Мир Хаоса.

‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤТренировки, тренировки, тренировки. Изо дня в день, словно по замкнутому кругу, будто внутри петли, из которой нет выхода, тело Минхо гнулось под ударами, каждый сустав ныл, мышцы стонали от перенапряжения, но он продолжал — до последней капли пота, до дрожи в руках, до того самого состояния, когда граница между жизнью и бессознательным стиралась, а внутренности казались выжженными до углей. С каждой секундой он ощущал, как силы покидают его тело, вытекая, как вода сквозь трещины в глиняном сосуде, как будто дьявольский огонь, вырвавшийся из самых недр его сущности, заполнял плоть и душу, сжигая остатки человечности. Но всегда, в самый критический момент, когда уже казалось, что смерть ласково касается его шеи, являлся золотистый свет, рассекающий темноту, возвращающий ощущение реальности. И перед ним возникало лицо — лицо Хёнджина, абсолютно спокойное, словно вырезанное из мрамора, без единой эмоции, только протянутая рука. Простая, сухая, но твёрдая рука, как веха, указывающая путь: доверься, поднимись, продолжай, сражайся, защищайся, пока в тебе теплится хоть малейшая искра. — Ты сегодня был хорош, — едва слышно произнёс Хёнджин, с лёгкостью подхватывая его под руку и помогая подняться с промокшего от пота и крови пола. — Лучше, чем раньше. — И в чём ты измеряешь это «лучше»? — прохрипел Минхо, опираясь на плечо Хёнджина, в котором отчётливо ощущались жилы и сила, такая спокойная, внутренняя, как у хищника перед прыжком. — Я увидел в твоих глазах желание жить. Сражаться, — спокойно ответил тот, отпуская его руку, лишь убедившись, что Минхо вновь стоит твёрдо, пусть и слегка покачиваясь. — Это временное явление, — зло усмехнулся Минхо, — сегодня я просто хотел тебя уничтожить. Вот и проснулось желание жить и драться. Хёнджин хмыкнул, даже не потрудившись ответить, прошёл к стене, где стояли старые деревянные скамейки, с лёгкой небрежностью схватил полотенце, провёл им по лбу, затем по шее, как будто стирая не столько пот, сколько напряжение, копившееся в его теле, словно ток в оголённом проводе. — Ты не пойдёшь один в портал, — вдруг прозвучало в тишине. Голос Хёнджина был резким, но негромким, сдержанным, как выстрел глушёного оружия. Минхо дёрнулся, не сразу поняв, что обращаются к нему. Он оторвал взгляд от туманного оружия в своей руке — меч словно дышал, пульсировал, как живое существо, тени вились по его поверхности, ползали, щекотали пальцы, подзуживая, провоцируя, зовя глубже, вглубь того, что он старательно отталкивал. — Что? — спросил он, хрипло, будто изнутри. — Ты с первого дня казался мне интересным, — продолжил Хёнджин, спокойно, даже чуть насмешливо. — И в отличие от Чана, я не хочу впустую тратить твой потенциал. Я хочу лишь проверить, насколько далеко ты можешь зайти. Сколько выдержишь. Где твоя грань. — Иногда приятно осознавать, что я всего лишь лабораторный хомячок, на котором ставят эксперименты, — процедил Минхо, и в его голосе сквозила усталость, но не обида — нет, скорее насмешка, устойчивая, циничная. — Давай так: никаких экспериментов, — Хёнджин обернулся через плечо, и его глаза хищно сверкнули. — Просто сядешь в волшебный аппарат, который, по всем меркам, либо точно предскажет твой уровень, либо взорвёт весь город. Всё честно. В тот момент что-то сорвалось. Щелчок. Пружина. Лезвие в голове. В его руках, без предупреждения, вновь вспыхнул клинок, будто отреагировав на внутреннюю бурю. Тьма, густая и вязкая, хлынула из самого нутра, из межреберья, из солнечного сплетения — и обволокла оружие, вздрогнув, будто зверь, почувствовавший запах крови. Мгновение — и Минхо сорвался с места, как будто не он, как будто кто-то другой, управляемый более древней силой, что только притворялась спящей. Хёнджин еле успел отшатнуться, зарывшись в полубоковой перекат, и чернильное лезвие, прошипев в воздухе, с визгом рассекло пространство, оставляя за собой тонкую трещину — будто сам воздух треснул. Минхо не кричал, не рычал — напротив, его лицо оставалось пугающе спокойным, безэмоциональным, как маска. Только глаза, пульсирующие чёрно-серебряным, говорили: он здесь, но не один. — Минхо, стой, — бросил Хёнджин, выпрямляясь и образуя собственное оружие — длинный меч, излучающий мягкий белый свет. — Ты не в себе. Но было поздно. Тень, что окутывала Минхо, теперь уже не просто шевелилась — она исходила от него, клубами расползаясь по полу, оплетая стены, проникая в каждый угол помещения, превращая зал для тренировок в подобие кошмара. Пол трескался под его ногами, воздух становился густым, как мёд, в котором вязли движения. Минхо взмахнул клинком — и из темноты вырвался рой теневых клинков, рассеивающихся в сторону Хёнджина, как волчья стая, почуявшая добычу. Хёнджин метнулся в сторону, уклоняясь, но один из осколков полоснул по его плечу, оставив ожог, словно вместо стали там была чистая, концентрированная ненависть. Он зашипел от боли, и в его глазах вспыхнуло раздражение, быстро сменившееся сосредоточенностью. — Вот дерьмо, — буркнул он. — Тебя, значит, всё-таки переклинило. Минхо шагнул вперёд. Тьма, казалось, росла с каждым его движением, обволакивая тело, утолщаясь, как броня. Черты его лица становились резче, кожа бледнела, под глазами тянулись вены, будто тени собственной боли проступили наружу. Он больше не контролировал себя — его руки двигались сами, его ноги вели вперёд, меч нёс разрушение, а глаза были полны ярости, которой он не осознавал. Всё нутро, все барьеры, все сдерживающие механизмы, что Хёнджин пытался выстроить за месяцы, рухнули в один миг. — Хорошо, — выдохнул Хёнджин, вставая в стойку. — Игрушки закончились. С потолка медленно начали опускаться обломки гипса, по залу прокатился низкий гул, будто сама реальность начинала отклоняться от нормы. И теперь, в этом темнеющем пространстве, полном дыма и дрожи, он должен был не только выжить, но и вернуть Минхо. Или уничтожить его, если всё остальное провалится. Их битва только начиналась. ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤОни стояли друг напротив друга, как два зеркала, отражающие не облик, а искаженную сущность друг друга, будто каждый вдох в зале, пахнущий металлом, потом и затаенной яростью, мог стать последним. Минхо не двигался. Он был статуей в человеческой оболочке, но внутри него бушевал смерч — не стихийный, природный, а сотканный из боли, из воспоминаний, из неотпущенных голосов, мертвых, забытых, выброшенных. Его зрачки сузились до микроскопических точек, и если бы Хёнджин смотрел чуть внимательнее, он бы увидел в этих зрачках не отражение себя, а кричащие силуэты, обугленные, рваные, испепелённые. И он двигался. Скорость была неестественной — как будто его тело перестало подчиняться физике, подчиняясь лишь хаосу. Его клинок — не оружие, а продолжение ярости — разрезал воздух, и воздух визжал, потому что никто не хотел умирать. Металл свистел, не как нота в симфонии, а как приговор, как голос, читающий молитву на похоронах. Он не бил, он срывался в атаку, будто ему не нужны были конечности — только сила воли, чтобы стереть всё, что движется. Хёнджин пытался парировать, но его руки дрожали, и не от страха — он не боялся Минхо, он боялся того, что тот в такие моменты больше не Минхо. Была только оболочка, плотно набитая пустотой. Каждый удар был хищным — не просто агрессия, это была охота. Минхо не сражался. Он убивал. Он не давал шанса. Он заходил сбоку, потом сзади, двигался по кругу, будто хотел замкнуть их обоих в петлю, из которой можно выйти только одним способом — через смерть. Зал стонал. Швы трещали. Пыль поднималась облаками, рассеивая свет ламп, который уже казался не электрическим, а мертвенно-лунным. Вокруг скапливались фигуры — те, кто пришел на шум, кто надеялся на объяснение. Но объяснений не было. Была бойня, безумие, животный инстинкт уничтожения. — Минхо! — крикнул кто-то из толпы, может быть, Сынмин, может быть, кто-то другой, но этот голос растворился в металле, в шуме шагов, в звоне столкновений. Минхо не слышал. Он был в другом месте. Или, может, он слышал, но этот звук для него ничего не значил. Он делал выпад за выпадом, шаги отбивали ритм, как танец на грани. Его лицо было пустым. Не каменным — нет. Камень имеет форму. У Минхо не было выражения. Лишь глаза, черные, будто в них падали звезды и исчезали без звука. Хёнджин не знал, куда бежать. И дело было не в страхе. Он всё ещё хотел дотянуться. Хотел взять его за руку, прервать это безумие. Но каждая попытка сблизиться завершалась взрывом: движения Минхо становились ещё опаснее, непредсказуемее. Он крутился, отскакивал от пола, будто гравитация перестала его интересовать. Клинок поймал свет — не солнечный, но всё равно священный, будто не хотел быть причастным к этому аду. И вот — движение. Минхо рванул вперёд. Резко. Грубо. Без предупреждения. Он не бил — он вонзал. Клинок прошёл в миллиметрах от щеки Хёнджина, оставляя алую царапину, тонкую, как нить, но яркую, как рассвет. Кровь потекла — не рекой, а символом. Минхо остановился. На полсекунды. Он смотрел на каплю, что стекала по щеке Хёнджина, и будто в этом кровавом следе он увидел что-то знакомое. Может быть, былой страх. Может быть, любовь. Может быть, он узнал себя. А потом… потом язык Минхо скользнул по губам, слизывая эту чужую кровь, как поцелуй, как исповедь, как вызов. И он снова пошёл в атаку. Без пауз. Без раздумий. У него не было цели. Он не хотел выиграть. Он хотел разрушить. Всё. Всех. Себя. Хёнджина. Зал. Пространство между ними. Связь, что когда-то была хрупкой, как стекло, а теперь разбивалась снова и снова, осколками проникая под кожу. Никто не решался вмешаться. Потому что это было не просто сражение. Это было стихийное бедствие. Минхо был не человеком — он был пророчеством конца. — Минхо, я знаю, что ты где-то внутри ищешь выход из своей же ловушки, — голос Хёнджина рвался из горла вместе с выдохом, пересохшим, надтреснутым, будто его обожгло огнём изнутри. Он продолжал отбиваться, ловил каждый удар, как будто ловил самого Минхо, тот самый ускользающий силуэт друга, брата, возможно, кого-то большего, кто сейчас был сокрыт за стенами ярости, сотканных из боли, которая пахнет железом, пустотой и кровью. — Попробуй пойти на мой голос, пожалуйста. Просто иди ко мне, не к смерти. Зал, уже давно переставший быть залом, а ставший ареной, театром абсурда, местом, где реальность треснула, как зеркало под каблуком, был полон. Каждый, кто когда-либо считал себя сильным, быстрым, стойким — стояли, вжавшись в стены, вцепившись в перила, не в силах даже выдохнуть. Ни один из них не мог вмешаться. Потому что Минхо был не просто Минхо. Он был пульсирующим, дрожащим от ярости вихрем, олицетворением того самого страха, что затаился в каждом из них ещё с детства. Его движения не просто ранили — они ломали. Не тело. Психику. Волю. Саму суть. И всё равно Хёнджин не отступал. Он продолжал держаться на ногах, даже когда тело уже не слушалось, даже когда пальцы дрожали, соскальзывая с рукояти, даже когда каждый удар отбрасывал его на шаг назад, приближая к стене, к финалу, к неизбежности. — Минхо, один рывок к свету, пожалуйста... — уже почти прошептал он, запинаясь на словах, будто они давались тяжелее, чем блокировка ударов. И где-то, в самом нутре бушующего тела, скрытого под кожей, по которой катился пот, по которой уже были следы крови — не своей, но не чужой, где-то в этой бездне Минхо услышал. Он не понял. Он не осознал. Но он почувствовал. Словно в леденящей тьме внутри него зажглась искра — крошечная, слепая, жалкая, но живая. И эта искра вздрогнула от звука. Звук был не голосом. Он был памятью. И на секунду движения замедлились. Не остановились. Не стали безопасными. Но в этом смертоносном танце появилась пауза, неуловимая, тонкая, как вдох перед последним словом. Хёнджин не упустил её. Он шагнул вперёд, не думая, не рассчитывая, просто следуя импульсу. Его рука не сжалась в кулак — она тянулась раскрытая, открытая, как у человека, который знает, что его могут уничтожить, но всё равно выбирает доверие. — Я знаю, ты не хочешь этого. Я чувствую. Я вижу, как ты сдерживаешься, — голос был срывающимся, почти стоном, но в нём было больше силы, чем в тысячах криков. Минхо снова поднял клинок. Его рука дрожала. Незаметно. Едва уловимо. Как ветер перед бурей. Он смотрел на Хёнджина и не видел Хёнджина. Он видел того, кто не боится. Кто зовёт. Кто снова и снова идёт ему навстречу, даже если за это придётся платить ранами. Он бросился. Вновь. Молниеносно. Беспощадно. Но удар не достиг цели. Острие остановилось за миллиметр от шеи. Минхо застыл. Его тело всё ещё дрожало от ярости, пальцы сжимали рукоять с силой, от которой побелели костяшки, но он не двигался. Не мог. Как будто внутри него, посреди ада, где бушевал шторм, появилась стена — высокая, прозрачная, хрупкая, но несокрушимая. Эта стена была голосом. Ласковым. Упрямым. Настойчивым. Живым. Хёнджин, не веря глазам, выдохнул с шумом, как человек, который только что выбрался из-под воды. Он протянул руку ещё ближе. Осторожно. Медленно. Пальцы коснулись запястья Минхо — горячего, словно внутри бурлило пламя, разрушающее плоть. Он не отдёрнул руку. Он стоял. Смотрел. Дышал. И в глазах появилось нечто... Человеческое. Но хаос не сдаётся так легко. В следующую секунду тело Минхо дёрнулось, как при судороге. Вены на шее вздулись, будто изнутри что-то пыталось прорваться. Он захрипел, издав звук, не похожий на голос. Больше — на звериный рык. Его глаза затуманились. Он схватился за голову, будто пытаясь вырвать самого себя из собственной плоти. И тогда... тогда произошло то, чего не ожидал никто. Минхо закричал. Не от боли. От борьбы. От бессилия. От отчаяния. И звук этого крика прошёлся по залу, как ударная волна, заставив дрогнуть стены, вспыхнуть лампы и на мгновение погасить весь свет. И в этой темноте, полной пепла, дыма, жара и запаха крови, звучал один-единственный голос — тот, что всё ещё звал. Всё ещё верил. Всё ещё держал руку. И хаос впервые дрогнул. ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤОн пришёл в себя медленно, не как после сна, а как будто вынырнул из вязкой, густой тьмы, что обволакивала тело и душу с таким давлением, что кости трещали, а мышцы сжимались сами по себе, даже в бессознательном состоянии. Минхо не открыл глаза сразу, не пошевелился, не подал ни единого признака того, что уже вернулся в реальность. Потому что эта реальность — белая комната, пропитанная запахом медикаментов, капельниц, ожогов и стальных шкафов с больничным холодом — была слишком знакома, слишком привычна, и от этого — невыносима. Он знал каждую трещину на потолке. Знал, как лампа в углу моргает с перебоями, будто сама не справляется с тем, что ей приходится освещать. Знал, как постель под ним жёсткая, как подушка слишком узкая, а простыня пахнет не свежестью, а стерильностью, которой слишком много, чтобы быть настоящей. Медицинское крыло. Приют для сломанных. Временная передышка между очередным крахом и следующей попыткой выжить. Он лежал молча. Потому что услышал. Голоса. За дверью. Приглушённые, но чёткие. Знакомые. Один — сдержанный, с лёгкой усталостью, вечным грузом на плечах, который никуда не исчезает даже в спокойные дни. Лидер Гильдии. Второй — резкий, насыщенный, почти горящий, будто каждое слово прожигает воздух. Хёнджин. — Боюсь, я ничем не смогу здесь помочь, — проговорил Чан с тем самым голосом, каким обычно произносят приговор не из желания, а из необходимости. И сразу после — резкий хлопок. Удар. Сухой. Бескомпромиссный. Что-то полетело — может, кулак, может, стул, может, сдержанность. — Хёнджин, держи себя в руках. Почему он тебе так важен? Ответ не заставил себя ждать. Он пришёл не как всплеск эмоций, а как оголённый нерв, как обнажённая проволока, которую вот-вот зальёт током. — Потому что я вижу в нём себя, — голос Хёнджина дрожал, но не от слабости, а от слишком яркой, неуправляемой эмоции. — Когда в тебе просыпается сила, а ты не можешь её контролировать... Когда каждый вздох сопровождается страхом, что ты не человек, а оружие. Когда думаешь, что единственный способ остаться собой — это сдаться. Отдать себя тьме, позволить ей разорвать тебя на части. Потому что бороться больно. Потому что бороться — значит каждый раз умирать по чуть-чуть. Минхо, затаив дыхание, слушал. И каждое слово отзывалось в груди острым эхом. Он не хотел слушать. Но не мог не слышать. Потому что правда в голосе Хёнджина была сильнее любой боли. Она резала, обнажала, отрывала слои той стены, что он строил вокруг себя годами. — Хёнджин, вы разные случаи, — сказал Чан после паузы, в которой, казалось, сгустилась вся тяжесть мира. — Ты — S-ранг. Ты человек. Обладающий силой. Но он... Он черпает свою мощь из порталов. Из чего-то, что даже я не могу идентифицировать. Я не знаю, сколько в нём энергии. Не знаю, что произойдёт, если он перестанет себя сдерживать. Сколько планет он способен уничтожить? Ты думаешь, он может справиться с этим, если встанет не на ту сторону? И тишина, что наступила, была почти мучительной. — Нам придётся его уничтожить. Минхо не дрогнул телом, но внутри всё схлопнулось. Как будто внутренности превратились в осколки стекла, и каждое движение воздуха внутри лёгких только ранило сильнее. Не страх. Не гнев. Смирение. Как будто он и сам давно знал этот приговор. И просто ждал, когда кто-то произнесёт его вслух. Но Хёнджин снова не позволил этому случиться. — Нет. — Голос его был твёрже камня, горячее лавы. — Я уверен, что он найдёт в себе якорь. Что удержит его от всех ваших тёмных представлений. Он не выбирал, кем быть. Он не виноват в том, кем стал. И если вы решите убить его... — Он замолчал, но лишь на миг, чтобы вдохнуть, и выпалил: — Придётся собирать армию против меня. Воздух застыл. В нём больше не было кислорода. Только напряжение. — Хёнджин, подожди... — осторожно попытался вставить Чан, но звучало это как просьба отставного генерала, который знает, что битва уже проиграна, и просто не хочет терять ещё одного бойца. — Мы с ним уйдём, как только он очнётся. И в этот момент Минхо открыл глаза. Медленно. Без резких движений. Но внутри него уже что-то зашевелилось. Не монстр. Не тьма. Не ярость. А осознание. Что он всё ещё здесь. Всё ещё жив. Всё ещё нужен. Потому что кто-то верит. И готов за него сражаться. Даже против всего мира. ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤТишина вернулась в комнату не сразу — сначала она просочилась в щели между словами, потом вползла в каждый угол, в каждую складку стерильных простыней, в каждый издающий слабое гудение медицинский прибор, пока не окутала всё вокруг плотной вуалью, через которую не пробивался даже звук дыхания. Минхо, всё ещё не до конца привыкший к свету, позволил себе на долю секунды снова закрыть глаза, будто это помогало отсечь реальность. Но дверь с характерным щелчком открылась, и реальность снова вошла — на этот раз в образе, который, как ни странно, приносил больше облегчения, чем тревоги. Он появился на пороге будто призрак, и в этом призраке было всё: и уставшая, едва двигающаяся походка, и капюшон, накинутый на голову, скрывающий часть лица, и следы недавней драки, что царапали кожу, придавая ему пугающе живой вид. Хёнджин больше не сверкал. Ни улыбкой, ни дерзким взглядом, ни той энергией, что всегда била через край, как шампанское из открытой бутылки. Сейчас он был другим — сдержанным, слегка надломленным, но каким-то пугающе искренним. — Очнулся, кутёнок? — произнёс он, легко отодвигая стул и опускаясь на него, облокотившись на спинку, как будто эта палата была для него не менее привычным местом, чем боевой зал или крыша гильдии. Минхо медленно повернул голову в его сторону, позволяя себе наконец-то взглянуть на того, чей голос в последние дни был его единственным якорем в аду. Он посмотрел внимательно: на сбитые костяшки пальцев, на тень под глазами, на уголки губ, чуть дрожащие от недосказанного. Он мог бы пошутить, мог бы сорваться, но выбрал другое. — Лучше зови меня D-ранг, — сказал он, и в этом голосе было больше принятия, чем грусти, больше самоиронии, чем боли, и даже некая доля облегчения, будто наконец-то он может называть вещи своими именами, не прячась за масками и ложной надеждой. Хёнджин усмехнулся, чуть дернув плечом, будто это заявление только подстегнуло его интерес. — Какая жалость. Я хотел испробовать на тебе столько вариантов, — с явным сарказмом в голосе сказал он, и этот юмор был не оружием, а защитой, щитом, за которым прятались настоящие эмоции, как упрямые псы. Минхо приподнял бровь, не теряя хода. — Найди себе девушку и ставь эти опыты на ней, — лениво бросил он, будто отбивая мяч в давно начатой игре. — С чего ты взял, что у меня нет девушки? — Хёнджин даже голову не поднял, голос звучал почти лениво, но в нём была искра, едва уловимая. — Будь у тебя девушка, ты бы не возился столько времени со мной. — Минхо слегка улыбнулся, уголком губ, как будто позволил себе роскошь чувствовать что-то кроме усталости. — Справедливо, — Хёнджин кивнул, признал. — Может, поэтому у меня её и не будет. — В смысле? — Минхо нахмурился, не от злости, а от искреннего удивления. Его голос потяжелел, стал глубже. Он чувствовал, что разговор вдруг свернул не туда — или, наоборот, туда, куда всегда должен был свернуть, просто раньше никто не решался. Хёнджин поднял глаза, впервые прямо встретившись взглядом с Минхо. И в этом взгляде не было привычного веселья, не было даже печали. Было только решение. — Давай сбежим, Ли Минхо. И в этой простой фразе не было ни шутки, ни полутонов. Только голая, обнажённая правда. Предложение, за которым не скрывалось плана, не было маршрута, не было уверенности, что за стенами этого крыла их не поджидают ловушки, стражи, порталы и сама Гильдия. Это было предложение не к бегству от мира — это был зов к свободе. К возможности дышать так, как они хотят. Быть тем, кем они есть. Без проверок, без экспериментов, без страховки. В комнате стало вдруг тесно. И Минхо понял, что он не просто хочет этого — он жаждет. Не потому что он слаб. А потому что впервые за всё это время, за все эти бои, взрывы, безумие и хаос — кто-то не пытался его исправить. Кто-то предложил принять его. Целиком. С каждым шрамом. С каждой искрой тьмы внутри. Он не ответил сразу. Только сел. Медленно, болезненно, напрягая мышцы, будто каждая из них была чужая. И посмотрел на Хёнджина. — Только если ты пообещаешь не называть меня "кутёнком" в пути, — выдохнул он, и в этой фразе было "да", завуалированное, тихое, но твёрдое. — Я поищу что-то другое. — Я не смогу отказаться, верно? — Верно. А за окном, которое открывалось на серое небо, впервые за долгие дни свет пролился чуть теплее. ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤЗдание гильдии осталось позади, медленно растворяясь в вечернем мареве, как будто само не хотело быть свидетелем происходящего. Их шаги отдавались эхом по каменной мостовой, и хотя никто из прохожих не задерживал взгляд, Минхо ощущал на себе взгляды, липкие, как туман, невидимые, но ощутимо вязкие. Он скинул капюшон пониже, пряча лицо, но пальцы рук выдали его — напряжённые, будто удерживали несуществующий аркан. Хёнджин шагал рядом, и походка его, лёгкая и уверенная, резко контрастировала с мрачным упрямством Минхо. Казалось, он не просто уходил, он бросал вызов — не людям, не системе, не Чану, а самой реальности, в которой им довелось жить. И тогда, как по закону нелепых совпадений, из ниоткуда, почти с комичным звуком тормозов, словно сцена требовала ещё одного действующего лица, вынырнул Чонин. Он запыхался, будто гнался за ними не минуту, а вечность, и, едва дыша, ткнулся почти лицом в плечо Хёнджина. А тот, с тем же добродушным выражением, положил ладонь на плечо парня — неуверенно, но твёрдо, как будто в этом касании было больше смысла, чем в любой сказанной фразе. — Хёнджин, у тебя опять череда необдуманных поступков? — Чонин тараторил, как пулемёт на взводе. — Ты и триггер, и тотализатор. Что будет, если рядом не окажется никого, кто сможет его остановить? Вы не можете просто уйти. Вернитесь назад, мы что-то придумаем. Хёнджин не ответил сразу. Только чуть сильнее сжал плечо Чонина, но взгляд его был уже устремлён в сторону Минхо — точный, цепкий, почти изучающий. Минхо, в свою очередь, стоял так, будто к земле прибили его не эмоции, а невидимые цепи. Он смотрел на них, но мысли метались — не из-за слов, не из-за страха, а потому что где-то сбоку, на краю поля зрения, возник Чан. Тихо, как призрак, как тень от факела в подземелье, и тишина, с которой он приблизился, только усилила ощущение, что всё это — постановка, тщательно срежиссированная, где Хёнджин — пленный герой, а Минхо — то ли спаситель, то ли разрушитель. — Тогда у Минхо не будет причин останавливаться, разве это не отличная проверка? — Хёнджин хмыкнул, склонив голову, будто это действительно была просто игра, и всё происходящее — не жизнь, а странная театральная репетиция. Но Минхо, внимательный до абсурда, уловил: тон ровный, взгляд уверенный, но правая рука едва заметно дрожала, и только дурак не заметил бы — Хёнджин волновался. — Это необдуманный поступок! — воскликнул Чонин, уже почти сорвавшись на крик. — С точностью наоборот, — спокойно бросил Хёнджин, и это спокойствие было опаснее любого оружия. — Очень яркая попытка сбежать, — вмешался Чан, наконец сделав шаг вперёд. Всё в нём — и голос, и осанка, и даже выражение лица — говорило: он всё знает. Или, по крайней мере, так делает вид. В этой картине всё выглядело так, словно кто-то пытается вытащить Хёнджина из пекла, которое тот же сам себе построил, и имя этому пеклу — Ли Минхо и сила, которую проще было игнорировать, чем пытаться контролировать. — Я знаю, что ты не будешь останавливать нас, Лидер, — голос Хёнджина звучал ровно, но от этого становилось только страшнее. — Потому что если начнётся противостояние, будет много жертв, а в наших реалиях лишние жертвы никому не нужны. Минхо уже натянул капюшон, почти машинально, и словно с этим движением исчез его человеческий облик. Он стал символом, фигурой, частью чего-то большего. Он не боялся. Он был готов. — И что планируете делать? — спросил Чан, чуть склонив голову, как хищник, которому интересно, до какой степени дичь осознаёт свою обречённость. — Почистить порталы… Не знаю, решим по ходу, — Хёнджин усмехнулся, как человек, которому уже нечего терять. — Хёнджин, ты понимаешь, на что нас ведёшь? S-ранг — это не шутка. Их мало. Очень. — Если будет что-то невозможное — я всегда приду на помощь, — бросил Хёнджин, и, не дожидаясь ответа, ухватил Минхо за локоть. — Просто не удаляй мой номер. Они вышли. Машина ждала у бордюра, до одури ухоженная. Хёнджин вытащил ключи, и Минхо, едва услышав щелчок замка, повернулся к нему: — А если серьёзно, — тихо сказал Минхо, когда город стал немного тише. — Что мы будем делать? — Я не шутил про порталы. Дам тебе недельку — отдохнуть, прийти в себя, привыкнуть к тишине. А потом... — он замялся, почти улыбнулся. — Что? — переспросил Минхо, даже не пытаясь скрыть скепсис. — Открываются порталы башни, — спокойно ответил Хёнджин, словно говорил о выставке современного искусства, а не о смертельной зоне, где время течёт иначе, и логика рушится быстрее, чем психика. — Те самые? Где в тронном зале восседают верховные монстры? — переспросил Минхо с хриплым смешком, открывая пассажирскую дверь. — Именно те, — сказал Хёнджин, садясь за руль. — Ты серьёзно? — А ты думал — это сказки? Просто мифы, удобные для фильмов? Нет. Это реальность. В том портале погибло два охотника ранга S. Остальных — не сосчитать. — Откуда ты знаешь? — Потому что я там был. — Ты что?.. — Минхо замолчал, потому что голос вдруг пересох. — Ты был в том портале? — Был. И остался жив — это было словно благословение. Или наказание. Сам до конца не понял. Мне помогли — и это всё, что я могу сказать. Мотор завёлся сразу. Машина заурчала, и под капотом что-то коротко щёлкнуло, как в предупреждение. Минхо посмотрел на руки Хёнджина. Они дрожали. Сильно. И с каждой секундой — всё больше. Но руль он держал крепко, будто это единственное, что не дало ему развалиться прямо здесь, на обочине. Минхо отвернулся к окну. И впервые за долгое время почувствовал, как в нём медленно, изнутри, нарастает странное, хрупкое ощущение — не то страх, не то волнение. Или, может быть, надежда, замаскированная под злой рок.