Мир Хаоса.

‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤМинхо проснулся резко, почти с испугом, словно не собственное тело, а чужая, наглая, тяжёлая нога вдавила его в матрас так, будто пыталась пригвоздить его к этому бренному миру окончательно и бесповоротно. Он едва не застонал — не от боли, от унижения, потому что этот наглый кусок конечности принадлежал никому иному, как Хван Хёнджину. И пусть утро только начиналось, ярость уже клокотала в груди Минхо, словно плохо спрятанный кипяток. Он дёрнулся, вскинулся, попытался скинуть с себя вторженца, как мешок с цементом — резким движением, с надрывом, как будто бы от этого зависело его спасение. Секунда — и вторая фигура на кровати зашевелилась, застонала в полголоса и медленно, нехотя, будто с досадой, открыла глаза. Хёнджин смотрел на него с той самой пустотой во взгляде, с какой обычно смотрят на бессмысленные школьные лекции или неработающий пульт от телевизора. Он щурился, будто Минхо — источник яркого света, а не человек, в чьей душе сейчас шёл ураган третьей категории. Минхо, впрочем, не отвечал. Он уже знал, что любое слово будет потрачено зря, и вместо этого откинул ногу Хёнджина так, словно это был не человек, а ненужный реквизит из дешёвого спектакля. — Что тебе не нравится? — пробурчал Хёнджин, неохотно утыкаясь лицом в подушку. Голос у него был хриплый, почти ленивый, как у кота, которого разбудили в самый неподходящий момент. Лучи утреннего солнца пробивались сквозь шторы, цеплялись за волосы и кожу, будто специально хотели добавить драматизма в эту абсурдную сцену. Минхо промолчал. Не из-за благородства — он просто слишком хорошо познал тот факт, что с Хёнджином любые разговоры бесполезны. Он встал с кровати так, будто каждая мышца протестовала, и тело, всё ещё гудящее после вчерашних тренировок, напоминало не столько организм живого человека, сколько груду металлолома с намёком на человеческую форму. Он шёл в ванную, неуклюже, по-пенсионерски, стараясь не падать, не материться вслух и не дать Хёнджину ещё один повод для утренних насмешек. В голове всё ещё крутилась вчерашняя сцена. Тренировка была больше похожа на боевое крещение, чем на обычное физо. Хёнджин, со своим вечным азартом и садистским рвением, будто специально проверял границы возможностей Минхо. Каждое движение было на пределе. Каждый удар — на выживание. Был ли это тест? Обряд? Попытка протащить его через узкое горлышко какого-то невидимого фильтра, отсекающего слабых от сильных? Может быть. Или просто очередная безумная идея Хёнджина, у которого, похоже, были свои представления о дружбе, ответственности и том, как именно нужно «помогать». Минхо вспоминал, как браслеты — те самые, что столько лет держали его силу под контролем — распались на куски с тихим щелчком. Без драматического взрыва, без вспышек света, просто... исчезли. И всё, что он старался скрыть, всё, что прятал в себе годами, теперь было снаружи. Голое, дикое, неудобное. Он мог бы взорвать этим полгорода. Или просто — потерять над собой контроль. Единственное, что ещё держало его в рамках, единственная причина, по которой он не сбежал в горы или не лёг обратно под одеяло и не притворился мёртвым — это тот самый человек, который сейчас недовольно фыркал на кровати, пряча лицо от света. Хёнджин. — Почему ты встал в такую рань? — процедил тот, не поворачиваясь. Голос звучал так, будто он выговаривал эти слова сквозь бетонную стену. — Как спалось, d-ранг? Минхо остановился, медленно развернулся, уставившись на спину Хёнджина, покрытую одеялом и мрачным чувством превосходства. Ему хотелось швырнуть в него подушку. Или фен. Или что-нибудь потяжелее. — Как спалось? — переспросил он, сухо, с таким тоном, будто выбирал, в какой именно канал выбросить эту "дружбу". — Как будто я провёл ночь, отбиваясь от стаи адских собак. Только вместо собак — ты. А вместо лап — ноги, которые ведут себя как автономное оружие ближнего боя. Ответа не последовало. Только тихий смешок и движение плеч, как будто Хёнджин признал победу — не Минхо, нет, а солнца, которое таки выкурило его из уютной тьмы. Он перевернулся на спину, глядя в потолок, зевнул и, не моргая, протянул: — Ну, тогда добро пожаловать к живым. Минхо ничего не ответил. Он просто закрыл дверь ванной и включил воду. Пусть к чёрту смоет этот сарказм и остатки утреннего ада. День только начинался, и он уже обещал быть таким, что обычный человек не справился бы. Но Минхо — не обычный. Особенно теперь. ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤСтоило Минхо выйти из ванной, как влажный пар, медленно клубящийся за его спиной, разлетелся по комнате, словно остатки тяжелого сна, а голос Хёнджина раздался с той же лёгкостью, с какой падают камни на дно озера — спокойно, бесцеремонно, но с предсказуемыми последствиями. — Слушай, — протянул Хёнджин, сидя на краю кровати с видом человека, который не только не собирается уходить, но уже успел сделать это место своим временным логовом, — пока ты устраивал себе душевную терапию с шампунем и экзистенциальным кризисом, к нам заглядывал Бан Чан. Он велел передать, что ждёт нас на собрании. Минхо, не оборачиваясь, вытер волосы полотенцем, затем медленно провёл руками по груди, приглаживая футболку, которая уже начала подсыхать на его тёплом теле. Он не торопился. Словно ждал, пока в голове уложатся остатки водоворота мыслей, пока соберутся в кучу куски его утреннего терпения, и только тогда ответил, сухо и без особого энтузиазма: — А? — И почти тут же, резко, без паузы, с такой интонацией, будто эта фраза давно стояла в очереди на выпуск, добавил: — Может, ты уже свалишь в свою комнату? Она у тебя вообще есть? Или ты живёшь под моей кроватью, как таинственное проклятие? Хёнджин в ответ не только не обиделся, но и позволил себе самодовольно ухмыльнуться, медленно облокотившись на локоть, склонив голову набок. Он выглядел так, будто его только что вытащили из глянцевого журнала для мазохистов: слишком довольный, слишком расслабленный, и при этом опасный, как натянутый лук. Он сложил на лице такую умильную гримасу, будто собирался попросить молока, мяукнуть и уронить что-нибудь со стола. — Уход от ответственности не спасёт тебя от того, что ждёт дальше, — сказал он с тем самым лукавым видом, с которым обычно предлагают подписать контракт кровью. — Сдавайся, Минхо. От судьбы не уйдёшь. Особенно, если она носит моё лицо. Минхо даже не стал искать слов. Он просто швырнул в Хёнджина мокрое полотенце — быстрым, точным движением, с такой злостью, что если бы это было оружие, его точно включили бы в список запрещённых. Но, к несчастью, он ошибся в одном: Хёнджин реагировал быстрее, чем успевал дойти звук. Полотенце не просто не попало в цель — оно было поймано в воздухе, аккуратно, почти нежно, как будто это был подарок, а не акт агрессии. И, словно назло, тот вешает его на край кровати с аккуратностью старшей медсестры. — Не смущайся и собирайся, — бросил он уже на ходу, выпрямившись и потянувшись до хруста в спине. — Я зайду за тобой через час. Мы немного прогуляемся до Чана, подышим воздухом, насладимся обществом друг друга. А потом снова — утренние тренировки. Последняя фраза ударила по Минхо сильнее, чем любой швырнутый предмет. Он почти физически почувствовал, как кровь в жилах стала гуще, как по венам прокатился жар. Он медленно опустил взгляд и нащупал пальцами левое запястье, то самое, на котором до недавнего времени туго сидел браслет — ограничитель. Осталась лишь тонкая, красноватая полоса, не болеющая, но зудящая, как напоминание о чём-то большем, чем просто кожа. Он провёл по ней подушечкой пальца, будто пытался стереть не след, а саму память. Суставы ныли, как перед бурей. Внутри что-то вздыхало, вспыхивало, ворочалось, словно пробуждённое чудовище. И с каждым воспоминанием о тренировке, о давлении, о перегрузке, это внутреннее "что-то" будто обжигало изнутри, вырисовывая на рёбрах жаркие символы, которые нельзя было увидеть, но ощущение — как будто тело становится алтарём. Когда дверь за Хёнджином наконец закрылась, Минхо остался наедине с тишиной и своим дыханием. Словно кто-то выключил внешний мир, оставив только слабый скрип половиц и удары сердца, отдающиеся в висках. Он медленно опустился на край кровати, сжал ткань футболки в области груди, почти до боли, и закусил нижнюю губу, чтобы не выдать голосом то, что внутри уже орало. Нет, он не мог позволить себе слабости. Не сейчас. Не после всего. Холод, обычный, привычный, ментальный холод, которым он себя раньше защищал, теперь давал сбои. Он больше не мог сдерживать то, что внутри — силу, вспышки, жар, эту дикую, неконтролируемую ярость, что рвалась наружу, стоит ему потерять концентрацию. Минхо наклонил голову, заставляя себя дышать глубже, медленнее. Нужно взять себя в руки. Нужен контроль. Потому что если он его потеряет — последствия могут быть куда страшнее, чем просто мокрое полотенце в лицо Хёнджина. ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤМинхо не стал дожидаться, пока пройдёт условленный час, не захотел сидеть в пустой комнате, вдыхая остатки чужого запаха и пытаясь притвориться, что всё под контролем. Он переоделся быстро, без особого ритуала: никакая форма гильдии давно не вызывала у него ни гордости, ни страха — просто броня из ткани, ткань из дисциплины, дисциплина из боли. Натянул чёрную куртку, аккуратно застегнул ремни, по привычке поправил воротник и не задерживаясь ни на секунду больше, вышел за дверь. Коридор встретил его привычным гулом — смесь голосов, шагов, шороха бумаги и глухих щелчков оружия, защёлкивающегося в ножны. Воздух был насыщен запахом кофе, металла, чужого адреналина и утренней неразберихи. Люди суетились, как муравьи в разорённом гнезде: кто-то уже выдвигался на задания, кто-то в панике искал потерянного напарника, кто-то просто стоял у стены, будто бы так нужно, а на самом деле — чтобы быть замеченным. Минхо знал, что сейчас порталы вспыхивали, как прожекторы, время от времени открывая новые направления, и каждый из них был шансом либо возвыситься, либо быть разорванным в клочья. И всё бы ничего, если бы не взгляды. Минхо сразу их заметил — цепкие, настороженные, недоверчивые. Кто-то даже не утруждал себя осторожностью: пальцы указывали прямо в его сторону, а перешёптывания, хоть и приглушённые, звучали как яд на языке. Он шёл вперёд, стараясь не замечать, но всё тело сжималось, будто кто-то тянул за невидимую леску, пропущенную сквозь позвоночник. Первое желание, пробившееся сквозь нервное напряжение, было простым и вполне человечным — проигнорировать. Пройти мимо, отгородиться. Второе — куда более искренним и тем самым опасным: подойти к каждому, кто посмел обсуждать его за спиной, и наглядно объяснить, почему его раньше называли «тихим штормом». Но прежде чем он успел сделать хоть что-то, прежде чем эмоции успели перекрыть голос разума, за спиной раздался знакомый тон — звонкий, уверенный, с той самой интонацией, с которой обычно ломают дверь, а не беседуют: — Эй, полудурки, вас воспитанию обезьяны учили? Или вы просто забыли, как ходить, не тыча пальцами? Минхо замер, как будто слова, сказанные не ему, попали прямо в грудь. Он обернулся, не веря своим ушам. Сынмин стоял в паре шагов, вытянувшись во весь рост, с тем выражением лица, которое обычно появляется у человека, уже готового к драке, но вежливо дающего противнику последний шанс перед финальным ударом. Уголки его губ будто на секунду приподнялись в подобии усмешки, но глаза оставались холодными, как лёд перед трещиной. Для Минхо это было... странно. Поддержки от Сынмина он не ожидал, тем более вслух, да ещё и на публике. Их отношения были нейтральными: не враги, но и не друзья. Просто коллеги. Просто бойцы. Просто те, кто оказался в одной лодке посреди шторма. А тут — почти защита. Почти союз. Толпа молодых рангов, услышавший резкий голос, тут же притихла. Кто-то опустил взгляд, кто-то смущённо отступил, а кто-то и вовсе поспешил раствориться в толпе. Никто не захотел пробуждать древнее зло под именем Ким Сынмин, и это было мудро. Раз в месяц он устраивал разборки, после которых даже стены стонали от перенапряжения. — А ты чего тут гуляешь? — продолжил Сынмин уже мягче, подходя ближе. — Тебя, между прочим, ждут в зале. Бан Чан явно не из тех, кто любит, когда его игнорируют. — И с лёгкой усмешкой добавил: — Кстати, Хёнджин ночевал в твоей комнате? Слова были сказаны без издёвки, больше из желания немного разрядить обстановку, поддеть по-дружески, как делают люди, которые не умеют всерьёз переживать, но точно знают, когда кому-то нужно переключиться с разрушения на сарказм. Но Минхо будто ударили током. Лицо его моментально изменилось — сдержанность исчезла, уступив место раздражённому напряжению. По коже словно пробежал табун иголок — мурашки всплыли неожиданно, вырываясь из-под контроля. Он не знал, что хуже: сам вопрос или тот факт, что ему нечем на него ответить. Не потому что не было слов — а потому что не хотелось ни говорить, ни объяснять. Не проронив ни слова, он резко двинулся с места, как будто ему было жизненно важно выйти из этого диалога, не дожидаясь его логического завершения. Он шёл вперёд быстро, решительно, почти стремглав, желая лишь одного — как можно скорее добраться до зала, где, возможно, его снова будут оценивать, снова смотреть в упор, снова что-то ждать от него. Но даже это было лучше, чем стоять под перекрёстным огнём чужих взглядов и расспросов. Сынмин остался позади, слегка приподняв брови и, вероятно, пожав плечами, как человек, который только что попытался спасти тонущего и получил по лицу в благодарность. Но больше ничего не сказал — умел отступать в нужный момент. Минхо же продолжал идти, не позволяя себе остановиться, потому что знал: стоит ему на секунду замедлиться — и всё, что он только что сдержал, вырвется наружу. Как только дверь конференц-зала мягко, но с глухим щелчком закрылась за его спиной, Минхо буквально влетел в атмосферу напряжённой сосредоточенности. Комната, залитая холодным светом от встроенных в потолок ламп, напоминала скорее операционную, чем место для обсуждений. На стенах — голографические проекции, порхающие в воздухе, словно живые: карты порталов, пульсирующие метки, стрелки движения групп, статистика, время, ресурсы, что-то ещё, что можно было понять только после пяти лет работы аналитиком. А в центре всей этой строгости, будто повелитель хаоса, сидел Хёнджин, развалившийся на кресле так, словно именно он здесь главный. Руки скрещены на груди, пальцы сплетены в жесте, который можно было бы назвать защитным, если бы не его самодовольное лицо. Он выглядел так, будто его пригласили не на собрание, а на показ мод с бесплатным ужином. И, разумеется, именно в тот момент, как Минхо прошёл вглубь зала, раздался голос Бан Чана — чёткий, ровный, с той самой интонацией, в которой слышалось не раздражение, а выверенное недовольство. — Наконец-то все в сборе, — произнёс он, даже не поворачиваясь к вошедшему, будто знал заранее, кто вошёл, и сколько шагов сделал до ближайшего кресла. — Огромная просьба — больше не опаздывать. Это не кофейня, чтобы каждый приходил по настроению. Минхо молча скользнул взглядом по Хёнджину, затем перевёл его на пустое место у дальней стены и направился туда, стараясь двигаться как можно тише, будто надеялся, что при достаточной невидимости можно раствориться среди кресел. Он сел, опираясь локтем о край стола, скрестив ноги и намереваясь сделать всё возможное, чтобы не стать частью беседы, если на то не будет прямого приказа. Но судьба, как и всегда, презирала планы Минхо. — Как ты себя чувствуешь? Есть прогресс в тренировках? — резко спросил Бан Чан, в его голосе не было ни тепла, ни холодности, только сухая деловитость, как будто он интересовался состоянием двигателя, а не человека. Минхо открыл рот, чтобы ответить, но не успел. — У нас была одна тренировка, сложно пока судить, но этот d-ранг подаёт хорошие надежды, — вмешался Хёнджин, даже не взглянув в сторону Минхо, но голос его прозвучал с особым акцентом на слове «надежды», словно он пытался продать подержанную машину как "почти новую". Минхо мысленно вздохнул. О, конечно. Как же иначе. Очередной момент, где его собственное мнение оказалось неактуальным, потому что Хёнджин уже всё решил за него, зафиксировал, передал в протокол и поставил печать с подписью. — Зачем мы тратим свои силы на d-ранг? — прозвучал голос откуда-то из глубины зала, из тени, где всегда сидели те, кто любит задавать вопросы, не неся за них ответственности. Мгновение — и Хёнджин отреагировал так, будто ждал этой реплики. — А зачем мы тратим силы на тебя? — ответил он, даже не глядя в сторону говорившего. Его голос звучал непринуждённо, почти весело, но в этой лёгкости скрывалось лезвие — острое, циничное и готовое перерезать любое эго. Он даже позволил себе поднять руку и игриво помахать ею Минхо, словно актёр на сцене, репетирующий глупую комедию, но смешно только ему. Минхо на это не ответил. Он просто медленно закрыл глаза и накрыл лицо ладонью, будто хотел стереть сам факт своего существования в этот момент. Нет, он не был зол. Он был — уставшим. Уставшим от лицемерной игривости, от бесконечного цирка, где он всегда, по непонятной причине, оказывается на арене. Ему не хотелось участвовать в этом балагане, но каждый раз, как он открывал дверь, кто-то уже держал табличку с его именем, записывая новую сцену. Зал притих. Даже цифровые экраны, казалось, мерцали тише. Бан Чан перевёл взгляд с голограмм на Хёнджина, затем на Минхо, задержался на нём чуть дольше, чем следовало бы, но ничего не сказал. Его молчание было громче любой речи, и в нём читалось одно: «Разбирайтесь. Но потом — работать». Именно это и было самым страшным — не ругань, не крик, а тишина, в которой каждый знал свою меру, свою вину и своё будущее. — Я, по крайней мере, не бомба замедленного действия, которая рвёт ткань реальности и открывает порталы к чертям на рога, — с издёвкой произнёс юноша, ранее хранивший показательное молчание. Его голос прорезал напряжённую тишину, будто нож разрезал плотную ткань — звонко, резко, неуместно. Он поднялся с места, небрежным движением сбросив с колен тёмный пиджак, и теперь стоял в полный рост, глядя прямо на Минхо. Его глаза были холодными, почти стеклянными, но не без эмоций — нет, вовсе наоборот. Презрение в них скручивалось в узел вместе с откровенной ненавистью, будто он в Минхо видел не человека, а воплощение чужих смертей и разрушенных судеб. — Хочешь, я тебе вслух зачитаю список погибших? — продолжал он, медленно шагая вглубь зала, где тусклый свет ламп отбрасывал на пол длинные тени. — Все эти имена, даты, звания. Люди, которые вошли в портал С, ожидая банальную зачистку, а оказались в мясорубке категории А. Хочешь? В алфавитном порядке? Или по тому, как быстро их нашли... хотя кого я обманываю, большинство не нашли вовсе. Он говорил, и в каждом слове, в каждом выдохе была ярость, тщательно припрятанная под личиной рациональности. Чан сидел неподалёку и, как нарочно, не делал ни малейшей попытки вмешаться, будто вся эта сцена была ему удобной или, что более вероятно, до тошноты знакомой. Минхо не произнёс ни звука. Ни одного. Ни извинения, ни возражения. Даже дыхание его стало прерывистым, словно воздух больше не хотел поступать в лёгкие. Казалось, что всё лицо его охвачено огнём — не физическим, нет, — а таким, который вспыхивает внутри, когда стыд встречается с унижением, и разум цепенеет от переполняющего чувства вины. Руки сами собой поднялись к шее — не чтобы спрятаться, а просто дотронуться, как будто он мог нащупать там хоть какое-то успокоение, хоть каплю контроля над пульсом, что стучал в висках, как боевой барабан перед казнью. — Предлагаешь и дальше всё неизвестное уничтожать? — не вставая, с ленивой, почти скучающей интонацией, перебил его Хёнджин. Он откинулся на спинку стула и, сцепив пальцы в замок, с лёгкой полуулыбкой наблюдал за спектаклем. В его голосе не было ни злости, ни жалости — только бесконечное, утомлённое знание, что он уже десять раз слышал этот спор и на одиннадцатый ничто не изменится. — А мы разве не так и поступаем? — огрызнулся юноша. — Входим. Оцениваем. Уничтожаем. Вышли. Выжили — уже удача. А с Минхо что? Он даже не ранжирован. Даже не B. Это просто… пустышка. Обуза. Мы страдаем из-за него. Я не согласен с этим. — Никто не спрашивал, — холодно бросил Хёнджин, и комната словно охладилась на несколько градусов. — Послушай, — голос юноши дрогнул, но не замолчал, — я тебя уважаю. Честно. Твои силы, твои решения, твои… причуды. Но когда ты начинаешь тянуть за собой всех в могилу, называя это "интуицией", у меня возникает вопрос: ты вообще понимаешь, куда ведёшь нас? — Всё, хватит, — подал голос Чан, наконец-то встряв, хотя и без особого энтузиазма. Он говорил устало, как человек, который тысячу раз тушил один и тот же пожар голыми руками. — Мы не убиваем людей. Мы их спасаем. Это правило. Первое. Последнее. Единственное, по сути. — Спасаем, жертвуя собой? — перебил его кто-то из угла. Тон был почти саркастическим, но в нём слышалась и горечь, и отчаяние, и что-то неуловимо романтичное — как у человека, который тысячу раз шел в бой ради любви, но каждый раз возвращался с ранами. Хёнджин медленно поднялся, плавно, будто его движения были заранее выверены, как у хищника, приближающегося к жертве. Он посмотрел на говорившего — взгляд его был острым, пронзительным, почти мистическим в этой полутени. И в его тихом, спокойном голосе прозвучало что-то настолько простое и одновременно жуткое, что даже стены замерли, прислушиваясь. — А ты не знал? Это и есть наша работа. Зал, в котором ещё мгновение назад кипела напряжённая тишина, сотрясся от слов юноши, произнесённых с такой уверенностью, будто он сжимал в руках истину мира: — Наша работа несёт в себе хоть какое-то условие выживания, а твоё желание умереть за пустоту — ничтожно. Он резко развернулся на каблуках и вышел, не дожидаясь ответа, оставив за собой только шорох развевающегося плаща и тяжелую, как свинец, тишину. Дверь, со скрипом проглотив его силуэт, закрылась, будто навсегда отрезая его от этих стен и взглядов. Хёнджин всё ещё стоял, не спеша возвращаться на своё место. Казалось, он обдумывал сказанное, хотя его лицо оставалось непроницаемым, словно высеченное из холодного мрамора. Минхо почувствовал это первым — взгляд. Жгучий, ощутимый почти физически, он прошёлся по его лицу, как скальпель по ткани. Минхо, сдержав внутренний порыв огрызнуться или, хуже того, зарычать, молча отвёл глаза, натягивая капюшон на голову. Проклятая униформа, подумал он мимолётом, но всё же внутренне поблагодарил за наличие этого кусочка анонимности. Лидер гильдии, Бан Чан, выступил вперёд. Его голос не был ни громким, ни агрессивным, но в нём чувствовалась власть, сдержанная, как порох в патроне. Он не повышал голос, не требовал внимания — его просто слушали. — Каждое ваше мнение важно для нас, — начал он, делая паузу между словами, словно проверяя, насколько глубоко каждое из них врезается в слух. — Я не собираюсь спорить. Защита, которую предоставляет наша организация, — это не подарок. Её нужно заслужить. Он вновь замолчал, проходя взглядом по лицам собравшихся, и, махнув рукой в сторону Хёнджина, жестом предложил тому занять место. Хёнджин кивнул и медленно сел, как зверь, готовый в любой момент снова вскочить. — Вы спрашиваете, заслужил ли Ли Минхо это звание? — продолжал Бан Чан. — Последний портал был ловушкой. Опасной. Продуманной до мелочей. Но благодаря Минхо, тому самому «новичку» с D-рангом, Хёнджин, Сынмин и Чонин вышли живыми. Его слова не были пафосом. Они звучали сухо, почти скупо, но в них была правда. Леденящая, неприятная, как бинт, отрываемый от раны. — Без его логики, без его хладнокровия, без его расчёта — не было бы их. Ни Хёнджина, ни Сынмина, ни Чонина. После этого Лидер вернулся на своё место — быстро, как будто устал от всех этих слов и взглядов. В зале повисла гулкая тишина, размягчённая только перешёптыванием тех, кто пытался понять, что произошло на самом деле. Воздух прорезали новые голограммы: карты, снимки порталов, выделенные точки на местности. Красные круги, пометки, стрелки — как следы войны, что происходила за пределами понимания обывателей. — Наши планы на будущее — это зачистки, — раздался голос Хёнджина, ясный, без примесей эмоций. Он говорил, будто диктовал закон. — В каждой команде должен быть хотя бы один A-ранг. В идеале — S, если такой найдётся. Даже если это зачистка D-рангового портала. С этим больше нельзя рисковать. Он не смотрел по сторонам. Не обращал внимания на шум. В этом было что-то странное — как будто всё происходящее здесь не касалось его лично, но он обязан был об этом сказать. Он был проводником, не участником. — Насчёт ранга новичка не беспокойтесь, — добавил он. — Мы найдём, где он пригодится. Минхо молчал. Он чувствовал себя не человеком, а какой-то заметкой на полях. Его взгляд скользнул по карте, по точкам, которые обозначали, где кто погиб, где выжил, где появился ещё один чертов портал. Он тяжело вздохнул и, почти не двигая губами, прошептал: — А кто-то меня вообще спрашивал? Хочу ли я участвовать во всём этом? Я бы не отказался вернуться к прежней жизни… Это был тихий, почти невесомый звук, но, казалось, воздух дрогнул от этих слов. Взгляд Хёнджина снова был на нём. Пронзительный, тяжёлый, как у хирурга перед разрезом. Он не моргнул, не вздохнул — просто сказал: — У тебя, как и у нас, уже нет выбора. Минхо поднял глаза. Он не злился. Он просто хотел понять. — Почему? Ответ Хёнджина был мгновенным и безжалостным: — Ты знаешь ответы. И повторять их я не считаю нужным. Хёнджин встал, откинув стул так, что тот едва не упал. Сдержанный кивок — и всё. — Собрание окончено. Задания вы получите позже. Сейчас — свободны. И в тот же миг все вокруг пришли в движение, будто невидимая нить, удерживавшая их на месте, лопнула. Гул голосов, шорох шагов, пульсирующее напряжение в стенах зала — всё вернулось. Всё зашевелилось. Минхо остался стоять. Капюшон на глазах, лицо — в тени, мысли — как чёрные дыры. Он не знал, куда пойти. Но знал точно: путь назад закрыт. — D-ранг, останься, — голос Хёнджина прозвучал ровно, без особых интонаций, но в нем чувствовалось что-то вроде затаенного напряжения, как если бы он держал в руках натянутую струну, боясь её порвать. Минхо, едва услышав приказ, скривился, как будто ему в рот попала горсть соли, но не сказал ни слова. Лишь медленно, с неохотой развернулся на каблуках и подошел к массивному столу, за которым сидели те, кто считал себя вершителями судеб. Шаги его были глухими, словно он шёл по полу чужого дома, где его не ждали и где он не хотел оставаться. Не от желания — от безысходности. Все пути отступления были перекрыты, двери за спиной захлопнулись едва слышным щелчком, как ловушка. — Зачем? — голос его был резким, почти вызывающим, но не из дерзости — из усталости. Слишком долго он ходил по лезвию, и теперь просто хотелось упасть. — Нужно поговорить, — сказал Хёнджин. Он встал, подходя к окну и стоя ко всем остальным спиной, как будто происходящее его не касалось. Голос его был ровный, лишённый эмоций, но в нём скрывалась та особая тяжесть, от которой воздух в комнате стал чуть плотнее. — Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, — вдруг вмешался Бан Чан, не поднимая головы от кипы документов. Говорил он спокойно, почти небрежно, но в каждом слове ощущался вес, от которого подкашивались ноги. — Порталы участились именно из-за тебя и твоей неспособности сдерживать силу. Неужели ты до сих пор этого не понял? Минхо ощутил, как между лопатками пробежал холодок. Он съёжился, будто и правда был тем самым младенцем, которому только что с укором напомнили, что он не научился ходить вовремя. Он не хотел оправдываться, но возмущение вспыхнуло в груди быстро, почти мгновенно. — Вы сами отправили меня туда, где мои браслеты треснули, как тонкое стекло под давлением. Что вы ожидали? Что я сдержу поток силы зубами? Где тут моя вина? — Его голос был тверд, но в нем проскальзывало что-то болезненное, почти личное, будто это всё — не рабочий конфликт, а давний спор, не закрытый годами. Хёнджин лишь повёл плечами, будто собирался что-то сказать, но Чан опередил его. Бумаги легли на стол с тихим хлопком, и лидер, медленно поднимаясь, перевёл на Минхо взгляд — тяжелый, прямой, без права на возражение. — Это было сделано намеренно, — выдохнул он. — Мы оба знаем, что ты никогда бы не снял артефакт по доброй воле. Он держал тебя в узде. Но ты сам доказал, что цепь уже не работает. Минхо стиснул зубы. Искры зажглись в его глазах почти буквально: тонкие нити энергии пробежали по радужке, словно под напором вырывались наружу. Он не скрывал раздражения, и его голос зазвенел, как натянутый провод. — Ну и расхлебывайте, раз уж вы такие умные. Я не просил ни силы, ни проклятия, ни миссий, где смерть дышит в затылок. Вы выбрали за меня — и вы же теперь предъявляете счёт. Так вот: я этого не выбирал. А значит, и не несу ответственности. В воздухе повисло напряжение. Тишина стала липкой, как густой сироп. Хёнджин, сделав несколько неспешных шагов, обогнул стол и встал за спиной Минхо. Его ладонь — прохладная, почти ледяная — легла на открытую кожу шеи, не дав вжаться, не дав увернуться. Минхо дернулся инстинктивно, желая сбросить чужое прикосновение, но замер. Каждое касание Хёнджина будто выжигало ярость изнутри, обволакивало, тушило огонь, который готов был вспыхнуть с новой силой. Это была не нежность — нет. Это была власть, обернутая в заботу. Холод, способный заморозить вулкан. — Чан, — произнёс Хёнджин тихо, но с таким нажимом, что в тоне слышалась угроза. — Его пульс на пределе. Мы на волоске. Не думаю, что стоит играть с огнём, особенно когда портал может открыться прямо здесь, в этом зале. Чан, не отрывая взгляда от Минхо, медленно опустился обратно в кресло, будто всем своим видом показывая: не потому что уступает, а потому что не желает мараться. Лидер закрыл глаза, как будто разговор его окончательно утомил, и махнул рукой: — К следующей неделе мне нужны результаты. Я намерен отправить его в портал одного. — Нет, — отрезал Хёнджин, даже не дав фразе осесть в воздухе. — Я всё равно пойду с ним. Чан не ответил. В его молчании читалась скука, но не удивление. Будто он заранее знал, что всё обернётся именно так. Бумаги на столе зашуршали, будто сами устали от происходящего, а Минхо, всё ещё стоя на месте, чувствовал, как с него уходит злость, оставляя после себя глухую, ноющую пустоту. Бунт проиграл — временно.