Мир Хаоса.

      Минхо наблюдал за происходящим, как будто смотрел через мутное стекло, за которым разворачивалась сцена, к которой он, по всем логическим законам, не должен был иметь никакого отношения. Но он находился здесь — посреди опустевшего переулка, где асфальт был иссечён трещинами, а воздух пах гарью, железом и чем-то ещё — чем-то приторно-сладким, зловещим, не от мира сего. Перед ним, озарённый тусклым светом уличного фонаря, стоял Хёнджин. Его глаза светились золотом — не метафорически, не как у поэта, теряющегося в метафизике чувств, а буквально: зрачки пылали жарким, неземным светом, будто он проглотил само солнце, пережевал его и теперь сдерживал его извержение только силой собственной воли. Рука Хёнджина была протянута вперёд, ладонь раскрыта, как будто он предлагал помощь… или требовал чего-то большего. Кожа на его пальцах была испачкана, исполосована, испещрена застывшими каплями крови, которая уже начала темнеть и приобретать зловещий бордовый оттенок. Минхо сидел, моргая слишком часто, будто пытался сбросить с ресниц пыль чужих снов. Шум в голове нарастал, заглушая всё: и дыхание, и стук собственного сердца, и голоса окружающего мира, если тот вообще ещё существовал. Он не был уверен, где заканчивается реальность и начинается бред. Уши звенели так пронзительно, что казалось — вот-вот начнёт течь кровь. — D-ранг, приди в себя! Возьми меня за руку! — закричал Хёнджин, но даже его голос, обычно чёткий и командный, сейчас звучал будто через десять стен. Он стал не более чем аккомпанементом к нарастающему хаосу — как будто саундтрек к фильму ужасов, играющий в полусонной голове Минхо. Он не осознавал, зачем тянет руку. Не отдавал себе отчёта, как пальцы его сжались вокруг чужой ладони. Он просто… потянулся. Медленно, будто сквозь кисель, медленно и тяжело, будто рука наливалась свинцом, и вот, наконец, их пальцы переплелись, и в следующее мгновение всё изменилось. Звук исчез. Мгновенно. Как будто кто-то нажал на невидимую кнопку "mute". Вены наполнило спокойствие — вязкое, обволакивающее, такое, что хотелось сесть прямо здесь, на асфальт, и больше никогда не вставать. Грудная клетка расслабилась, плечи опустились, и даже дыхание стало мягким, почти ленивым, будто Минхо только что проснулся после долгого сна. Только глаза — распахнутые, ошарашенные — не отпускали лицо Хёнджина. Тот стоял перед ним — неподвижный, как статуя, застывший, но в его взгляде было что-то, от чего по коже пробежал морозец. Не страх, нет. Скорее, отчаянная, вывернутая наизнанку забота. Как будто он и сам только что вынырнул с того света и пока не верит, что они оба стоят здесь — живые, дышащие, пусть и не до конца целые. — Что произошло? — голос Минхо был хриплым, как после долгой болезни. Слова вышли из горла с трудом, будто язык забыл, как именно нужно двигаться, чтобы образовать звуки. Он смотрел на Хёнджина, не отводя взгляда, будто боялся, что тот исчезнет, стоит ему моргнуть. Хёнджин молчал. Несколько долгих секунд. Потом медленно шагнул ближе, не разрывая контакта ладоней. Его глаза погасли — золото исчезло, сменившись обычным тёплым карим цветом, но в них всё ещё что-то мерцало: знание, опыт, тяжесть. — Потом, — выдохнул он, едва слышно. — Сейчас нам нужно уходить. И сжал его руку чуть крепче.

6 часов "до".

      Минхо ненавидел лето. Он ненавидел его страстно, искренне, как можно ненавидеть только то, что беспомощно рушит весь твой быт, выжимает пот из пор, сушит мозг и не дает спать. Особенно, когда ты лежишь на полу собственной квартиры, изнемогаешь от духоты, а кондиционер — единственное спасение — решает, что отпуск ему важнее, чем человеческие жизни. Мастер, вызываемый с надеждой, пришел, посмотрел на устройство с выражением скорби, как будто хранил с ним теплые воспоминания о прошлом, и только развел руками, пообещав вернуться завтра. Минхо тогда чуть не взвыл от отчаяния. И всё это — под сорок пять градусов и с Хёнджином в придачу. Хёнджин, как водится, чувствовал себя прекрасно. Даже слишком прекрасно. Как будто жара его не касалась вовсе, а чай, который он заваривал уже в третий раз за день, был каким-то волшебным эликсиром вечной прохлады. Или наоборот, он просто наслаждался страданиями Минхо, впитывая каждый стон и скрип зубов, как гурман, смакующий редкое блюдо. — Может, вернёмся к тренировкам? — с ленивой небрежностью спросил он, поднимая руку и заправляя светлую прядь волос за ухо. Прядь выбилась, возможно, от жары. А может, от того, что он слишком долго рассматривал лежащего на полу Минхо, как картину эпохи пост-апокалипсиса. Минхо медленно повернул голову, прищурившись от солнца, что беспощадно било через окна. Хёнджин стоял прямо напротив, заслоняя свет, и за это, пожалуй, Минхо был ему благодарен. Но не настолько, чтобы скрывать раздражение. — Отвали, — коротко бросил он, надеясь, что это будет финал разговора. Однако Хёнджин, как водится, игнорировал намёки, сигналы и прямые угрозы. Особенно угрозы. Он воспринимал их как приглашения продолжать. — К вечеру станет прохладнее. Потренируемся тогда? — не сдавался он, медленно обходя лежащего Минхо, словно хищник, выбравший себе жертву. Сел на диван, поставил чашку на подлокотник, сложил ногу на ногу — весь такой непринуждённый, расслабленный и, по мнению Минхо, до невозможности бесящий. Минхо открыл один глаз, снова закрыл, потом открыл оба, сел резко, как будто тело больше не выдерживало полежать в относительном покое. Волосы слиплись от пота, майка прилипла к спине, всё раздражало, включая Хёнджина, его голос, его лицо, его странную привычку врываться в чужое личное пространство как к себе домой. А иногда буквально. — Я сказал, отвали, пока я не отправил тебя к себе домой, — Минхо теперь сидел на том же месте, где ещё пять минут назад лежал в агонии. Его голос был резким, глаза — опасными. — У тебя вообще есть собственная квартира? — А у тебя? — не моргнув, парировал Хёнджин, отхлебывая чай и при этом не сводя с него глаз. Пронзительно-золотистые, будто у кота, которого ничто не может удивить, разве что собственное отражение в зеркале. — Да, ты в ней живёшь. — Я думал, это квартира твоей матери, — хмыкнул Хёнджин, почёсывая подбородок. Он прекрасно знал, как действуют такие фразы. Минхо мгновенно начинал закипать, как чайник на плите, только без выключателя. И зрелище это было по-настоящему восхитительным. — Знаешь, что такое наследство? — Знаю. — Умница, а теперь отвали, — прошипел Минхо, чувствуя, как мигрень сжимает виски железными тисками. Этот разговор был пыткой. Эстетичной, конечно, с красивым лицом напротив и нотками лёгкой драмы, но всё же пыткой. Он с трудом поднялся на ноги, прошёл мимо Хёнджина, на ходу смахнув полотенце со спинки стула. Приложил его к лицу, в надежде, что хоть что-то прохладное спасёт его психику. — Я сегодня выйду на работу в ночную. Я не могу жить без денег, — бросил он через плечо, будто говорил это себе, но сказал достаточно громко, чтобы Хёнджин услышал. — Пойдём на зачистку — и будут тебе деньги, и тренировка, — последовало в ответ, как из автомата. — Я хочу заработать деньги не используя силы. Я человек, между прочим. — Скажи номер карты, я тебе скину, — не моргнув, предложил Хёнджин, вынимая телефон из заднего кармана джинсов. Он устроился удобнее, как будто это была сцена в кино, где он — главный герой, спаситель мира и Минхо в придачу. — Ты что, золотой мальчик? — Я охотник S-ранга, если ты забыл. Выгляни на улицу — и увидишь моё лицо. Вон там, на экране у магазина, прямо рядом с рекламой мороженого и много где ещё. — Спасибо, мне твоего лица достаточно и в этой квартире, — процедил Минхо, будто это была угроза, а не банальное заявление. Он прошёл в кухню, распахнул холодильник, достал бутылку воды, выпил половину залпом, а оставшуюся плеснул себе в лицо. А Хёнджин продолжал сидеть. И смотреть. И в нём было что-то такое невыносимо спокойное, что Минхо начинал подозревать: он либо монах в прошлой жизни, либо маньяк. Хотя, учитывая его способности, возможно, и то, и другое. И жара продолжала давить. Минхо понимал, что до вечера ещё часов пять, кондиционер молчит, как партизан, а этот придурок не уйдёт, пока не выгонят. Или не затащат в постель под предлогом "набраться сил и духовного спокойствия". Хотя, учитывая неделю, которую он тут провёл, вероятность второго пугала сильнее первого. — Ты не пойдёшь на ночную работу, там может быть опасно, — протянул Хёнджин с той самой ленивой игривостью, которую Минхо уже научился распознавать как предвестника неприятностей, причем не глобальных, а личных, конкретных, в виде бесконечного присутствия Хёнджина в его пространстве, воздухе и, судя по всему, температуре тела. Он поднялся с дивана медленно, почти театрально, как будто играл в спектакле, где главная роль — «назойливый, но подозрительно милый раздражитель». Подошёл к Минхо, встал позади него и с неприличной лёгкостью уложил подбородок на плечо, устроившись так, будто был частью интерьера, а не живым человеком. Минхо даже не вздрогнул. Его мышцы, кожа, нервные окончания — всё уже давно привыкло к этой навязчивой, почти инфантильной тактильности. Он воспринимал прикосновения Хёнджина как нечто сродни благовониям: раздражает в начале, но потом втягиваешься и без них как будто чего-то не хватает. Однако то, что произошло в следующую секунду, выбило из колеи даже такого опытного в выживании с Хёнджином под одной крышей человека. По телу Минхо резко разлилась прохлада. Настоящая, плотная, физическая — как если бы на него внезапно направили поток холодного воздуха, только без шума, без вентиляторов и магии техники. Просто… прохлада. Его глаза медленно расширились, и он резко повернул голову, стараясь увидеть Хёнджина из угла зрения. — Во-первых, — начал он, голос звучал почти срывающимся от шока, — в порталах, по-твоему, не опасно? А во-вторых… Ты что, ещё и умеешь контролировать температуру моего тела? — Не знаю, — Хёнджин пожал плечами, не убирая головы с его плеча. — Я просто посылаю тебе лучики спокойствия. Если сработало — значит, я доволен собой. С этими словами он наконец отстранился, словно завершил сеанс шаманского исцеления, и прошёл на кухню, лёгким движением поставив кружку в раковину. Сразу после этого Минхо вновь окутала жара. Та же самая, липкая, тягучая, как будто солнце вспомнило о его существовании и решило отыграться с новой силой. Минхо зло прищурился, глядя на Хёнджина, в голове прокручивая нелепое осознание — этот человек сейчас был полезнее любого охлаждающего устройства. Защита, антидепрессант, подушка безопасности и переносной кондиционер в одном лице. От этого осознания ему захотелось закатить глаза, что он и сделал. Очень выразительно. — Ну и что тебе не нравится? — обернулся Хёнджин, заметив это. — Ты, — не задумываясь, бросил Минхо, хотя прозвучало это как-то слишком рефлекторно. — Знаю, — спокойно согласился тот. — А что-то ещё? — Хёнджин, — тяжело выдохнул Минхо, опираясь локтями на стол, будто собирался прочесть молитву, — ты вообще в курсе, сколько порталов открылось за последние двое суток? А ты тут сидишь, жопу просиживаешь. Тебе не стыдно? — Очень, — без тени раскаяния ответил Хёнджин, подойдя ближе и снова усевшись на спинку дивана, как на трон. — Потому и зову тебя на зачистку. — Я не пойду, — отрезал Минхо, откидываясь назад и устало прикрывая глаза. — Тогда и я не пойду, — с показной печалью в голосе произнёс Хёнджин, будто в школьной постановке играл роль трагически преданного героя. — Ты важнее пары десятков невинных охотников. Пусть погибают. Мне всё равно. Минхо резко развернулся к нему, лицо исказилось в маске мученического терпения. Он накрыл ладонью лоб, будто пытаясь сбить температуру несуществующей лихорадки, и застонал. — Почему? — прошипел он, сквозь зубы, отчётливо выговаривая каждый слог. — Если честно, — Хёнджин вдруг заговорил на удивление спокойно, — когда ты уравновешен, порталов открывается заметно меньше. Это зафиксировали ещё месяц назад. Так что моя гильдия и все остальные справятся без меня. Главное — держать тебя в норме. На несколько секунд в комнате повисло молчание. Минхо попытался осознать сказанное. Он был эпицентром какой-то аномалии? Или это очередной способ манипуляции? Но, судя по интонации Хёнджина, тот был абсолютно серьёзен. А значит, всё становилось только хуже. — Ну вот и отлично, — процедил Минхо. — Я собираюсь на работу. — Ещё рано, — с ленцой заметил Хёнджин, проверяя время на экране телефона. — Или ты хочешь поскорее встретиться с Хан Джисоном? — Чего? — Предположение, — пожал плечами Хёнджин, словно это было что-то вроде «будет дождь». — Хёнджин, — сдержанно сказал Минхо, стараясь не повысить голос, — я просто хочу собраться. И немного прогуляться. Один. — Значит, я могу пойти с тобой, — живо подхватил тот, уже вставая с дивана. — Нет, — с каменным выражением лица отрезал Минхо. — Я не спрашивал, — ответил Хёнджин, как будто это было само собой разумеющееся. И в этот момент Минхо понял, что, несмотря на душную погоду, разрастающуюся угрозу порталов, ночную смену и отсутствие кондиционера, самым постоянным бедствием в его жизни останется Хёнджин — сияющий, надоедливый, пугающе заботливый и... почти незаменимый.

3 часа "до".

      Минхо стоял в центре своей комнаты, окружённый хаосом повседневности, будто она могла скрыть от него тот факт, что внутри всё медленно, но неумолимо рассыпается. Он вяло разглядывал гору носков — почти все чёрные, почти все одинаковые, и каждый будто с насмешкой демонстрировал свою незначительную, но бесконечно раздражающую разницу: один чуть выцвел, второй вытянулся на пятке, третий… третий, кажется, вообще был от другой пары. Полчаса пролетели в этом абсурдном ритуале выбора, словно Минхо пытался найти смысл в бесконечном повторении мелочей, в которых, как ни странно, пряталась тень нормальной жизни. Он медленно опустился на край кровати, поднял одну из своих футболок, понюхал её с лицом человека, готового услышать плохие новости, и с лёгким вздохом решил, что для сегодняшнего дня "достаточно свежо" — это уже победа. Он почти механически потянулся к полке, где когда-то хранил коробку с чёрными масками. Она будто испарилась. Как и всё, к чему он успел привыкнуть за последние несколько лет. Маски, конечно, были не модным аксессуаром или гигиенической необходимостью — они стали его бронёй. Последним рубежом, что отделял его от мира, от чужих глаз, от взглядов, в которых он слишком часто видел угрозу. Избавиться от этого прикида, от своего привычного образа, оказалось не так просто. Даже если маска уже не спасала от того, что жило внутри, она хотя бы создавалa иллюзию контроля. Он машинально провёл пальцами по запястьям, будто ища на них что-то, что давно исчезло. Тонкая полоска кожи, чуть светлее остальной, всё ещё напоминала о браслетах. О тех самых — которые подавляли силу, ограничивали возможности, но взамен дарили ему нечто гораздо более ценное: предсказуемость. С ними он мог не бояться себя. С ними он мог делать вид, что всё под контролем. Теперь же каждый день становился игрой с огнём, а любое потрясение — потенциальной катастрофой. И всё это потому, что он, как дурак, ввязался в эту невообразимую историю. — Тоскуешь по браслетам? — Голос раздался неожиданно близко. Хёнджин стоял в дверях, облокотившись на косяк так, будто был частью интерьера, и в то же время — единственным ярким пятном во всей этой серой комнате. Его глаза скользнули вниз, к запястьям Минхо, и в них сквозило то самое надоедливое сочувствие, которое хочется выбить кулаком, но при этом, будь оно проклято, оно всё равно приятно. Минхо медленно оторвал взгляд от пола, уставившись на собеседника с той смесью раздражения и смирения, которую обычно вызывают только очень близкие люди или очень навязчивые тараканы. — Есть такое, — выдохнул он, не утруждая себя драматичностью. — Не свяжись я с вами — всё бы было хорошо. — Или нет, — тут же парировал Хёнджин, и, конечно же, не сдержался. — Ты не можешь знать наверняка. Минхо щёлкнул языком, откидываясь на спину с показным усталым вздохом. Потолок смотрел на него равнодушно, как и следовало ожидать. В отличие от Хёнджина. — Могу, — твёрдо сказал он, будто пытался убедить не столько собеседника, сколько самого себя. — В любом случае, — Хёнджин не унимался, и, черт возьми, голос у него был такой, что даже если бы он читал инструкцию к микроволновке, это всё равно звучало бы как приглашение на танец. — Я отличная замена этим браслетам. Даже веселю тебя. Минхо приподнялся на локтях, посмотрел на него с прищуром, в котором читалось сразу всё: "я тебя сейчас убью", "почему ты ещё тут", и, конечно же, "останься". — Всё, заткнись, — устало бросил он, но улыбка всё равно вырвалась наружу. Тонкая, почти невидимая, но вполне настоящая. Хёнджин подошёл ближе, не торопясь, словно проверяя, прогнал ли он его всерьёз или просто из привычки. Минхо не пошевелился, не стал отстраняться, и Хёнджин, конечно же, заметил. Он всегда всё замечал, особенно то, что не было произнесено вслух. И в этом молчании между ними повисла тишина — тёплая, наполненная миллионом несказанных слов. А за окнами начинался вечер, и город затаивал дыхание, как будто знал, что сегодня никто из них никуда не спешит. Хёнджин присел рядом, небрежно закинув одну ногу на другую, как будто он тут хозяин, а не гость, ворвавшийся без стука и без приглашения в самое сердце чужого бардака. Его взгляд скользил по комнате: разбросанные вещи, футболки, носки, пустая чашка на подоконнике — всё это напоминало декорации спектакля «Мужчина на грани нервного срыва». Только вот актёр — упрямый, саркастичный, с глазами, в которых слишком много боли, чтобы её можно было назвать просто усталостью. — Тебе бы убраться, — заметил Хёнджин, как бы между делом, и тут же, с подчеркнутой заботой, взял один носок двумя пальцами, будто держал биологическую угрозу. — Это что, носок из прошлого века? — Не трогай его, он охраняет вход в портал, — отозвался Минхо, не открывая глаз. — Если его сдвинуть, вся эта хрень расползётся по пространственно-временной оси. Последствия — катастрофические. Хёнджин фыркнул, засмеялся тихо, почти ласково. И Минхо, несмотря на всю внешнюю отстранённость, поймал себя на том, что ждёт этого смеха. Как будто с ним в комнате становилось чуть светлее. Чуть легче дышать. — Ладно, — сказал Хёнджин после короткой паузы. — А если серьёзно. Как ты? Минхо приоткрыл один глаз. Посмотрел. Закрыл обратно. — У меня всё прекрасно. Силы скачут, как бешеные зайцы на стимуляторах. Контроля ноль. Ты у меня дома, хотя я тебя не звал. Браслеты, которые спасали мне жизнь, теперь где-то на помойке. А так, да. Прекрасно. Всё под контролем. — То есть по шкале от "всё плохо" до "мы все умрём" — ты где-то между "бери святую воду и вызывай экзорциста"? Минхо усмехнулся. На этот раз без горечи, с искренним удовольствием. Потому что, чёрт возьми, только Хёнджин умудрялся переводить его внутренний кризис в почти комедийное шоу, где не хочется быть главным героем, но хотя бы не стыдно смеяться. — Примерно так, — признался он. — Только святую воду уже выпили. Хёнджин не ответил сразу. Он медленно встал, подошёл к полке, откуда раньше Минхо пытался выудить свою магическую коробку с масками. И, как ни странно, вытащил её. Просто взял и нашёл. — Серьёзно? — Минхо сел, поражённый. — Я там смотрел. Два раза. — Конечно смотрел, — с торжественным видом сказал Хёнджин. — Но ты смотришь, как ты живёшь: поверхностно, с раздражением и желанием, чтобы всё исчезло. Я смотрю, как человек, который хочет помочь. Он кинул коробку прямо на кровать. Маски выпали, рассыпались, как чёрные лепестки, и Минхо невольно задержал на них взгляд. Всё-таки глупо, насколько он к ним привязался. Хёнджин снова сел рядом. Молчал. И это было самое странное — он мог быть громким, невыносимым, болтливым до головной боли. Но когда надо — он умел замолчать. Просто посидеть. Не давить, не спрашивать, не лезть. Быть рядом. Минхо потянулся, взял одну маску, повертел в руках. Потом — посмотрел на Хёнджина. — А если я сорвусь? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Если не сдержусь? Если снова кого-то… Он не договорил. И не надо было. Вопрос висел в воздухе, как дым после пожара. Хёнджин повернулся к нему, глаза — серьёзные, тёмные, спокойные. — Тогда я буду рядом. Держать тебя. Или, если надо, бить по голове. Но не дам тебе сломаться. Ни себе, ни другим. Минхо смотрел на него долго. Потом выдохнул. Негромко. — Ты не прицеп. Ты всё-таки якорь. — Это ты так нежно меня оскорбляешь? — хмыкнул Хёнджин. — Это я признаю, что без тебя, возможно, я бы уже взорвался. Или сгорел. Или убил кого-то. Или всё сразу. Хёнджин кивнул. Немного грустно, но с пониманием. Они оба знали, как близко иногда Минхо подходит к краю. — Тогда доверяй мне полностью, — сказал он. — Потому что я, явно, не враг. И в этом не было романтики. Не было драмы. Это было просто правдой. Странной, искалеченной, непонятной. Но своей. Минхо кивнул. Медленно. Словно впервые за долгое время позволил себе поверить. Хоть на чуть-чуть. Хоть на этот вечер.

Час "до".

Минхо и Хёнджин шли по узкой, плохо освещённой улице, которая выглядела так, будто её давно вычеркнули из реальности и забыли заново прописать в каком-нибудь городском плане. Асфальт под ногами был потрескавшимся, словно устал нести на себе вес человеческой суеты, фонари мерцали тусклым, как будто стыдливым светом, а с крыш стекали капли воды, настойчиво капающие кому-то на нервы — хотя, скорее всего, только Минхо. Воздух был прохладным, с лёгким запахом мокрой пыли, и всё вокруг словно замедлилось, растворяясь в вязкой тишине. Хёнджин, к изумлению Минхо, молчал. Это было подозрительно. Настолько подозрительно, что Минхо поначалу решил, будто его спутник задумал что-то зловещее. Но вместо того чтобы в очередной раз вывалить на него поток слов и глупых шуток, Хёнджин уставился в телефон, безразлично тыкая по экрану, будто весь мир, включая самого Минхо, утратил для него хоть какую-либо ценность. Он шагал, не глядя под ноги, и каким-то чудом не провалился в одну из многочисленных ям на тротуаре, что, безусловно, разочаровало Минхо. Стараясь не показывать, как его напрягает это ненормальное молчание, Минхо отвёл взгляд в сторону. И тут же пожалел. На каждой стене, на каждой афише, на каждом рекламном щите, будто насмешка судьбы, красовалось лицо Хёнджина. В разных ракурсах, с разной прической, с разной одеждой, но с одинаково идеальным выражением лица, от которого хотелось либо влюбиться, либо удариться лбом о ближайшую стену. Минхо поморщился, опустил взгляд в землю и сделал вид, что следит за мелкими камушками, подрагивающими под подошвами, будто земля готовилась что-то прошептать, но пока не решалась. — Эй, кстати, — нарушил наконец молчание Минхо, чуть ускоряя шаг, чтобы поравняться с Хёнджином. — Ты что, серьёзно собираешься торчать рядом всё время, пока я на работе? Хёнджин не поднял глаз. Даже не посмотрел в сторону собеседника. Просто коротко угукнул, словно отмахнулся от вопроса, как от надоедливой мухи. Минхо скривился. Он знал этот тон. Это был тот самый "не надоедай-мне-я-сейчас-в-режиме-социального-призрака", которым Хёнджин пользовался, когда что-то скрывал или был погружён в собственную драму, которую обязательно потом выставит как побочную сюжетную линию в их с Минхо странной истории. — Может, займёшься чем-то полезным? — не сдавался Минхо, как будто хотел силой оторвать от себя пластырь под названием "Хван Хёнджин", который, как выяснилось, был приклеен не к коже, а прямиком к нервной системе. — А тебе можно заниматься хернёй, а мне — нет? — без особой заинтересованности отозвался Хёнджин, не прекращая тыкать в экран. — Разница в том, что я за это получаю деньги, — отрезал Минхо, вспоминая, как пахнет магазин ночью, когда туда заходят только одержимые энергетиками и те, кто не определился, спать им или уже завтракать. — А я... — Хёнджин на секунду задумался, будто искал достойный ответ, но вместо того, чтобы придумать что-то гениальное, лениво пожал плечами. — Я пока не придумал, но давай сделаем вид, что я классно ответил. Он убрал телефон в карман с видом победителя, который щёлкнул по носу всем законам логики и остался при этом чертовски обаятельным. Минхо вздохнул. Не потому что устал, а потому что с Хёнджином иначе нельзя — только глубоко, размеренно и с внутренним криком. — С кем у тебя переписка? — спросил он, с тем самым выражением лица, которое означает "я не ревную, но если ты сейчас начнёшь улыбаться, я съем твой телефон". — А что, ревнуешь? — Хёнджин приподнял бровь, и его губы дрогнули в знакомой, бесстыдной ухмылке. — Нет, просто хочу, чтобы переписка стала по-настоящему захватывающей: ты не заметил люк, упал туда, а дальше — интрига, драма, может быть, даже немного хоррора, — пробормотал Минхо, скрестив руки на груди. — Ммм, — протянул Хёнджин, сворачивая к магазину, в котором Минхо отрабатывал ночные смены, — Это Чан. Пишет, что в районе снова наблюдается нестабильная активность порталов. Я написал ему, что ты ведёшь себя хорошо, как примерный мальчик, и почти не эмоционируешь. Минхо резко остановился. Посмотрел на спину Хёнджина, который по инерции сделал ещё пару шагов, прежде чем понял, что остался один. Он обернулся с лёгким недоумением, а Минхо стоял, как вкопанный, с лицом, на котором отчётливо читалось: что ты только что сказал, тварь? — Ты всё это время рассказываешь Бан Чану, что происходит со мной? У нас? — голос Минхо был тихим, но в нём зазвучала та самая вибрация, после которой обычно трескались стёкла. — Нет, только сейчас. Он волнуется. Сказал, что ты стал слишком спокойным, и это подозрительно. Он переживает, — Хёнджин говорил искренне. Может, даже слишком. Минхо ощутил, как что-то внутри него начало медленно сдвигаться. Словно во внутренних механизмах его тела что-то заело. Чувство... было странным. Как будто чистый разум, тот, что кричал "всё под контролем", начал захлёбываться в бурлящем, липком беспокойстве. Будто внутри него существовало существо, которое не выносит тишины, и вот сейчас оно просыпалось, чтобы вырваться наружу. — Минхо, — голос Хёнджина прозвучал мягко, но с тревогой, — Ты в порядке? — Я... да, всё нормально. Просто чувствую себя немного... странно, — пробормотал Минхо, и в тот же миг схватился за грудь, как будто кто-то изнутри пытался выломать ему рёбра. Он согнулся, и его дыхание сбилось. Маска соскользнула с лица. Хёнджин тут же оказался рядом, быстро, чётко, почти как обученный медиум на вызове. Он снял маску окончательно, отбросил её в сторону и ладонью, прохладной и уверенной, коснулся его щеки, заставляя Минхо поднять глаза. — Эй, D-ранг, — голос стал ниже, жёстче, будто под кожей Хёнджина зазвучала сама сила. Его глаза сияли — не просто сверкали, а действительно сияли — тонким, плотным, почти материальным золотым светом, от которого по коже шёл холодок. — Ты мне тут шутки не шути, ясно? Что происходит? В этот момент всё вокруг замерло. Воздух затих, даже ветер приостановился, наблюдая. Камни под ногами больше не дрожали — теперь дрожали пальцы Минхо. И где-то, между болью в груди, золотым сиянием и прикосновением, он почувствовал, как невидимая волна прошла по его телу, разбиваясь в рёбра, разлетаясь в вены, поднимаясь к горлу… и вот-вот должна была вырваться наружу. И тогда случилось нечто. Порыв ветра взметнул пыль, ударил по щекам, пробежался по коже ледяным электричеством, точно кто-то сорвал пломбу с воздуха и теперь из разлома, прямо посреди улицы, бил поток силы, не подчинённой законам ни физики, ни человеческой логики. Всё пространство вокруг словно сжалось, будто на вдохе, но вдох был бесконечным, болезненным и едким, будто город сам перестал дышать, замер в ожидании, в немом предчувствии того, что нельзя повернуть назад. Перед ними, в самом центре площади, где ещё минуту назад стояла рекламная стойка с уродливым кроссвордом и скидками на прокладки, что всегда раздражали Хёнджина своей навязчивой яркостью, возникло нечто. Сначала — тонкая трещина, почти невидимая, как царапина на линзе реальности, а затем — рваный, будто прокушенный, контур портала, пульсирующего холодным, стальным светом. Он рос. Быстро, неестественно, с влажным чавканьем и сухим треском, будто кто-то одновременно вбивал лом в землю и выворачивал кости мёртвого гиганта. Изнутри исходило раздражающее жужжание, как от старого телевизора, но с примесью чего-то... живого. Трепещущего. Настойчивого. Портал дышал. И с каждым вздохом наружу начали вылетать камни. Сначала — маленькие, едва ли больше гальки, хлестко бившие по бетону, по машинам, по рекламным щитам, как предупреждение. Потом — крупнее, угловатые, тяжёлые, с острыми краями, как будто вырытые из самой бездны — и каждый из них нёс в себе вес, равный ярости. Один из таких камней пролетел в считанном сантиметре от лица Хёнджина, заставив его резко отшатнуться назад, инстинктивно прищурив глаз, но не успев ни прикрыться, ни среагировать толком — время будто распласталось, стало липким и вялым, и всё, что оставалось, — стоять и ждать, когда тебе вскроют череп. Но Минхо был быстрее. Он двинулся с места резко, так, как никогда раньше не двигался, с силой, не свойственной его привычной вальяжности и хищной осанке. Словно весь этот гул, вся эта вакханалия энергии была чем-то родным, близким, понятным. Он бросился вперёд, коротко, резко, почти яростно, и врезался в Хёнджина плечом, толкнув его в сторону с такой силой, что у того подкосились ноги и всё тело повалилось на асфальт, ударившись о камни, но не чувствуя боли — только шок, только глухой, как после взрыва, звон в ушах. Минхо же остался стоять. Прямо под летящими камнями, не прикрываясь, не отступая, не уклоняясь. Один камень ударил его в грудь, резко, с глухим звуком, будто сломал внутри что-то важное. Второй — в бок, сбив дыхание. Третий — по плечу, оставив мгновенно темнеющий след. Он зашатался. Сделал полшага назад. Но не упал. И в этот момент воздух вокруг него изменился. Он стал плотным. Словно пространство решило больше не быть воздухом. Оно стало чем-то иным — вязким, упругим, насыщенным электричеством. Из-под кожи Минхо начала просачиваться энергия — не яркая, не пылающая, но ощутимая, как подземное течение, которое вдруг вышло на поверхность. Она не сияла, не гремела, но меняла воздух вокруг. Становилось трудно дышать. Хёнджин, наблюдая с земли, не мог ни вскочить, ни крикнуть — будто даже звук больше не слушался. Всё вокруг было насыщено Минхо. Портал затрепетал. Края его заколебались, точно нервное веко, пошли рябью, как вода, в которую кинули камень. Он будто узнал того, кто стоял напротив, не как врага, не как случайного прохожего, а как часть себя. И в этой связи, странной, тревожной, болезненно-органичной, началось взаимодействие, которое нельзя было остановить. Минхо и портал словно слились в единую систему. Он управлял им. И одновременно — был им управляем. Руки его дрожали. Пальцы выпрямились, словно ловили невидимые токи. Ветер кружился вокруг него вихрем, поднимая пыль, швыряя обломки мусора в стороны. Камни больше не били. Они разлетались в стороны. Не просто падали, не просто замедлялись — их отталкивало. Пространство вокруг Минхо будто отвергало внешнюю агрессию, выстраивая барьер, плотный, как щит. Один из камней, ударившись о невидимую стену, разлетелся на мелкие куски, другие — просто зависли в воздухе, повинуясь закону, который больше не подчинялся гравитации. А потом... Он упал. Не с грохотом, не с надрывом, а будто всё внутри него оборвалось. Колени подогнулись, тело осело, руки опустились к земле, прижимаясь ладонями к горячему от энергии асфальту. Грудь ходила ходуном. Он не кричал. Не стонал. Просто дышал — медленно, натужно, будто каждый вдох рвал лёгкие изнутри. Свет вокруг него дрожал, затухал. Портал позади взвыл — последний, отчаянный всхлип, — и замер. И тогда Хёнджин вскочил. Он был на ногах раньше, чем мозг отдал команду двигаться. Он подбежал, схватил Минхо за плечи, вцепился в него так, будто силой хотел удержать его здесь, в этом мире, не дать упасть окончательно. Его пальцы дрожали. Он тряс Минхо, он смотрел в его лицо, и всё вокруг могло продолжать рушиться, но в этот момент, в этой точке кипения, для него существовало только одно — человек, который сейчас держался за остатки себя, сидя на коленях посреди умирающего портала. Хёнджин тяжело дышал. Минхо не поднимал головы. И всё вокруг застыло, будто в ожидании следующего движения.

Настоящее.

На место происшествия, сверкая сигнальными огнями и поднимая клубы пыли, словно не могли упустить возможность продемонстрировать свою важность, примчались представители Гильдии — организации. Они быстро, деловито, почти с театральной точностью окружили территорию — расставили чёрно-жёлтые ленты, воткнули в землю странные металлические столбы с мерцающими синими лампочками и установили шатры, которые больше напоминали передвижные лаборатории будущего, чем полевые базы. Специалисты, облачённые в костюмы, выглядевшие как гибрид медицинских скафандров и дизайнерских капризов с элементами ненужной футуристичности, суетились вокруг портала, не решаясь приблизиться к нему вплотную, как будто он был не просто загадочным пространственным разломом, а капризной бомбой с характером. Они методично расставляли аппаратуру — прозрачные кубы с вечно меняющимся содержимым, тонкие антенны, реагирующие на вибрации воздуха, и что-то, что напоминало смесь калькулятора и музыкальной шкатулки, если бы те умели хрипло бормотать на неизвестных языках. Минхо, стоявший немного в стороне, прижимал руки к бокам, будто надеялся удержать в себе то беспокойство, что уже подбиралось к горлу вязкой волной. Его дыхание сбивалось, губы сухо трескались от ветра, а пальцы то и дело сжимались в кулаки, выдавая ту напряжённость, которую он тщетно пытался скрыть. Казалось, что сама земля под ногами чуть дрожит, но, возможно, это просто его собственные колени предательски подкашивались от страха, смешанного с чем-то не менее опасным — предчувствием. Хёнджин стоял чуть поодаль, на границе ограждённой зоны, повернувшись к порталу вполоборота, как будто не хотел смотреть на него напрямую — словно из уважения, страха или… чтобы не вызвать его на откровенный разговор. Его взгляд был прикован к горизонту, туда, где мрак уже начинал сгущаться, окрашивая вечер в глубокие синие и фиолетовые тона, а тени вытягивались, словно прислушивались к происходящему. Он не говорил ни слова, лишь медленно и со скрипом сжимал в пальцах какой-то амулет, висящий у него на поясе. Его лицо оставалось бесстрастным, как будто вырезанным из старого дерева, но в этой неподвижности читалась вся тяжесть накопленных лет, воспоминаний, а может быть, и вины. Ветер поднимался, тянулся в сторону портала, как будто пытался заглянуть туда, куда ни один человек пока не решался войти. Сам портал пульсировал — он был не просто дырой в пространстве, а живым, дышащим существом, с сердцем, бьющимся где-то глубоко внутри. Его края вспыхивали мягким бирюзовым светом, переливаясь, как поверхность воды, но с каждым ударом сердца этот свет становился всё резче, словно предупреждая: не суйся или заходи. Кто ж его знает. Минхо бросил взгляд на одного из техников, что пытался проделать какие-то манипуляции с аппаратурой, не сводя глаз с экрана, будто оттуда вот-вот должна появиться разгадка. Тот, в свою очередь, проклинал всё на свете — и интерфейс, и кнопку, которую уже нажимал трижды, и, возможно, всё своё образование, приведшее его в эту чёртову гильдию, в этот момент, в этот грёбаный вечер с порталом, который выглядит так, будто может втянуть тебя и выплюнуть только твои кроссовки. — Ты в порядке? — Нарушил тишину Минхо, обращаясь к Хёнджину, его голос был хриплый, едва слышный, но в нём было всё: злость, беспокойство, усталость, облегчение, даже — как ни странно — нежность, та самая, едкая, которой не приказывают, а которую можно только спрятать за бранью. — Слушай, ты… — начал Хёнджин, но голос сорвался. Он стиснул зубы, морщась от боли, затем хрипло рассмеялся. — Это был, безусловно, самый странный способ признаться в чувствах. Отталкиваешь, орёшь, а потом прикрываешь собой от дождя из камней. Очаровательно. Я прямо-таки влюбляюсь. — Закрой рот, пока я не сделал тебе операцию по удалению сарказма через жопу, — тихо бросил Минхо, и в этот момент его руки дрожали. Не от страха. От того, что только что едва не потерял кого-то, кого не собирался терять.       Бан Чан появился внезапно, как всегда — не столько физически, сколько энергетически: его присутствие невозможно было не ощутить даже спиной, как холодный ветер перед грозой или первое ощущение недоверия на встрече с судьбой. Его шаги были быстрыми, почти неслышимыми, но излучали ту неумолимость, с которой железо режет шелк, и даже самые разговорчивые сразу предпочитали прикусить язык, пока он не подошёл слишком близко. Он словно невидимой нитью прошёл сквозь их хрупкую "семейную идиллию", разрезав её напополам и разогнав остатки тепла, которые могли ещё сохраниться между недопитым сарказмом и недосказанным упрёком. В ухе щёлкнуло — Чан что-то сдержанно буркнул в микронаушник, отдавая приказы кому-то за пределами видимого круга. Фразы были отрывистыми, как удары током, но четкими: каждый, кто был на связи, знал — время мягкости закончилось. В глазах его была не просто усталость, а та особенная степень раздражения, когда человек уже перешёл точку кипения, но научился использовать это как топливо. Он остановился в опасной близости от Хёнджина, не отводя от него взгляда, словно пытался прожечь взглядом дыру прямо в центре лба. — Ты сказал, что он стабилен, — произнёс Чан, и голос его был тихим, почти ровным, но от этого только более угрожающим. Он не ждал объяснений — он требовал их. Здесь и сейчас. Хёнджин, на удивление, не шелохнулся. Он словно замер, но не из страха или растерянности, а как кошка перед прыжком: внутренне собран, хладнокровен, но чертовски внимателен. Он специально не отвечал. Потому что уже знал, что Минхо, как всегда, не позволит, чтобы его обсуждали в третьем лице, особенно когда он находится прямо перед ними. — А может, спросить у меня? Тем более то, что касается непосредственно меня? — вмешался Минхо, и в голосе его зазвенел металл, тонкий и острый. Агрессия во взгляде не просто читалась — она была написана жирным маркером на лбу, выражалась в каждом движении: как он стоял, как смотрел, как не позволял себе ни на миллиметр отступить. Он не сделал ни шага вперёд, но казалось, что пространство само сдвинулось — настолько плотным стал его напор. Рядом с ним можно было чувствовать жар, но не от тела — от ярости, которую он с трудом сдерживал, словно кипящую воду под трещащей крышкой чайника. Чан, на секунду поколебавшись, нехотя перевёл взгляд. Эта пауза была микроскопической, но ощутимой. Он не любил, когда его ставили в позицию, где нужно делать выбор. Особенно, если этот выбор касался доверия. Особенно, если Минхо напоминал ему, что он не просто "объект", а человек. Опасный человек. Который слишком много пережил и слишком хорошо знает, где слабые места у каждого здесь. Хёнджин всё ещё молчал, но в этом молчании уже читалась определённая позиция: он дал Минхо пространство. Взял на себя возможность не вступать в конфронтацию, но при этом остаться рядом, чтобы в случае чего вмешаться. Это была странная, но устойчивая динамика между ними: как два клинка, остриём друг к другу, и в то же время спиной к спине перед лицом угрозы. Минхо медленно вдохнул, взгляд его не дрогнул ни на секунду, но мышцы шеи напряжены, будто он готов сорваться. Ему было что сказать. Ему всегда было что сказать — вопрос лишь в том, когда он это сделает. — Объясняй, Ли Минхо, я жду, — процедил Чан, сложив руки на груди и прищурившись так, будто пытался взглядом прожечь дыру в голове собеседника. Ветер рвался в узкие переулки, подхватывая пыль, сухие листья и остатки чужих разговоров, которыми было пропитано это место. Он бил в лицо, сбивал дыхание, и всё же не мог остудить огонь, что полыхал внутри Чана. Минхо стоял перед ним, будто провинившийся ученик, и слегка пожал плечами — беззлобно, с той самой безразличной полуулыбкой, за которую Хёнджин вечно хотел его прибить. — Ну, у меня кольнуло сердце… и всё это произошло, — неуверенно начал он, словно говорил о пищевом отравлении, а не о катастрофе, изменившей ход событий. — Ты издеваешься сейчас? — Голос Чана задрожал от натянутого терпения. Он провёл рукой по лицу, стирая несуществующую грязь, и остановился пальцами на переносице, как будто мог выдавить из себя остатки разума. — В этом районе, на соседних улицах, было открыто три портала. Три! И все они исчезли. Не растворились — исчезли. С концами. Вместе с нашими людьми, между прочим. И вместо них — это. Он резко указал рукой в сторону объекта, который на фоне города выглядел так, будто его сюда вырезали из совершенно другой реальности: пульсирующий, синим светом дышащий портал, искривляющий воздух вокруг себя и создающий звуки, словно кто-то стонал изнутри. Минхо обернулся на портал, потом снова на Чана. Сделал шаг в сторону, будто хотел что-то сказать, но тут раздался голос Хёнджина, вечно появлявшегося в самый неподходящий момент. — И? — лениво бросил он, поднимая бровь и скрещивая руки на груди. Его куртка слегка распахнулась, и ветер тут же ухватился за ткань, пытаясь её унести, будто это было самое важное, что могло произойти за сегодня. — И люди, что находились там, — Чан выдохнул резко, коротко, как отрезал. — Пропали. — Ну зайдём туда и вытащим их. Проблем-то? — Хёнджин усмехнулся, будто шёл за булочками, а не собирался вступать в контакт с непонятно чем из другого измерения. — Это не просто портал, — голос Чана стал ниже, грубее, как будто каждое слово царапало глотку. — Недостаточно будет только твоих сил, Хёнджин. Это не тренировка. Это не схватка с призраком на окраине. Это нечто иное. Здесь не получится махнуть рукой и сказать «ну как-нибудь прорвёмся». Он хотел продолжить, предупредить, настоять, но язык не повернулся сказать всё, что крутилось в голове. Потому что если он начнёт, то не остановится. А времени и так было в обрез. — Я пойду с ним, — сказал Минхо, спокойно, будто предлагал купить молока по пути. И в тот же миг в воздухе повисла тишина — тяжелая, как гравий, который вот-вот ссыплется на голову. Оба — и Хёнджин, и Чан — повернулись к нему одновременно. Взгляды были одинаково острыми, как ножи, которыми вскрывают правду. — Ты даже от тренировок отказываешься, — тут же заговорил Хёнджин, с ухмылкой, за которой скрывался укус — не злобы, а почти разочарования. — И всё ещё сила контролирует тебя, а не ты её, — добавил Чан, жёстко, чётко, будто ставил печать на приговор. Минхо молчал секунду, другую. Потом вскинул подбородок, посмотрел в глаза каждому из них. Он не собирался оправдываться — потому что объяснять то, что не можешь объяснить, глупо. Но всё же сказал: — Прошла не неделя даже. Я не гений, чтобы взять под контроль то, что всю жизнь жило во мне, как паразит, и только сейчас решило, что я достоин диалога. Слова отлетели от губ быстро, как пули, и он сразу понял, что сказал это зря. Потому что теперь с ним будут обращаться, как с тем, кто признался в слабости. Но дело было не в этом. Он просто устал. Устал быть чужим в собственной силе. Чан тяжело вздохнул. Хёнджин покачал головой и отвернулся, будто это было ниже его уровня — спорить с тем, кто ещё не научился ходить по краю без страховки. — Ну зато я же сказал, что ты не пойдёшь сегодня на работу, и ты не пошёл, — с какой-то гаденькой, почти театральной усмешкой заявил Хёнджин, не отрывая взгляда от портала, который в воздухе пульсировал всеми оттенками синего и фиолетового, как будто собирался вот-вот сорваться с места и проглотить ближайший квартал. Минхо, стоящий рядом, выглядел так, будто ему только что по душе проехал асфальтовый каток. Он поморщился, одной рукой придерживая бок, где по ощущениям что-то хрустнуло ещё пару часов назад. Его брови сошлись на переносице в одну ровную складку — классическая эмоция «мне всё надоело». — Отвали, — выдавил он сквозь зубы, даже не удостоив Хёнджина взглядом. Боль в груди ныла с такой преданностью, будто решила поселиться там на ПМЖ. Каждый вдох напоминал о том, что быть героем из третьего эшелона звучит красиво только на бумаге, особенно если ты получил по рёбрам не метафорами, а вполне реальными камнями. Хёнджин, кажется, почувствовал, что зашёл слишком далеко, и тут же — как это у него всегда бывало — попытался вывернуть ситуацию в шутку. Получилось, правда, не слишком изящно. — Да ладно тебе, D-ранг и всё такое… Тебе бы провериться. Я на девяносто девять процентов уверен, что у тебя трещина где-то в ребрах. — В его голосе вдруг, сквозь наигранную браваду, прорезалась едва уловимая нотка заботы. Минхо фыркнул. Он был упрям до идиотизма и прекрасно знал это. — Разберусь, — буркнул он, будто этим всё можно было вылечить. — Разберись. Я не собираюсь полночи слушать, как ты ноешь от боли, как побитая чайка, — съязвил Хёнджин и тут же добавил, чуть тише: — Мне, между прочим, тоже спать надо. — Так съезжай. Я тебя жить с собой не звал. Это ты прицепился, как клещ после пикника. — Минхо наконец повернулся к нему, глаза сверкнули, а в воздухе повисло что-то натянутое и горячее, как провод без изоляции. — Мог бы и спасибо сказать, что я рядом, — бросил Хёнджин, и теперь в его голосе звучала обида. Настоящая, без маски сарказма. В этот момент третий в их маленькой трагикомедии — Чан — наконец не выдержал. Он медленно, с какой-то аристократической грацией, опустил ладонь себе на лоб, будто почувствовал приступ коллективной глупости. — Оба замолчали, — сказал он тихо, но так, что стало понятно: сейчас начнётся лекция века. — Ваши дальнейшие планы — тренировки. Ваш смысл жизни — тренировки. И если вы хотите выжить, а не превратиться в часть архитектуры этого города в виде мемориальной доски, то слушайте внимательно. У нас будет двадцать один день, чтобы закрыть этот портал. Он замолчал, и в эту паузу, наполненную предчувствием, над порталом прошёлся особенно резкий порыв ветра. Цвета внутри воронки задрожали и заискрились, будто кто-то подкинул в котёл волшебной жижи пару зарядов молнии. Чан вдохнул. Глубоко. Медленно. И если бы кто-то был поосторожнее, то, возможно, понял бы, что он сейчас пытается справиться с собственным страхом. Потому что за каждым словом, за каждой паузой у него за спиной стояли не воспоминания — тени погибших. Он всё ещё слышал их крики во сне. — Иначе всё, что сейчас за порталом, выйдет на улицы. А допустить это — значит открыть ворота в ад. Но не такой, как в учебниках по мифологии. Настоящий. Где крики не заканчиваются, а тела больше не находят. — Почему именно этот? — спросил Минхо, будто впервые за день его разум стал яснее. — Смотри, — Чан вытянул руку, указав на края портала, — Видишь, как быстро меняются цвета? Слишком быстро. Это значит, что он нестабилен. Это значит, эксперты не могут точно определить, это В-класс или уже А. А это значит, открылся новый уровень Башни. — Прошлый раз, когда такое произошло… — он на секунду прикусил губу, — …мы потеряли двести сорок восемь охотников из двухсот пятидесяти Минхо молча кивнул. Плечи его чуть опустились, словно с них невидимо сняли груз, одновременно тяжелый и ожидаемый. Он уже знал — всё, что начинается с таких разговоров, никогда не заканчивается хорошо. — Понял. Хёнджин что-то рассказывал об этом, — почти шёпотом признался он, будто это была тайна, которую хранил даже от себя. Чан перевёл на него взгляд. И в нём мелькнуло то самое выражение, от которого хотелось отвести глаза. — Удивительно, что Хёнджин вообще рассказал об этом. Он же до сих пор не может спать нормально. Минхо вздрогнул. Не физически — внутренне, на каком-то уровне, который не проверишь медицинским сканером. Потому что только сейчас до него дошло: Хёнджин бы никогда — никогда — не пошёл в такой портал. Он слишком умён, слишком осторожен, слишком живуч, чтобы сунуться туда. Но он собирался. Он настаивал. Он знал, что они должны туда войти. И Минхо вдруг понял: что-то изменилось. Что-то настолько сильное, что даже страх Хёнджина перестал быть главным.