремень, одновременно вдыхая терпкий и такой знакомый запах любимого тела. Пальцы не слушались, он чертыхнулся и с силой дëрнул пряжку на себя, от чего пояс остался в его руке. Штаны упали вниз. Фауст, всë ещë целуя, отстранился ровно настолько, чтобы чуткими, чуть дрожащими пальцами провести по косточкам таза, огладить мускулистые бëдра. Провëл ладонью по пояснице, плавно переместил руки на рëбра, на грудь, шершаво приласкав соски. Бродягу совсем повело. Он, не отдавая себе отчëта, разорвал поцелуй и повернулся к Фаусту спиной, красноречиво прижавшись ягодицами. Тот всë понял с первого раза. Он достал из кармана смазку и через пару секунд его член туго заполнил Бродягу. Прикусив палец, подавляя стон, Бродяга замер, чтобы привыкнуть к Фаусту внутри него, но боль так и не пришла. Он на пробу осторожно качнулся на члене, но Фауст не дал ему продолжить. Он плотно прижал того к себе, положив руку на пах, и очень медленно принялся водить ладонью вверх-вниз по члену, шепча ему на ухо: — Нас с тобой свела сама Зона, Бродяга. Вдвоëм мы свернëм горы. Оставь майору его долг. Это его путь, не твой. Весь мир только для нас двоих, Бродяга. Великий Монолит вершит судьбы, и наши с тобой — неразделимы. — Я должен… Фауст положил ладонь Бродяге на губы: — Т-с-с-с, не говори ничего. Просто почувствуй. Это ли ты собираешься оставить ради чуждой тебе цели? Бросишь ли ты нас, чтобы больше не вернуться? Твой долг здесь. Ты останешься на острове, Бродяга. Он начал плавно двигаться внутри, вызывая мощные волны удовольствия, и Бродяга сдался. Он откинул голову Фаусту на плечо и прошептал: — Хорошо… И просто отдался рукам и губам Фауста. Фауст впечатывал Бродягу в стену с такой силой, что тот был вынужден ухватиться обеими руками за толстые лозы растений, чтобы не съехать в сторону. Обычно уравновешенный, спокойный, Фауст становился несдержанным и неистовым, занимаясь любовью с Бродягой. Такой страстный в своих вздохах, стонах, словах, которые тот горячо шептал ему в ухо. Бродяга таял под ним, его ноги превращались в тëплый воск и переставали держать. Он цеплялся руками изо всех сил. Жëсто вбиваясь, Фауст тонул в ощущениях, забыв даже приласкать член Бродяги, и тот, каменный от возбуждения, истекал смазкой. Шлепки кожи о кожу делали то, что происходило между ними, настолько откровенным, настолько чувственным, что на Бродягу снизошла абсолютно ошарашивающая истина: теперь он бесповоротно принадлежал Фаусту. Из глубины живота нахлынула жаркая волна. На самой вершине удовольствия, изливаясь, он хрипло прошептал: — Я твой, и буду только с тобой… Фауст издал стон, продолжившийся судорожным выдохом, и проговорил в ухо, захлëбываясь дыханием: — М-м-м, Бродяга, нгх… скажи, скажи снова… Бродяга, сжав кулаки и сильнее прогнувшись в пояснице, прорычал: — Хочу только тебя, Фауст… всего… до последней капли… ммм… — О, Монолит… Движения Фауста стали резче, он судорожно впился в бëдра Бродяги ногтями, и тот обернулся через плечо, желая видеть своего любовника в момент оргазма. И он увидел. Увидел, как стены сказочной пещеры медленно ржавели, оголяя бетонные кольца коллектора сточных вод, как лозы дикого винограда на глазах превращались в гроздья рваных электрических кабелей, а иглы кристаллов становились арматурой, торчащей из разбитых стен. Ноги больше не обнимала мягкая светящаяся трава: ботинки глубоко погрузились в фосфоресцирующую кислотную грязь и уже начинали плавиться. Фауст прерывисто задышал и кончил внутрь оцепеневшего Бродяги. Он мало-помалу замедлился, делая последние мелкие толчки, потом положил подбородок Бродяге на плечо и принялся гладить его по животу. Мир снова блеснул и заиграл красками, запорхали светлячки и зажурчала речка, да только Бродяга, наконец обрётший равновесие и всë ещë чувствующий в себе Фауста, растерянно озирался. Иллюзия, мираж. Фальшивка. Он резко обернулся, столкнувшись нос к носу с разгорячëнным Фаустом, и прошептал: — Это всë ты… всë-таки — ты! Фауст прикрыл глаза, глубоко вдохнул и прошептал: — Я. Бродяга почувствовал, как в нëм вскипает гнев. — А всë, что между нами? То, что я почувствовал к тебе? Твоих рук дело? Тоже фальшивка? Фауст молчал. Бродяга, сжав зубы, кое-как натянул на себя штаны, схватил винтовку и вылетел прочь из коллектора. Он кинулся в сторону паромной переправы, изо всех сил пытаясь не думать о том, что только что произошло. Почти все братья переправились на остров, остались только Дубный и Фома. — Где Дëготь? — Ушëл. Тебя не дождался, сказал попрощаться за него с тобой и Фаустом. Бродяга обернулся. Из коллектора вышел Фауст, и на его лице не было ни капли раскаяния.