Виноватыми можно сделать всех

Старушка, испугавшись внезапного срыва Джона, сбежала из нашего укрытия и спряталась между развалин. Мне понадобились усилия, чтобы выманить её оттуда, как дикого зверька. Тот холод улицы, сильно контрастирующий с тем теплом, что устаялось в укрытие, та боль в ноге, которую становилось проблематично игнорировать, те голод и усталость – всё это сыграло свою роль. Я был грубее обычного со старушкой, когда «помог» ей вновь сесть около костра, на деле просто прикрикнув на неё. Гордости от содеянного не было, но не было и какого-то стыда. Я почувствовал лишь усталость, когда сел рядом с Джоном и взглянул на слабо горящий костёр. Машинально я вырвал ещё несколько страниц из словаря и бросил их в пламя. Огонь тут же начал жадно пожирать их, и я мог понять его чувство голода. Наверное, действительно было не совсем этично так распоряжаться с книгой. Всё-таки, это была вещь знаний. Не даром же ей столько значения придают в обществе. ..И ещё это хороший розжиг. Думаю, панджабийцы не сильно обидятся из-за того, что я пытаюсь поддержать жизнь. Тихо вздохнув, я захлопнул книгу, ставшую немного тоньше. Разве меня действительно сейчас волнует эта книга? В голове мысли наслаивались друг на друга. Разум был в полном беспорядке, и как только я перестал думать о чем-то одном, запустилась целая реакция – в голове был бардак. Но даже не это было ужасным. Эти мысли, заполняющие мою голову... Они были пусты. Я, кажется, думал о чём-то, но осознавал лишь то, как смотрю в никуда. Пламя красиво танцевало в костре, но я даже не сразу понял, что смотрю на него. Ощущать одновременно хаотичную заполненность и зияющую пустоту было знакомо. Но всё ещё неприятно. Я понимал, о чём мне надо думать, и старался вспомнить нужную мне информацию... Но я лишь находил себя поникшим в пространстве через некоторое время, и какой-то посторонний звук беспокоил меня. Но моя растерянность не была всеобъемлющая. На каком-то подсознательном, духовном уровне я понимал, что было нечто тревожное, что мешало думать о чём-то другом. И игнорировать это было сложнее с каждой секундой. Я прикрыл глаза, опустив плечи. Долго убегать от такого я просто не мог. Мне было обидно от его слов. Это не было подкреплено ненавистью или даже раздражением. Это была именно та обида, пропитанная тоской и болью от неясного чувства предательства. Неясного, ведь предательства не было, но оно ощущалось. Это было... Это было просто больно. Я прекрасно понимал, что сказанное на нервах не нужно принимать близко к сердцу... Бред какой. Всем ясно, что в большинстве случаев, когда говорят слова не думая – говорят искренность, выражают глубинные чувства, какими бы ужасными они не оказались. Лишь в это мгновение ты позволяешь себе быть мерзким и ужасным. Говоришь плохие слова, пропитанные ненавистью. А после, придя в себя, борешься сам с собою – твои принципы и привязанность говорят одно, но чувствуешь ты другое. Конечно, везде есть нюансы. Иногда просто хочется побыть одному. Иногда ты под властью минутной ненависти, прежде чем понимаешь, что ненависти-то никакой и нет. Другие повлияли на твоё мнение... Но мне не узнать, о чём Джон думает. Действительно ли это был единичный порыв или... он правда считает меня бесполезным. И мне бы было всё равно, имей он в виду то, что я неопытный и неумелый. Я знаю, что способен на большее, и что каждый спец в своей области. Но сейчас. Имел ли он в виду, что я был бесполезным другом? Что я бесполезный человек не функционально, а... душевно? Действительно ли я имею высокие моральные принципы и внутренние убеждения, или я просто глуп и наивен? Излишне доверчив? Стою ли я что-то или просто... Нет. Глупость какая. Как я вообще дошел до такой мысли? Когда твоё окружение состоит из одного человека, тебя закономерно начинает волновать его мнение о тебе, и всё же я знаю себя, знаю, как относились ко мне другие люди. Я не бесполезен. Немного неуверенно я повернул голову на Джона. Он лежал на боку, спиной ко мне. Его шапка немного съехала с головы. Вместо подушки у него была собственная рука. Зачем он хотел, чтобы я его... погладил? Был ли это способ утешения, к которому он привык? Или это единственное, что помогало? Джон открыл мне эту тайну, доверился мне, хотя до этого противился моей помощи. Он ластился ко мне, пытаясь успокоиться, и... ничего. Голову погладить. Нужно быть безруким, чтобы не уметь этого делать. А я с этим провалился. Наверное, всего лишь растерялся и в моменте надавил сильнее, чем нужно. Тогда его раздражение становится понятным. Я же... всего лишь надавил, верно? Я покачал головой. Мне нужно думать о группе, а не об этом. Группа... Нужна группа. ..Но я не мог перестать думать о Джоне. Об этих словах. Через минуту я просто не выдержал. Немного боязливо подтянулся ближе, садясь на колени перед спящим парнем. Рука подрагивала, когда я стянул шапку с его головы. Пальцы застыли над макушкой. Нет, это глупость. Глупость. Да вся моя жизнь ощущалась какой-то глупостью!.. Пальцы скользнули между прядками волос. Осторожными движениями, словно я прикасаюсь к какому-то сокровищу, я погладил его по голове, нежно и невесомо. Жалкое чувство смущения распространилось во мне. Было ощущение, словно я делаю что-то очень извращённое и незаконное. Но длилось оно недолго. Его плечи напряглись, а тело сжалось. Мне не нужно было видеть его лицо, чтобы понять, что оно было хмурым. ..Видимо, дело действительно было во мне. Я был... бесполезным. Может быть, не для других. Но для него точно. Руки двигались механически, когда я натянул шапку на его голову и заправил волосы ему за ухо. Когда подложил под голову подушку, оставшуюся после прошлой ночёвки здесь, и укрыл немного пыльным пледом, прежде чем вернуться на место. Сил разбудить его, чтобы Джон перебрался с пола на что-то помягче, я в себе не нашёл. Разбитость на своем лице я спрятал за шарфом, уткнувшись в него. Карта, которую я держал в руках, была для меня неразборчивым пятном. Головой я понимаю, что мои доводы, скорее всего, неверны, и всё же не могу перестать думать об этом. Это задело меня сильнее, чем я думал. Неужели я всегда был таким чувствительным? Я провёл рукой по лицу и измученно простонал. Господи, ну что же это такое? Я в этой жизни недостаточно настрадался? Неужели нельзя, чтобы всё было легче? Как всё дошло до того, что приходится бороться за право жить. За право, что дано каждому при рождении? И ведь даже не в материальных благах проблема. Нет, конечно, без еды, тепла и лекарств всё туго. И это так сильно демотивирует, когда не получается просто отдохнуть. Но всё же не это было так ужасно, как то, каким стал мир. Разруха. Один коллапс. Смерть и раньше заполняла мою жизнь, но сейчас она была повсюду. А те, что остались в живых? Действительно ли они... живут? Спина сгорбилась, и я уставился в однотонный пол. Весь мир умер, и я не уверен, можно ли его будет возродить. Эта мысль не вызвала у меня ничего: мне внезапно стало всё равно на чужое благополучие, когда я не мог позаботиться даже о своём. С какого момента у меня началась эта чёрная полоса? И я, видимо, иду вдоль неё, раз до сих пор в моей жизни одни лишь потери. Бороться сил не было, и я бы давно покончил с собой, если бы не боялся смерти. Да и я ведь уже дал обещание жить ради других. Видимо, страдания будут преследовать меня всё время. Будет ли когда-нибудь также спокойно, как раньше?.. Я потëр глаза, не зная, что мне делать. Какая же это всё отборная параша.

***

Не могу точно сказать, сколько времени прошло, когда Джон проснулся. Он потянулся, и я услышал, как громко хрустнули его позвонки. Взгляд метнулся в мою сторону. До меня донёсся хриплый ото сна голос: – Как твоя нога? – мне показалось немного странным, что это было первое, что он спросил. Но я не придал этому значения, коротко бормоча о том, что ничего не изменилось. – Всё также, – Джон лениво кивнул, поднимаясь. Он казался куда размереннее и спокойнее, чем до этого. Хотя, скорее он был просто приунывшим, чем действительно пришедшим в себя. Он ненадолго вышел, оставив меня наедине с женщиной. По правде говоря, она оказалась тише, чем я думал, и я периодически просто забывал о её существовании. Подходить к ней и говорить я больше не решался – меня по-настоящему напрягало то, как она ведёт себя со мной. Ещё одного «сыночек, почему ты обижаешь меня?» я не выдержу. Может, это и не было хорошо с моей стороны, но так явно будет лучше для всех. Я посмотрел вниз. На криво склеенной карте было совсем немного пометок, и их вид меня не обрадовал, а, наоборот, сильнее разочаровал. Я пытался вспомнить про группы. Искренне старался, но не уверен, что правильно всё рассчитал. Казалось, что именно здесь они должны быть, но сомнения не покидали мою грудь, когда я глядел на отмеченную местность. Может, стоит вернуться на старое место? Там, где я был большую часть времени со своей группой. Должны же были остаться какие-то вещи, если их не украли. Записи... Какая глупость! Может, стоит тогда вообще вернуться на другой конец города, Лололошка? Дурак. Не получится туда вернуться. И те отморозки точно забрали себе все наши вещи. Да и всё так уже затянулось... Нет. Нет смысла возвращаться. Мне нельзя подвести Джона. В кружок была обведена не одна улица. Рыскать по этой территории днями и надеяться на лучшее – не самая хорошая идея. Да и бесполезная – группы может просто не быть. Они могли уже куда-то перебраться, потому что припасы закончились. ..Я был слишком самонадеянным. Сейчас потратим время и силы впустую, а после придётся полностью обессиленными ползти к выходу. Нужно вычеркнуть те улицы, где вероятность нахождения других минимальная. И нужно построить маршрут, чтобы пройтись сразу по нескольким пунктам... Может, стоило оставить старушку?.. Нет. Нет, точно нет. Возможно, стоит с ней сразу направиться к выходу? Она, кажется, не так сильно мешает. Но в этом случае нужно искать больше еды. А учитывая, что эта сумасшедшая уже пыталась из своей доли отдать часть кукле... По помещению разнёсся звук мерных шагов, приближающихся ко мне. Джон навис над моим плечом и направил взор на карту, ничего не говоря. От этого стало ещё хуже. Я ожидал, что он скажет что-то про порчу карты, но он молчал и молчал, и я всё сильнее напрягался. – Ты уверен, что мы встретим там кого-то живого, красотка? – к моему удивлению, в тоне его голоса не было упрёка. Вместо ответа я нерешительно пожал плечами, вспоминая слова про собственную бесполезность. Джон вздохнул, но оставался ласковым. – Ладно. Вроде, не так уж далеко. Ты говори, когда нога начнёт сильнее болеть. Тогда остановки делать и будем. Невольно я выдохнул от того, что он вдруг так легко это принял, и в то же время было ощущение, что это неправильно, что он не сопротивляется. Нет, конечно, он и раньше шëл мне на уступки, но всё-таки он был более... активным в этом плане. После срыва он выглядел выжатым овощем. Удивительно, как это оказалось заметно, учитывая, что его лицо всё ещё было скрыто. – Об этом... – я прокашлялся.– Может, лучше всё-таки направиться к вышке? А после того, как выберемся, можно было бы дождаться... – Нет, – было сказано чётко и жёстко. Грубость в тоне стала неожиданностью, и я тут же замолчал. В голове мгновенно всплыл вопрос: почему? Почему он так резко передумал, хотя сам ранее не хотел искать других выживших. Были это последствия его моральной усталости или дело было в чём-то другом?.. Стоит мне возразить или нет?... ..Нет. Нет, раз решили идти, то пойдём. Оттягивать время было бессмысленно. И сомневаться в себе уже нужно перестать. Если не найдём... Вот когда не найдем, тогда и будем решать эту проблему. Всё. Несмотря на уверенность в мыслях, я всё ещё был робок. Самовнушение работало плохо, но, всё же, я постарался воспрянуть духом. Свои немногочисленные вещи мы собрали быстро. Я нахмурился, когда тушил костёр и у меня стрельнуло в бедре. Я бы не отказался сейчас от сильного обезболивающего. Джон поправил сумку на своём плече и взглянул на пожилую женщину, покачивающую куклу в уголке. До меня донёсся его вздох и едва слышное: – Как она вообще жива ещё?.. Я сделал вид, что не слышал этого, нехотя приблизившись к старушке. Шум и копошение уже давно привлекли её внимание, но сама она к нам не подходила. Когда я подошёл достаточно близко, чтобы она смогла увидеть, кто я, женщина мигом вскочила с пола, издав сдавленный крик. Я сдержал вздох в груди. Мне тоже было интересно, как она до сих пор выживала. – Уже пора идти. Пойдёмте, – смягчил голос настолько сильно, как только смог. Но её подозрение это не утихомирило. Она сжалась в комок, прижав к себе своего «ребёнка». Я нахмурился от этого. Только немного грубее повел себя и всё, сразу как на монстра смотрит! Но нужно быть терпимее к ней. Всё-таки, она старая женщина. И обстоятельства надо учитывать. – Эй, – голос Джона донёсся словно из стены, – может, если ты заберёшь куклу и убежишь, она побежит следом. – Не смешно, – мне было не до шуток. Вздохнув, я присел перед ней, стараясь сделать улыбку дружелюбной, а не натянутой. Грубо обращаться с ней я не хотел. Да и нельзя было – она всего лишь старуха. Но как её убедить, что я хочу помочь? Что я ей друг, а не враг. Что я... Надо мной словно лампочка загорелась. Я понимал, что мои поддерживающие слова её никак не убедят. Что слушать она не будет, да и нет ей вообще дела до этого – она сумасшедшая. С ней тяжело говорить, как с обычным человеком. ..Это была ужасная идея. Быть может, она и сработает, но мне внезапно стало так плохо от одной только мысли про это. Хотя, казалось, что меня это трогать не должно. Нет, надо придумать что-то другое... Но что? И... есть ли время и нервы? Подействует ли это? Может, стоит правда стащить куклу?.. Нет. Нет, это просто слова. Ну же, Лололошка, веди себя адекватнее. Ты же знаешь, что нужно ей подыграть, чтобы она пошла за тобой. Я глубоко вздохнул. – Мам, – слово замерло на языке. Я почувствовал себя жалко. Голос слабо дрогнул. – Пойдём. Надо... идти. В груди неприятно закололо. На дне сердца образовался чёрный осадок. Мне вдруг почувствовалось непонятное отвращение ко всей этой ситуации, но я затолкнул это чувство в самые низины, ведь идея сработала – старушка перестала дрожать. – Мам, пожалуйста, я... – это было всего лишь слово. Но мне было тяжело. Женщина послушно поднялась с пола и двинулась следом за мной, держась ко мне ближе, чем я этого хотел. Мне было так не по себе. Неловко в какой-то степени и так... жутко. Не сказал бы, что это было больно. Скорее тоскливо от той мысли, что это действительно могла бы быть моя мать. Что у меня могла быть такая семья. В детстве было так обидно и тягостно от того, что родителей не было, но уже давно я не ребенок, и уже давно отсутствие родственников меня не напрягает. И всё же иногда мысли об этом всё равно встречались тихой му́кой. Я искоса посмотрел на старушку, выходя из здания. Холод особо не чувствовался. Наверное, хорошо, что я не знаю своей матери. Если бы это действительно была она, мне было бы невыносимо видеть её такой немощной и дряхлой и даже не суметь её защитить. Хорошо, что я никогда не стремился искать родителей. Не знаю, как вёл бы себя сейчас, если они были где-то рядом. Могли погибнуть и они... ..Мне нужно перестать думать. Это вредно. Знакомую улицу мы покинули достаточно быстро, проведя весь путь в молчании. Был слышен только стук подошвы о снег да тихий вой ветра. Идти было сложно – бедро саднило, а под ногами часто встречался скользкий лёд. Приходилось контролировать каждый шаг по максимуму, ведь падение могло закончиться печальными последствиями, но при этом стараться идти быстро и не отставать. Не Джон меня торопил, а я сам, вспоминая его слова о бесполезности. Хоть я и успел привыкнуть к этой мысли, легче от этого особо не стало. Почему он вообще так сказал? Я понимаю, что он сорвался, но... Почему вообще сорвался? Я попытался вспомнить, что ему сказал, но выстроить логичную цепочку и найти причину его реакции я не смог. Он уже странно себя вёл, когда мы говорили о JDH... Ну точно! Как я раньше не понял? До этого мы немного поговорили об Индии. И все бы ничего, но Джон был там. По работе. Похоже, мои слова невольно заставили вспомнить его о прошлой жизни... И семья! О, я же спрашивал его об этом до этого... И всё из-за любопытства! Похоже, я случайно затронул его больную тему. Как же это глупо – у каждого прошлое будет больной темой, ведь каждый потерял целую жизнь из-за взрыва, и никто, никто не сможет вернуть это. И всё же целый нервный срыв... Мне было плохо, когда я вспоминал то, что потерял. Но не настолько. Я... Я часто говорил об этом со своими друзьями, когда они ещё были в живых. Может, из-за этого мне и легче? Тогда, выходит, Джон ни с кем не делился своими переживаниями. Но ведь так нельзя! Держать всё в себе... Да, мы не друзья. Но разве не легче будет высказаться мне? Тем более, что мы, скорее всего, разойдёмся потом. Кажется, у Джона уже был план, что делать после того, как мы выберемся. Да и я ведь не буду осуждать. Может, стоит как-то подтолкнуть его к этому? Я могу выслушать. Могу понять. В этом-то я точно не бесполезен. Но вряд ли он расскажет, если я буду просто просить его об этом. Может, если я начну, он подхватит? Или хотя бы дам ему понять, что нормально горевать о прошлом. ..Джон точно знает это. Он очень умён, и всё же, кажется, ему не хватает простого человеческого сочувствия. Он... А где он был всё это время? Нет, действительно. Он не состоял в Организации, он не встречался мне ранее в других группах. Да, быть может, я мог его не заметить. Однако... Был ли он вообще в какой-то группе? Может, он говорил об этом раньше, но я забыл? Он ведь не был один всё это время? Один на протяжении нескольких месяцев?.. Кажется, я видел, что он отмечает дни в своих записях. По крайней мере, это на то похоже, и есть ли вероятность того, что это количество дней, проведённых в одиночестве? Нет. Тогда бы он перестал отмечать их рядом со мной. Наверное, это просто количество дней, даты, что-то вроде календаря, чтобы иметь хотя бы примерное представление о том, сколько уже прошло времени. У нас было что-то похожее, и всё же я толком не следил за ходом времени. Прошло всего... Около двух лет, кажется? Из-за постоянной зимы нельзя было сказать, какой сейчас месяц и даже год. Было ощущение, что прошло куча времени, и, всё же, человеческое восприятие могло преувеличивать. А вдруг сейчас сентябрь? Это значило бы, что скоро мой день рождения. Интересно, а когда он у Джона?.. Я сбился с мысли. Похоже, мои способности сочувствовать весьма неэффективны, раз я не могу сосредоточиться на чужой проблеме. Старуха всё это время назойливой мухой тащилась рядом. Мне было жалко её, и в то же время я не мог находиться рядом с ней и терпеть её ласковые слова про «сыночка». Мне понадобилось приложить усилия, чтобы прибавить шаг и подойти ближе к Джону. Краем глаза я поглядывал на женщину, когда заговорил: – Джон, – я попытался звучать беспечно, хромая рядом с ним, – а где ты был? Ну, до нашей встречи. После своих слов я затаил дыхание. Всё-таки, я вновь тревожил тему прошлого. Но нужно, нужно было об этом поговорить. Джон мне не ответил. Я поджал губы, посмотрев себе под ноги. Ну почему он не понимает что мне можно об этом рассказать? Если кто-то был, то он их или его, или её потерял. И я могу понять его чувства. Могу. Как же ему это объяснить?.. Тишина продолжала царить вокруг. И тут её разорвал его тихий, умиротворённый голос: – Выход искал. – В одиночку? – этот вопрос я задал слишком быстро, выдавая то, что хотел узнать давно. Я поморщился от самого себя. Тактичностью от меня и не пахло. Его лицо повернулось в мою сторону. Я отвернулся. Всё понятно было и без слов. Я облизнул пересохшие губы, думая о том, что сказать, и внезапно слова сами полились рекой. – Знаешь, – неуверенность пропитала мой голос, но я продолжил, – Организация была не такой большой, как это звучит. Людей, конечно, было много, но большая их часть умерла в процессе. Когда она распалась, групп получилось не очень много и были они совсем небольшими. У меня группа из семи человек всего лишь состояла. И.. Это все друзья мои были. Со школы, с Дома, с универа... – Хвастаешься? Я тут же осёкся. Не сразу я понял смысл этого слова, и как только осознание дошло до меня, я едва не споткнулся на месте. – Нет, нет, я не... я не это имел в виду! – ну почему ничего не получается! – Я... я хотел сказать, что между нами были хорошие отношения. Доверительные. И мы могли поговорить друг с другом в случае чего... И я к тому, что, ну... мне было очень тяжело, когда их не стало. У нас был какой-никакой мир, и тут резко он исчез... И, когда я вдруг остался один, это было так ужасно. И я к тому, что, если тебе вдруг нужно поговорить... – мой голос совсем стих. Уши уловили его усталый вздох. Когда он заговорил, злости или печали в голосе не было. Такое спокойствие пугало. – Один я был, один. Никого у меня нет, успокойся уже. И мне не требуется групповая идиллия, по которой ты так тоскуешь, – его слова немного пристыдили меня, особенно тот факт, что он звучал как родитель, которого ребёнок загонял вопросами. Я замолчал, некоторое время просто идя рядом с ним. Я просто не знаю, что ему сказать. Все подходящие слова словно улетучились. Хотя, были ли они вообще? Господи, я же просто хотел помочь! Не получается действиями, так получится словами. Но нет. В итоге у меня не получилось ничего. И группа... Я не уверен, что мы идём в правильном направлении. И даже если мы встретим группу... Что я им скажу? Нет, действительно. Они спросят, почему я один. А что я могу им ответить? Рассказать правду? Сказать, как сильно я оплошал? Я во всём оплошал. Хоть я и знаю, что поступаю правильно, но словно весь мир вокруг ополчился против меня и пытается вогнать меня в сомнения. И ведь у него выходит – я думал о том, как бросить человека, нуждающего в помощи. И этот вариант звучал лучше, чем тот, что я в итоге выбрал. Почему то, что я хочу сделать во благо, в итоге сталкивается с внезапным сопротивлением? Почему мне просто не дают помочь? Правильно ли я поступаю? Или, быть может, дело даже не в самих поступках, а в том, что это делаю я? Я сбавил шаг, давая Джону вырваться вперёд. Бесполезный звучало подходяще для меня.