Виноватыми можно сделать всех

Я несколько мгновений просто молча смотрел на Марло, пытаясь переварить то, что услышал. Постепенно с лица пропала слабая улыбка, вызванная ностальгическими чувствами, и мои брови свелись к переносице. Он гонит нас? Да, конечно, мы сами не собирались здесь долго задерживаться. Нам нужно было уходить, но только Марло не знал даже причину этого и не мог понять нашей спешности. Для него мы в первую очередь два ослабших (один, к тому же, и больной!) парня, которым нужна помощь, которые обратились за помощью! И он согласился дать её. Принял, как «родных», но только до тех пор, пока не узнал, что оставаться мы здесь не собираемся? Да это ведь... Это... Я прекрасно могу понять его переживания о группе. Конечно, их благополучие для него важнее. И Молли говорила почти то же самое. Только вот было одно главное отличие – девушка просто не собиралась нас держать здесь, в то время как Брэндо гонит! Как бы он красиво сейчас не говорил, посыл был один – валите отсюда, ведь нам жалко тратить на таких, как вы, ресурсы. Ресурсы. Места на кровати и несколько лекарств. И Шэрон ещё принесла мне новую куртку, более тёплую, но я об этом не просил. И да, я всё понимал, даже это может быть очень ценным в современных реалиях. И, разумеется, крошки хлеба очень жалко тратить на нас двоих. Но я ведь помог ему. Помог его семье, пострадал сам и пожертвовал многим в тот день. И Марло сказал мне тогда, что всю жизнь будет мне благодарен, что обязательно отплатит мне за это, что я теперь самый долгожданный ему гость. И теперь жизнь этого долгожданного гостя расценивается в несколько мазей, бинтах и куртке? Вот вся твоя благодарность, Марло? Нет. Я всё понимаю. Всё понимаю. И он имеет полное право волноваться не о моём благополучии. Но разве это не его слова были про взаимопомощь и протягивание руки? Разве не он твердил, как важно будет выручать друг друга, когда организация начала распадаться? Так почему же он сейчас эту помощь мне просто зажал? Почему пытается прогнать, хотя видит, что у нас было достаточно уязвленное положение? Почему я всегда изо всех сил стараюсь помочь другим, горбачусь, словно старая лошадь, даю большее другим, а не себе, и в итоге получаю лишь «спасибо»? Да, я сам выбрал такой путь. Но это было несправедливо, то, как они вели себя со мной. Неужели в них нет ни капли сочувствия ко мне? Единственный раз прошу у него помощи, и он просто даёт мне её с каким-то плевком и одолжением. И Джон... Теперь мне кажется, что когда Марло сказал «заставили», именно это он и имел в виду. Я думал, может, Джон просто носом поворотил от какой-то работы, ведь она оказалась противной. Однако, насколько уставшим он возвращается в комнату? Да он с ног валится! И его живот постоянно урчит, потому что еды, чтобы силы восполнять, для такой потной работы нужно больше. Они его заставили... Словами или силой? Могли ли принудить, или обошлось только угрозами? Ни один вариант не радовал меня. Не понимаю. Не понимаю, почему они все стали такими жестокими. Куда подевалась вся эта человечность, ради которой я борюсь каждый день? Они действительно все пошли по пути меньшего сопротивления, позволив окружающим условиям сделать их нелюдями, забыть о духовном начале? Нет, возможно, я был не прав, и должен отнестись к этому с большим пониманием. Но просто... Почему я постоянно не жалел ничего для них, даже себя, а им жалко дать мне лекарства? – Марло, – сам своего голоса не узнал, когда заговорил – настолько мёртво он звучал, – ты обещал, что выручишь меня, что бы ни случилось. – Конечно. И я не отказываюсь от своих слов, – он откинулся назад, вздыхая. Его тон звучал так, словно он разговаривает... с ребёнком. Опять. – Но вы сейчас такой балласт для нас. Не можем мы так безрассудно тратить ценные вещи на тех, кто собирается уйти. Балласт. Безусловно, мы балласт. – Да? Но, знаешь, Марло, на твой «балласт» я тогда истратил всё, что было, лишь бы они продолжали дышать, – его лицо от произнесенных мною слов тут же сморщилось, и улыбка сползла с лица. Я сам не ожидал, что заговорю об этом. – А тебе жалко лекарств на одного меня? Молли сказала, что всё не настолько ужасно. Не сильно вы обеднеете, если поможете мне. Он поджал губы, сощурив глаза. Я совсем не ожидал увидеть такое подозрение в глазах того, кому однажды помог. – Лололошка, ты не понимаешь. Ресурсы Семьи... – я перебил его, не желая вновь слышать одно и то же. – Я всё прекрасно понимаю, да только одно неясным остаётся. Я её несколько километров на руках тащил, я на коленях умолял, чтобы они остались и им помогли, и за это ты сейчас гонишь меня? – Да какая разница, что было раньше! Сейчас они обе мертвы, и помощь твоя оказалась бесполезной и невыгодной! Бесполезной?.. Я вздрогнул от этого слова, как от удара. Я спас человеческие жизни. Как он может назвать это бесполезным? Невыгодным?! – И ты тоже умрёшь, так что я не вижу смысла тратиться на тебя или на твоего дружка. Раз вы без группы, то долго не протянете, – он поднялся на ноги, возвышаясь надо мной. Дружелюбие с его лица исчезло. – Убирайтесь. Оба. Его слова окончательно выбили меня из колеи. Он считает, что помогать бессмысленно, если человек всё равно умрёт?.. Гад. Да ты первее меня сдохнешь, засранец! Я резко вскочил, не скрывая возмущения на лице. Не мог я его понять, не мог понять, как можно было так обращаться с живыми людьми. Для него это не более, чем выгода. Как же мерзко и противно это было. – Мы уйдём тогда, когда Молли позволит. Не ты, – я удивился дерзости в собственном голосе, когда развернулся и двинулся к выходу. Конечно, это было так глупо с моей стороны – спорить с главой. И он точно теперь вышвырнет нас отсюда. Наверное, я погорячился. Но не собираюсь возвращаться и просить прощения за сказанные слова. Если Джону нужно будет еще отдохнуть, то, ладно уж, унижусь, попрошу прощения, чтобы позволил ещё немного побыть здесь. А если нет – то это мы уйдем отсюда сами, по своему решению, и пусть он локти кусать будет, когда услышит мой голос по сообщению. Я вышел из его кабинета и направился обратно в комнату. С каждым шагом запал всё уходил, и мне начинало казаться, что зря я так поступил. Это было глупо и слишком поспешно с моей стороны. У самой двери я остановился. Зачем я это сказал? Господи, Лололошка, какой же ты идиот! Проведя рукой по лицу, я как никогда лучше стал понимать Джона, когда он начинал злиться из-за моих решений. Мне нужно было быть осторожнее, мудрее, учитывать состояние моё и Джона, а я просто... идиот. Он, наверное, сильно разозлится, когда узнает, как тупо я себя повёл. Я нырнул в комнату, но остатки этой жалкой гордости не давали мне развернуться и побежать просить прощения. Не то чтобы я не считал так, как считаю, и всё же мне нужно было быть мягче. Ой, зря, зря я это сказал... Но даже извиняться было поздно – механизм уже запущен. Я закусил внутреннюю часть щеки. Ну почему у меня не выходит сделать всё нормально? Я остановился, когда увидел спящее тело на кровати. Джон лежал лицом к стене, даже не накрывшись одеялом, и вся его фигура казалась сейчас крохотной и беззащитной. Мне стало ещё хуже от этого. Я должен был заботиться о нём, я старше, мне надо быть ответственным. Но я просто... Вздох вырвался из моей груди. Приблизившись к кровати, я сел на её край, и стыд заполнил всё моё тело. Как же это было ужасно. Неужели я всё время был таким... тюфяком? Да не сказал бы. Так почему же сейчас ничего не получается? Я подвёл его. Наверное, он уже давно разочаровался во мне, а потому и воспользовался возможностью и помогал до изнеможения, лишь бы не видеть меня. И Марло я нагрубил по пустяку... Я потянул руку к Джону, желая его разбудить. Мне не хотелось прерывать его сон, да только что я мог ещё сделать? Нужно было рассказать ему о том, как я в очередной раз облажался, и... ..? Моя рука замерла над ним. Мой взгляд упал на его профиль. Волосы спадали на его лицо, не давая увидеть его полностью, но было очевидно, что в этот раз на нём не было ни маски, ни очков. Внезапно это заняло всё моё внимание. Мне было непонятно, почему Джон постоянно скрывает свое лицо. Было ли это простым совпадением, или делал он это намерено? В любом случае, я совру, если скажу, что не хотел бы увидеть его внешность. Опасаясь, что он может не хотеть её показывать, его маски я во время его сна не снимал. Но сейчас он сам был без всего, видимо, забывшись. И, если я взгляну одним глазком, это же нельзя будет рассматривать как что-то неправильное. Я же просто погляжу и всё. Всё же, мне важно знать, как выглядит человек, спасший мне жизнь не один раз. Я придвинулся ближе, наклоняясь над ним. Оперевшись одной рукой о край кровати, вторую я осторожно приблизил к нему, и даже моё дыхание замерло. Пальцы невесомо коснулись прядей, лежавших на щеке, и я провёл по ней, убирая мешающие волосы... ..В следующее мгновение я почувствовал, как загорелась моя челюсть, когда локоть со всей силы ударил по ней. Даже сквозь куртку это оказалось больно, и я отшатнулся, хватаясь за подбородок и жмуря глаза. Перед ними всё засверкало белым. Заслужил. Сам же знаю, что не стоит лезть и докапываться, если человек не хочет, и всё равно полез к нему... Когда я открыл глаза, сдерживая стон, Джон уже поспешно натягивал на свое лицо маску. Стало понятно, что он и вправду скрывает свою внешность, и от этого осознания стало ещё хуже. Он скрывает, и, даже если мне не нравится умалчивание, я не должен был так себя вести. То дневник, то это... Позор. Джон повернулся в мою сторону, и его лицо было полностью сокрыто. Однако, если в первый день его маска казалась мне бездушной и неживой, то сейчас я отчётливо видел эмоции в каждом его движении, и его нарастающая злость стала мне очевидна сразу же. – Ты... – он прокашлялся, чтобы не звучать хрипло,– ты зачем полез ко мне? Я не Белоснежка или Спящая красавица. Меня не нужно целовать, чтобы разбудить – достаточно просто толкнуть. Несмотря на шутку, звучал он раздражённо и как-то нервно, и я поморщился, убирая руку с лица. – Я... извини. Я просто... – он не дал мне договорить, недовольно вздыхая. – Если ты... если ты хоть ещё раз попробуешь это сделать, тебе самому будет хуже. Хватит лезть ко мне. Со своими вопросами, со своими интересами... Почему ты просто не можешь угомониться? Я не хочу ничего рассказывать тебе. Прими это и хватит уже паясничать, – Джон прикрыл лицо руками, будто я его окончательно замучил. Мне стало ещё стыднее от его слов, но в то же время я не мог до конца понять, почему именно мой интерес, а не его проявления, был таким плохим. – Джон, извини. Я не хотел давить на тебя. Мне просто хочется узнать тебя поближе. Мы уже давно знакомы, и... – И что? – он перебил. В словах звучал яд, вызванный неясным мне чувством. – Тебя не устраивает то, какой я сейчас? Лезешь под кожу специально, чтобы найти, к чему прикопаться? – Что? Нет! – его слова ошарашили меня. Как он вообще мог о таком подумать? – Джон, ты не так всё понял. – Всё так я понял, – он был на взводе. Я прикусил губу, чувствуя, что тоже начинаю злиться. Вначале Марло, теперь он... Я же не сделал им ничего плохого. Почему они все так ко мне категоричны? Джон не дал мне ничего сказать, подойдя ко мне. Его рука грубо схватила за подбородок, и я поморщился, когда челюсть прострелило болью. Он повертел моей головой и отпустил, пройдя мимо меня. – Жить будешь. Ляг и отдохни, – сказал он мне, прежде чем удалиться из комнаты, оставив меня стоять посреди неё в растерянности. Я сжал руки в кулаки. Да что, что я делаю постоянно не так?

***

Что я сделал не так? Почему он просто не может принять меня теперешнего? Неужели ему так важно знать, кем я был раньше? Что Джон сделал не так, что теперь он так и норовит прощупать почву и достать из неё JDH'а? Не хочу, не хочу иметь ничего с ним общего. Что ты так и лезешь, Лололошка? Он чуть не увидел. Ещё миг, и всё могло бы закончиться просто отвратительно. Что бы он мне сказал? Как бы вся группа отреагировала на это? О, это была бы катастрофа, полная катастрофа. Мне повезло, что тело само среагировало на прикосновение, и я ударил его прежде, чем случилось непоправимое. Я не хотел делать ему больно, но в то же время он сам был виноват в том, что не мог унять свой интерес. Интерес. Ему просто было интересно, и, даже если мысль о том, что я ему интересен, вызывала какую-то сладость на душе, он всё равно не должен был лезть ко мне. Он вообще знает о личных границах? Ему же самому хуже от правды будет. Как же он этого понять не может? Как ему объяснить, что важен он до тех пор мне, пока я важен ему? Как объяснить, что делаю я не для него, а для себя всё. Как объяснить, что не надо, не надо ему лезть? Сердце учащенное билось в груди. Он едва не узнал. Он едва не узнал... Зачем я только снял маску? Забылся от усталости, хотел немного подышать свежим (относительно) воздухом, дать лицу отдохнуть... Прилёг на секунду и всё, отключился! Всё моё тело пробила дрожь, когда я выскочил из комнаты и сразу же насел о стену. Ноги всё ещё подкашивались от усталости, но я просто не мог заставить себя вернуться назад. Знал же, что так всё и будет! Что не может всё пойти по плану, и что-то должно всё испортить, исказить. Дурак. Дурак ты, Лололошка. Почему же ты угомониться со своим интересом не можешь? Не тот я человек, что тебе нужен. Я эгоист самовлюблённый, как ты не поймёшь этого? Не нужно лезть ко мне, ты... Я застонал, ударяясь затылком о стену. Раздражает. Как это всё раздражает. Почему мир не может смиловаться надо мной? Ему недостаточно моих страданий? Почему меня просто не могут оставить в покое? Может, если я скажу ему, он отстанет? Скажу, что нужен он мне лишь из личной выгоды. Он об этом, кажется, успел позабыть. Что всё я делаю не для него, а для себя. Что не его благополучие меня волнует, а мое собственное, и потерять его я боюсь лишь потому, что могу лишиться мягкой подушки рядом. Это грубо. Он точно расстроится. Но так хотя бы отстанет от меня, дав дышать полной грудью. Всё равно не долго нам с ним шататься здесь. Передадим сообщение, выйдем из города и разойдемся, как в море корабли. Да. Скажу ему. Мне нет дела до того, обидится он на такое или нет. ..Но почему-то сдвинуться с места я не мог. Всё повторяется по кругу. С каждым днём всё хуже и хуже. Зачем, зачем я пытаюсь что-то делать? Может, стоит уже прекратить играть в героя. От одного хорошего поступка совесть не очистится. Лучше уже прекратить собственные страдания. Пули всё ещё тяжелили пистолет. Я не расставался с ним ни на одно мгновение. Мне надо уйти. Выйти и застрелиться, перестав тянуть свою жизнь за тонкие верёвочки. Лололошка без меня не пропадёт, и всем от этого будет только лучше. Да и ради чего мне вообще бороться? Нет уже никакого смысла. У меня остался только я, а я был ничтожным и мерзким человеком. Что мне делать в этой ситуации? Как лучше поступить? Может, мне стоит закрыться где-то и провести тщательный анализ, понять, что не так и как с этим бороться? Но у меня нет сил думать. Я не хочу больше ничего делать. Как бы я хотел, чтобы сейчас кто-то помог мне, кто-то утешил. Сказал, что мне нужно делать, сказал, что я всё ещё не потерян. Что могу исправиться и исправить весь мир... Саша, ну почему, почему ты умерла? И дня не прошло без моей нужды в тебе. Как же я скучаю, как же я сожалею обо всём, что произошло. Ты мне нужна. Ты мне... Нет. Нет-нет-нет, боже мой, нет! Как, как я смею вообще так очернять её? «Нужна мне»? Как же так, как же так случилось, что и к сестре своей я не чувствовал ничего, кроме эгоизма? Как же ты мерзок, JDH. Не можешь отнестись к людям хорошо, если тебя в них что-то не удовлетворяет? Какой же это позор. Вот и вся моя личность. Уродец, и только с внешностью мне повезло. И то не сильно – в ней никогда не было чего-то уникального. Как же я презираю себя. Как же ненавижу. Я съехал по стене на пол, поперек горла встал ком. Как же достало это всё! Где, где твой гениальный ум, почему ты не можешь ничего решить сейчас? Ты должен подумать, ты должен понять. Не разочаровывай меня до самого конца, ну же. Но как бы я не старался, как бы не пытался понять хоть что-то, найти что-то нежное в себе, в конечном итоге со мной была лишь пустота. Я был безнадёжен. Не прошло много времени, как звук торопливых шагов разнёсся по помещению. Я не обратил на него внимания, продолжая сидеть на полу, уткнув лицо в колени. Полностью растерянный и поникший. Шаги прекратились. Знакомый женский голос донёсся до моих ушей. – Поднимайся, Дейв. Помощь твоя нужна, – это была, конечно же, Молли. Только ее мне сейчас не хватало. Мне не хотелось с ней иметь никакого дела. Я избегал её всё это время, и, конечно же, ей жизненно необходимо было прийти ко мне сейчас. Но мне пришлось подняться с пола, потому что сейчас я выполнял роль мальчика на побегушках. И мой протест мог дорого стоить, так что... Хотя, есть ли мне смысл продолжать это делать? На самом деле, я... Я же делал это не для себя. Никакой выгоды это мне не приносило, и даже усталость не помогала мыслям утихомириться до конца. И это надоедает – выслушивать чужие проблемы, помогать с мелочами, с которыми даже ребенок может справиться. Зачем я вообще согласился на это? Ответ в голову пришел сразу. Из-за Лололошки. Этого неблагодарного... Этого... Придурка. Я поплёлся следом за Молли, особо не чувствуя ничего. Всё и сразу перемешалось, и я просто не понимал, что вообще должен сейчас чувствовать. На автомате я двигался следом, ведь разве у меня был вариант делать что-то ещё? Голова слегка кружилась, пока я шёл за Молли. Мы прошли мимо нескольких людей, вместе разбирающих какие-то вещи, прежде чем настигли её комнаты. Не будь я таким вялым сейчас, нервничал бы из-за её присутствия рядом. Она узнать легко может. Это было то, что вызвало у меня очередной стресс ранее, но сейчас мне на это вдруг стало всё равно. Пусть узнаёт, лишь бы ему не рассказала. Ему. Что же он так засел в моей голове. Молли закрыла за мной дверь, и в каждом её движении прослеживалось раздражение. Она сурово посмотрела на меня, и мне показалось, что она реально узнала во мне JDH'а. Но она заговорила. Негромко, но не шёпотом, и руки её упирались в бока. – Марло вас выгоняет. Точнее, он сказал, что я должна вас выгнать, – она скрестила руки на груди, продолжая пищать. – Что вы ему сказали? Он таким психованным никогда не был. Я поморщился, пока слушал её. Молли оставалась мне неприятна до сих пор. После того, как мы разошлись, каждое её движение, каждый изданный звук был противным. Это не была ненависть, которую она питала ко мне. Просто ответная неприязнь. – Я ничего не говорил ему, – бросил я прежде, чем осознал, про что она говорила. Мои брови нахмурились. Я на уступки ему пошёл, лишь бы он отстал и дал побольше времени, и... Лололошка. Может ли быть такое, что он его каким-то образом разозлил? – Это уже неважно. В любом случае, Марло требует, чтобы вы убрались отсюда немедленно. – Почему он сам не сказал это? – спросил я, наблюдая за тем, как Молли ходит по комнате и ищет что-то. Наконец, она достала небольшую сумку, неряшливую и потрепанную на вид. – Я откуда знаю? Он просто пришёл и начал требовать, чтобы я сказала вам убираться. Хотя, я бы не советовала уходить сейчас. Лололошке следует отлежаться ещё пару дней, чтобы рана зажила получше, – бросила она, кидая несколько белых упаковок в сумку. Её слова заставили меня выйти из раздумий и сосредоточиться на диалоге. – И ты просто согласилась? Если Лололошке ещё нужно несколько дней, то... – как она вообще могла? Опять не получилось слово против сказать? – Да мне плевать на твоего Лололошку, – она резко повернулась ко мне, сморщив нос. – Я не собираюсь оставлять его умирать, но я уже сделала всё, что было в моих силах. Не буду я носиться за ним, как курица за цыплёнком. Она отвернулась от меня, кладя в сумку пару полу закончившихся тюбиков. – Я собираюсь заботиться о тех, кто рядом со мной. Твой Лололошка в эту категорию не входит. – Он не мой. – А чей ещё же? Она с силой дернула замок, застегивая сумку. Развернувшись, она мрачной маленькой тучей направилась ко мне, чтобы грубо вручить вещь в руки. – Ты заботься о том, кто рядом с тобой. Здесь несколько лекарств и бинтов. Меняй повязку дважды в сутки, обязательно мажь рану перед каждой перевязкой. Таблетки круглой формы пусть пьет дважды в день. Красные пить по одной. Это поможет устранить вирус, – она убрала руку. – Если ему станет больно, обезболивающие тоже положила. А теперь бери его и уходите. Если будете осторожны, думаю, от раны он не помрёт. Я не успел ничего сказать, как она вытолкнула меня из комнаты, закрыв дверь. Я так и остался стоять перед дверью, и тяжесть лекарств совсем не чувствовалась в руках. Мне потребовалось время, чтобы осознать все. Марло выгоняет нас, а Лололошка даже не долечился. Ох, ну что, что он ему такого сказал? Как Лололошка вообще мог выдать что-то такое глупое, что нас теперь выгоняют? Какой же он... болван! Я закусил губу. То, как нервно вела себя сейчас Молли ясно говорило одно – Брэндо своего решения не изменит. Этот помешанный на мафии фрик... да с ним говорить бесполезно будет. Лололошку прибью. Ну почему, почему он совсем не думает о себе? Почему мне приходится переживать и беспокоиться о нём? Хотя, нет, я, конечно, не беспокоюсь о нём. Это всё о себе... Но чужие слова внезапно всплыли в голове. «Заботься о том, кто рядом с тобой». Я и так заботился о нём, хотя, как бы это была забота о себе... Я нахмурился. Это звучит совершенно противоположно, некрасиво, противореча друг другу. Разве я делаю это ради себя, если от такого только страдаю? Да нет. Нет же. Лишь из-за Лололошки и его одного всё это. Я делаю это ради него. Оно ведь раз за разом приносит мне одни проблемы. Пока я был здесь, в группе, пока я бегал и помогал всем, словно какой-то раб, то просто не мог не заметить разницу во взаимоотношениях. Ко мне все обращались, как к незнакомцу, в то время как друг с другом были очень близки. И с этим было всё нормально. Так и должно было быть. Если ты не знаешь человека, если он не нравится тебе, то ты не будешь с ним тесно общаться. Простая человеческая психология, и не было в этом чего-то ужасного и противного. Разумеется, я бы не общался с Сашей, если бы нас ничего не связывало. Если бы она была неинтересной, если бы мы только и делали, что ссорились. И Саймон. Может, мы и начинали общаться только из-за того, что были схожие интересы. Но ведь в этом и была суть – если тебе человек не нравится, ты не заставишь себя с ним дружиться. Если тебе с ним не хорошо, то в чём смысл вообще быть рядом? Именно поэтому я и перестал контактировать с Молли, а она – со мной. И разве я могу назвать её эгоисткой из-за этого? Дурой, быть может, но только не эгоисткой. Так ведь каждый человек поступает. Но вновь я выделил себя, вновь я посчитал, что поступаю иначе. Что я такой особенный, что вожусь с другими из-за чувства собственной важности. Может быть, частично так и было. Но это не значит, что я не способен любить. Что нет для меня дорогих и близких людей. Я эгоист. Люблю себя больше, чем других. Но это же не значит, что на других мне только всё равно. Саша... Нет, она точно мне была дорога. Была важна именно она, её характер, её мнение и принципы. А с ней мы не всегда были в хороших отношениях. У нас и ругани, и ссоры были. И если бы вся жизнь была бы наполнена ими, общались ли мы потом так тесно? Нет. Но ради моментов искренности и внимания, ради того, чтобы их было больше, чтобы улыбались друг с другом чаще, мы продолжали общаться. И ведь... мне хорошо с ним. Мне хорошо с Лололошкой, пусть, может, и не всегда. Я уже давно понял, что он мне важен. Давно понял, что дорог. Его доброта, его понимание и искренность – разве не это меня очаровало в нем? Я помогаю ему, беспокоюсь именно из-за того, что он такой. Может, он и творит глупость, и не понимает всё. Но чем я лучше его, если даже не могу признать и принять это слабое чувство? Если опять надумываю себе проблемы, вместо того, чтобы решать уже имеющиеся? Я же привязался к нему. И он мне дорог. Важен. Необходим. И разве есть что-то плохое в том, что я нуждаюсь в нем, как в глотке свежего воздуха? Дурак ты, Джон. Когда же прекратишь, наконец, думать не в том направлении? Когда перестанешь выделять себя и примешь, что правда куда проще, чем ты думаешь? Как же я устал от всего этого. Но ни отдохнуть, ни обдумать всё получше времени уже не было. Нужно было брать Лололошку за шкирку и уходить.