Лайни деи Арта. Радость Арты

(544 год Первой эпохи (Чёрная книга Арды))

(544 год Первой эпохи (Квента Сильмариллион))

Он не спал. Валар не спят. Лишены этого благословенного дара. Тем не менее, его посетил сон. Сон, видение, бред. Она улыбалась. Смеялась и подпрыгивала на месте и кружилась. И повторяла: — Смотри, Учитель, смотри! Я здесь! Я вернулась! — и смеялась снова, счастливая, такая счастливая. — Смотри, Учитель! Я вернулась! Я — человек! Как ты мечтал, Учитель! Словно солнечный зайчик по глади озера. — Я вернулась к тебе! Он смотрел. Только и мог — смотреть. Глаза слепило её солнечное пламя. Смотреть и шептать: — Элхэ…. Остановить меч рукой. Удержать клинок ладонью. Я бы смог. Но не ты. Один шаг. Под удар. Снова и снова. Не успеть. Только упасть на колени. Над тобой. Чёрными крыльями — не заслонить. Ярость огнём. И ахэрэ вступают в бой. Из пламени рождается слово. «Бой». Проклятье. Только шёпот. С побелевших губ: — Прости мне. Я вернусь. — Элхэ! Но её нет. Только ночь дрожит за окном. Только на востоке рождается гроза. — Я вернулась! К тебе! Учитель! — Учитель? — шёпотом. Он сидел у закрытого окна, и синяя холодная искра магического светильника едва освещала его изуродованное шрамами лицо. Руки, истерзанные незаживающими ранами, в чёрных от крови браслетах оков, застыли на подлокотниках, будто без сил, будто без жизни. Чёрные перчатки лежали подле на полу. Снял их — не ждал гостей. Перчатки, насквозь пропитанные кровью. Плащ за спиной — сломанные крылья. Закрыты светлые глаза, сияние ясных звёзд, волосы свободно падают на плечи, белые, белые, белые… А за окном плещется ночь, живая, своевольная. А за окном ветер грохочет о небо облаками. Далеко, на востоке. И молнии вспарывают Тьму, но не больно — весело, до безумия, до хохота, до крика. Но это там. Там. А здесь едва колышется синее пламя в хрустальной чаше и заледеневшим водопадом — волосы, белые, белые, белые… — Учитель? — одними губами. Казалось, он спит. Только бессмертные не могут спать, не дано, так он говорил. Да и незачем. Незачем им, они ведь не устают. Не устают, даже когда вся тяжесть мира на их плечах. Не на их — на его. Его одного. И некому помочь. Он бы не позволил — помочь. Только сильнее сгибаются плечи, гордые, крылатые, были, были… только кровь из-под железной короны по бледному лбу, щербатой короны, сломанной, щерящейся провалом пустой оправы… только горше, только болезненно ярче сияющие звёзды глаз. Ведь нельзя — когда один. Одному — не выдержать. — Учитель… — почти без звука. — Элхэ… зачем? Ты здесь? — два вопроса, не один. Только губами. Не шевелясь. Не открывая глаз. — Да, я, Учитель, я здесь… — совсем тихо. — Элхэ?! Он раскрыл глаза, развернулся всем телом, мощным резким движением, рывком возвращаясь в себя, от ночи, от грозы, от ветра, с которыми так хотел быть, с которыми так давно по-настоящему не был. Элхэ?! Как? Здесь? Ты… Нет. — Я напугал тебя? — и зачем спросил? Сам видел, что так. Она вся дрожала, тоненький стебелёк, серебряный. Совсем как та Элхэ, но только не она. Он улыбнулся, чуть-чуть, криво, одним уголком рта, зато нежно и светло — сияющими глазами. Успокаивающе, понимающе… Если бы… Если бы понимал! — Ахэнэ, девочка, чем могу помочь тебе? — нежно, осторожно, будто извиняется. Думает, напугал, думает, оттого она дрожит. Ах вы, руки, смирно, предатели! — Ты назвал другое имя… — Какое? — и снова осторожно, будто наваждение отгоняет. — Элхэ, — как шорох трав на ветру. Почему это имя? Почему? Сам виноват. Сам назвал. Но как похожа: горькая веточка полыни, тонкая, гибкая и волосы серебряные и глаза, зелёные, огромные… Что же в них? Что за тревога? Что привело тебя сюда? — Элхэ, — повторила, будто на вкус пробует, да что пробовать? Горькое оно, горькое… — Ты сам назвал… сейчас… Ты ведь всегда прав. Ты ведь не ошибаешься. «Не ошибаюсь? Если бы, если бы, девочка…» — Это не так. Далеко не так, — горько. — Вот сейчас — ошибся. Молчание. Ошибся… ошибся, но не в том, в чём думаешь! — Так что привело тебя ко мне, Ахэнэ, полынный стебелёк? Молчание. И хочется бежать. Прочь. От его проницательных глаз, внимательных, печальных. Ведь узнает. Всё поймёт сейчас. А не для того ль пришла? — Почему ты тут? Один? В такую ночь? Почему? — звонко, как перетянутая струна. Теперь не отступить. Теперь до конца. Теперь правду, только правду. — Все в зале, праздник сегодня. А ты ушёл… Опять один здесь… — и вдруг, будто лопнула та струна: — Тебе больно? Мелькор спрятал искалеченные кисти в складках плаща. Зачем теперь? Поздно. Он ведь только сейчас заметил, а она? Может, темно? Может, не разглядела? — Я же вала, мне не бывает… — Нет, не надо, пожалуйста. Неправды не говори, — покачала головой, не верит и не обманешь. — Я же чувствую. Я же вижу. Вижу… И вовсе не обязательно быть Видящей, чтобы заметить, как сжались пальцы, тонкие, сильные, когда шевельнулись на запястьях чёрные браслеты. И вовсе не обязательно быть Видящей, чтобы понять, почему такой лихорадочно яркой, такой краткой стала теперь улыбка на искалеченном лице Учителя. Только она Видящей была. Всегда. — Я… Я ведь травы принесла. Позволишь? Позволишь, я… — засуетилась, сняла сумку с плеча. А ведь действительно, принесла. Маленькие бутылочки тёмного стекла: настойки, мази — робко столпились в углу стола… Только зря. Зря это, девочка… — Спасибо… спасибо за заботу, — улыбнулся. Одними глазами. Будто две звезды вспыхнули. Горькие. Печальные. — Только не поможет… Оно ведь всегда… Боль… Я привык… Как же, привык. Привыкнешь к ней! — А разве кто-нибудь пробовал? Разве пробовал? Нет. Никто. Просто как-то сразу решил, сразу понял — не вылечить. Это навсегда. Это… ведь не в руках дело. — Учитель, позволь. Я не сделаю больно. Позволь. Что же делать с тобой, полынный стебелёк? Как же объяснить? Не боюсь я боли. Не такой боюсь. Да не получится ничего. Только напугаю тебя… — Что же делать с тобой? Открыла склянки, смешала что-то. Не глядя. Безошибочно. Точно. А глаза у неё, огромные, решительные, строгие… Как у ребёнка, кому что-то очень взрослое доверили. Зелёные… — Дай мне руку, Учитель. Какие руки у него, сильные, красивые. Руки творца. В крови незаживающих ран. В страшных ожогах. И жутко смотреть — и взгляда не отвести. А уж прикоснуться. Не дрожите, да не дрожите вы, изменники — пальцы! Она опустилась на колени возле кресла, взяла его руки в свои маленькие ладошки. Мелькор приготовился к боли. Только не показать. Не подать виду. Но боль не пришла. Пальцы Ахэнэ, или Элхэ? Элхэ теперь, были холодными и невесомыми, будто ночной ветер, тонкими, почти прозрачными, как маленькие льдинки. Она что-то шептала, держа его ладони в своих, будто заклинание, будто колыбельную, и боль засыпала в руках и во всём теле. Ну надо же, чародейка, сумела убедить… — У тебя руки красивые, такие красивые… — прошептала. Голос предательски дрогнул, звякнул упавшим колокольчиком. Больно. Это не много. Это только капля, малая часть его боли. Всё, что она могла забрать. Всё и ещё чуть-чуть. Только ты не догадайся. Ты, пожалуйста, не пойми. А то тебе станет больнее. Ещё больнее. Но ты не в праве, просто не в праве один… Один… За всех нас… Красивые? Те, что по локоть в крови? Ты так думаешь, девочка? Действительно думает, маленькая, глупая … Её пальцы стали горячей огня и почти совсем прозрачные, будто таять начали. И лицо — белое-белое, как звёздное пламя, только глаза, тёмные, зелёные… Зелёные? На снежно-бледном лице — только огромные провалы расширившихся зрачков, пустые, зияющие… Что, что же ты делаешь? Что же творишь такое?! Мелькор вырвал у целительницы свои руки и она медленно стала заваливаться навзничь. Вала подхватил её, осторожно поднял. Боль вернулась мгновенно. Одним ударом, тяжёлой волной. Но не в руки — в сердце. Что же ты наделала, стебелёк полынный? Поднял, осторожно, бережно. Его кровь — по её щекам. Ты прости, Учитель. Не смогла, не сумела. Ты прости… За что прости? За надежду… Что же натворила?! Только больней сделала. А ведь обещала. Обещала… Ослепительная молния вспорола мрак ночи. Гроза пришла, новорожденная, играть, веселиться. Его лицо — без выражения, застывшая маска. Только теплится огонёк заботы в глазах. Не сердится. Страдает. Так хуже, сто крат хуже. Плечи опущены, за плечами — плащ тяжёлыми складками… Молния, удар! Не плащ — крылья! Ослепительная вспышка вспорола мрак в её зрачках. Девушка вскочила, вырвалась, бросилась, распахнула окно. Боль, безнадежность, гроза. Злость поднялась в ней, звенящая, отчаянная, дерзкая. Резкость, порывистость — в движения. Лихорадочный блеск — в глаза. Молния. Я поняла! Поняла, Учитель! Поняла, Крылатый! — Элхэ, девочка, что с тобой? — Пойдём! Пойдём, она ждёт тебя! — подбежала, схватила за руку, потянула к окну. — Идём! Идём же! Она зовёт. Ты разве не слышишь? — отпустила, ветру пламя, вскочила на подоконник. — Разве не слышишь? Скорее! Что с тобой?! Остановись, безумная! Она прыгнула. Нет, не прыгнула — шагнула, вышла из окна. В ночь. В грозу. Он бросился. За ней. Защитить. Спасти. Подхватил на руки. Рванул. Прижал к себе. Испугалась? Ничего. Позади. Вот он я. Вот. Я держу. Не дрожи. Что же делаешь ты, стебелёк полынный? Она обхватила его за шею тонкими руками, почти прозрачными. Она смотрела вперёд, в темноту грозовой ночи, лихорадочно, безумно сияли глаза. И смеялась. Ветер ударил в лицо. И распахнулись за спиной крылья. Ночь металась и билась о скалы. Молнии вспыхивали одна за одной. И гром обратился в неутихающий гул. Рвались облака, тугими потоками бил ветер. Он летел. Невозможно. Понимал. Но летел. Внизу проносились тени гор, бескрайние леса, озёра. Над ним кипел и рвался океан туч, скованный цепями молний. Но сквозь тучи он видел звёзды. И был дождь. Потоки воды. С неба — на землю. Сверху — вниз. Огромные капли. И в каждой — отражение грозы. И Арта смеялась. Он слышал. Его возлюбленная. Его дитя. И он смеялся вместе с ней. Перекрывая раскаты грома. Нёсся быстрее ветра. Восторженно. Безумно. Она смеялась. Она играла. Она любила. Она жила. И он жил. Возлюбивший мир. Жизнь Арты навеки и его жизнь. Боль Арты навеки и его боль. Радость Арты… Как он мог забыть, какова она, радость Арты?! Гроза утихла. Время перешло полночную черту. Он промок насквозь. Он дрожал от восторга и усталости. Звёзды, умытые, довольные, благосклонно смотрели вниз. Ледяной ветер хлестал в лицо. Но сердцу было тепло. Он слышал, как успокаивается, выравнивается дыхание Арты. Видел, как улыбка освещает Её лицо. И ему было легко. Бесконечно легко, будто сгинула навек железная корона, сброшенная в спешке. Будто пали оковы ненависти с его рук. Будто мир снова юн. Будто сам он юн, снова и навсегда. Только вмиг стало невыносимо холодно. Будто ледяная стрела пронзила грудь. Когда соскользнули с шеи тонкие руки. Элхэ! Конечно, она не упала. Конечно, ведь он держал её. Просто безвольно повисли руки, отклонилась назад голова. Что же наделал, что натворил?! Они были в башне. Ничего не изменилось вокруг — только ветер задул магический огонёк, разметал по полу бумаги, да дождь налил целое озеро под распахнутым окном. Она дрожала. Тонкое чёрное платье промокло насквозь. Ледяная вода. Жестокий ветер. Что наделал?! Мелькор начертил в воздухе знак Ллах — в очаге расцвёл огонь. Тепло и свет. Он держал девушку на коленях, чтобы нигде не касалась она холодного камня, обнимал, согревая, защищая от свежего дыхания ночи. Её голова лежала у него на плече. Лоб горел. Она шептала что-то в бреду. Он касался ладонью её щеки. Гладил растрепавшиеся волосы. Серебряные. Она была похожа на пламя. Звёздное пламя, пойманное в хрустале. Не удержать. Только не угасай. Я не вынесу. Не смогу… больше. Зачем умирать? За меня — умирать?! Кто я такой, чтобы ты… за меня… так… — Только не отпускай, — шептала она. Эти слова были ему жестокой пыткой. Он думал, её мучает страх. Ужасный полёт сквозь бездну теперь станет её кошмаром. Она пережила всё это. С ним. Шептала: — Только не отпускай. Только, пожалуйста, лети… Она болела много дней. Учитель приходил к ней, когда она спала. Сидел у кровати. Смотрел печально и ласково. И с ужасом ждал отголосков кошмара. Страшных снов. Но их не было. Она спала спокойно и улыбалась во сне. Потому что чувствовала — он здесь. Невозможно… Невозможно! Но он с ней. Только не отпускай. Когда она поправилась, наступило лето. Наступило и прошло. Светлым ясным днём осенней печали и памяти пришла она в башню. Его не было здесь. День — время забот. Когда занят каждый миг. Когда он мог не быть один. Она положила травы на стол. Букет, который долго и тщательно собирала. Он поймёт. Айолли, сон-трава. Желанный мой. Къет’Алхоро, пятилистник, волчий след. Я знаю. Я вижу. Я помню. Ниэнэ, ива. Печаль моя. Солльх, вереск. Ничто не вернётся. Иэллэ, ирис. Вечная любовь моя. Ахэнэ, чернобыльник. Горьки воды памяти. Лонно, белый мак. Тебе не испить забвенья. И я забвенья не приму. Элгэлэ, звёздный колос. Исцели своё сердце от печали. Элхэ, полынь. Я выбрала свой путь. Энье, осока. Он ведёт далеко от тебя. Гэллаис, звездчатка. Помни светло. Нэрни, бересклет. Прощай. Мне не страшно. Мне не больно. Только жжёт душу аир. Сломанный аир. Моя клятва. Как он вошёл? Ни шагов, ни шороха ткани. Не скрипнула дверь. Ни звука. — Здравствуй, Ахэнэ. Как чувствуешь себя? Чёрные перчатки. На чёрном меньше заметна кровь. Плащ и белые волосы. Я помню их другими. Как ночь, как переливы Тьмы. Я помню, в них сияли звёзды. Хрустальные звёзды снежинок. И как ты впервые сказал «нельзя». «Нельзя» — чтобы защитить. — Почему я помню? Она обернулась. Чёрной лентой перевито серебро волос. На столе — букет из трав. Осенью не цветут цветы. — Ты помнишь? — Помнишь. Я этого боялся. Можно ли вернуться, уходя за грань? Нет, нельзя. Никогда. Невозможно. — Что ты помнишь? Тихо: — Всё, — ещё тише: — Я вернулась. К тебе. Тишина. Ветер ластится к ногам. Открыты окна. В бездонное небо. И тёплая улыбка осеннего солнца — на чёрном камне и в глазах. Через века… возможна ли эта встреча? Как ты вернулась? И зачем? Я стою. И не в силах сделать шаг. Неужели я в тебя не верю? Ты говоришь Иэллэ. Ты говоришь Элгэлэ. Гэллаис говоришь. Ты молчишь. — Я вернулась. Я так хотела… Ведь ты сказал, если нужно, если что-то не окончил, не исполнил, не завершил, и больше — некому… тогда можно… Ты садись, пожалуйста, сядь. Подошла. Хотела взять за руку, отвести. — Не трогай, прошу тебя. Кровь. Чёрная перчатка была влажной. На её пальцах остались красные следы. Всё равно. Он опустился в кресло. Она села у его ног. Не спорь. Почему? Почему ты не ушла? Почему не послушалась? Почему ты умерла? За что? Ты не знаешь. Я ведь видела. Я всё видела: и огонь, и сталь. Всё видела и не сказала тебе. Я боялась. Я боялась огорчить тебя. Ложь — чтобы оградить от боли. Я думала, что смогу. Изменить. Стоит только сделать шаг — и того, что видела, не будет. Стоит только сделать шаг… Под меч. Я должен был видеть сам. Но я был слеп. И вы заплатили за это. Мы выбрали сами. Я выбрала сама. Из двух клятв — ту, что дана была сердцем. Защитить тебя. Оградить тебя. Но и её исполнить не смогла. Думала, смогу. Думала, мне всё подвластно. Даже остановить меч рукой. Даже остановить меч рукой. Сталь не ранит бессмертных. Бессмертных ранит не сталь. Я знаю. Знаю. Прости, что не смогла. Я вернулась и снова… Не могу исцелить твоих ран, не могу усмирить твою боль. Значит, зря. Прости мне. Прости, если можешь. Нет, не зря. Ты спасла. На краю. Над бездной. Ты вернула мне крылья. Ты вернула мне больше… Больше, чем смею поверить. Но за что? Чем я заслужил? Твоя боль за мою… За что? Спросить у женского сердца, за что оно любит? Ответа не будет. Крылатый, сам знаешь, ты был прекрасен. Почему же был? Ты прекрасен, Крылатый. Прекрасен? Я? Взгляни внимательней, дитя. Шрамы не скроют твоей красоты. Я помню, какими были твои руки… Их сожгли не камни. Ты знаешь. И не орлиные когти застыли шрамами на моём лице. Я не тот, кто танцевал под звёздами… Знаю. Сталь не ранит бессмертных. Меня не было так долго. Но я знаю, что было с тобой. Будто со мной. Я знаю. Ведь я… Я люблю. Вот и сказала. Как легко. Ни за что. Ни зачем. Просто так… Но не бойся и не смотри с печалью. Я всё поняла. Из горьких трав мне венка не сплести. И тебе не быть моим. Никогда. Ни в огне. Ни в небесах. Ни за Гранью. Так много звёзд бьётся в твоих ладонях, но кто хранит твоё сердце, Ступающий Во Тьме? Нет прекрасней музыки, чем тишина. Два взгляда — осенний свет. Что не могут сказать слова, то легко прочтёшь в глазах. Она любит тебя. Я знаю теперь. Я видела. И могу не волноваться. Твоё сердце в надёжных руках. И не смею горевать, что не в моих. Она любит тебя, Тэннаэлиайно[1]. Тебе не нужна моя защита. Тебе не нужна я… — Дитя, ты слишком много знаешь, — слишком много и довольно на том. Не нужна… Если бы знала. Если бы знала, как хочется коснуться твоей щеки. В твоих глазах листва Лаан Гэлломэ. В твоих волосах — серебро ирисов. Я так хочу верить… Как я хочу… Ты не узнаешь, дитя. И так знаешь слишком много и довольно на том. И рука не дрогнула под чёрной тканью, чтобы потянуться… Коснусь твоей щеки — на ней останется кровь. Не посмею. Новой жертвы — не приму. — Элхэ… — закрыть глаза. Пусть не предадут. — Ты не смотришь на меня, — слова: капли жемчуга на пол с оборванной нити. — Я понимаю. Прости. Прости, я возомнила. Будто помню. Будто поняла. Будто — вернулась. Будто я — она. Прости. Моё имя Ахэнэ. Прости, невозможно вернуться. Элхэ ушла. Она там, за Гранью. Круг сомкнулся. Обручальным венком. В девять звёзд. Тысячи лет назад. Она ушла. Сломав аир. Её память во мне — ничего не изменит. Ничего не исправит. Просто я так хотела… быть кем-то для тебя. Этот груз на твоих плечах. Но не мне разделить его с тобой. Не в моих руках. И не в её. Я не сумею защитить тебя, мэльдо[2]. Позволь назвать тебя так. Единственный раз. Я ведь видела. Видела снова. — И снова не расскажешь мне, — нет вопроса в тихом голосе. Не нужно. Я и сам знаю, что будет. — Не нужно. Ты и сам знаешь, что будет. Уже скоро. Слишком скоро. — Я должен защитить их. — Это не в твоей власти. Это давно не твой бой. Заклинаю, позаботься о себе. Хоть раз. — Поздно. Для меня слишком поздно. Всё, что было у меня, — это вы. А вы умерли. Вы… Элхэ, почему вы умерли? — Моё имя Ахэнэ. И мы живы. Тано, мы — живы. Тишина. Она никогда больше не поднималась в башню. Никогда не говорила ему ни слова сверх того, что требовали текущие дела. Никогда не смотрела в глаза. До последнего дня. Я теперь поняла. Я теперь — знаю больше. И не боюсь оставить тебя. Дело не в том, где буду я. Знаю, где будешь ты. С Ней. И мне тепло. Я ведь тоже поклялась. Я буду защищать тебя. Здесь. Как смогу. Как сумею. Остановить меч рукой. Прости, но я попытаюсь снова. Я не она. Просто, как и она, я тебя…

30.05.2008

[1] Тэннаэлиайно — Ветер-несущий-песнь-звезд-в-зрячих-ладонях — имя, данное Мелькору Хэлгеани, духами льда, первыми его созданиями. Из Детей только Элхэ знала его. (ЧКА, СКА) [2] (Ах’энн) — возлюбленный. (ЧКА)