Виноватыми можно сделать всех

Я его чуть не убил. Сидя на грязном полу и глядя в никуда, я никак не мог избавиться от этой мысли, навязчиво поселившейся в моей голове. Я его чуть не убил. Снова, снова я мог потерять кого-то близкого, и всё из-за чего? Из-за собственной глупости и несерьёзности, из-за фальшивой доброты, которая раз за разом приводит лишь к боли и страданию. Из-за невозможности взять себя в руки и сделать хоть что-то нормально всё раз за разом заканчивается... Вот так. Это был обморок. Для той ситуации, что была сейчас, это являлось очень тревожным звоночком. Организм Джона был слишком слаб, чтобы просто быть в сознании! Где гарантия, что следующий такой обморок не закончится плачевно? Где гарантия, что это может быть обморок, а не смерть? И всё из-за меня. Я сидел на полу, сидел и дрожал, находясь на грани. Все органы внутри меня сжались, объятые разочарованием. Мне было больно. Больно от того, насколько я ничтожен и беспомощен. От того, как не могу помочь другим, и единственным итогом моих действий всегда является чья-то смерть. – Лололошка? Эй, не игнорируй меня. Я слышал, как говорил Джон, но разве я мог слушать его в данный момент? – Лололошка? – кажется, он присел передо мной, но я ничего не видел и не хотел этого делать, желая в данный момент просто провалиться сквозь землю. Скрыться от всего мира вокруг и от собственных проблем. – Лололошка, что случилось? – опять, опять эта добивающая фраза, от которой последние частички самообладания были готовы разбиться вдребезги. Я не могу. Я больше не могу всё это терпеть. Тогда они все погибли из-за меня, и сейчас ситуация почти полностью повторилась. Джон мог умереть. Из-за меня его сердце могло перестать биться, и эта его кривая ухмылка больше не появилась бы на его губах. Он столько сделал для меня за всё это время, и плевать, что он что-то скрывает от меня – это было совершенно неважно по сравнению с тем, какой опасности я подверг его и продолжаю подвергать своими необдуманными действиями. Что же я творю?.. – Лололошка? – хватит звать меня, Джон. Это невыносимо. – Ты так сильно испугался за меня, что ли? Эй, сейчас всё в порядке. Всё не было в порядке. Как же ты не понимаешь, Джон. – Ло? – он не получил никакого ответа от меня, и я заметил, как начинает появляться напряжение в его голосе. Мне надо было что-то ответить, успокоить его, но я мог только слабо покачиваться на полу, сдерживая несчастные звуки. Что же я делаю? Как я вообще дошёл до такого, что тех, кого люблю, заставляю страдать? Я его чуть не убил. Своими руками чуть не убил... К горлу подступила тошнота. Физически уже становилось трудно держать всё в себе, всё это сожаление и страдание, что уже давно заблестели на глазах. Почему всё в итоге кончается таким образом? Снова и снова, опять и опять!.. – Джон, – почти неслышно шепнул я, и было так сложно говорить из-за кома, вставшего поперек гортани. Слова пришлось выдавливать с силою, – Джон, прости меня. Прости. – Что? Ты что-то сказал? – Прости, прости меня, Боже, прости... – продолжил я шептать себе под нос, и вина камнем упала мне на плечи. – «Прости?»... Лололошка, что ты несёшь? Он не понимает, что произошло. Не понимает, какой ужас я сотворил.. – Лололошка, ну же, хватит меня пугать, – Джон нервничал. Это было слишком хорошо слышно, даже несмотря на маску, приглушающую чувства. – Что с тобой? Со мной всё было не в порядке. Далеко не в порядке. – Ну всё, хватит. Давай же, возьми себя в руки... – я чувствовал, что Джон коснулся меня, пытаясь привести в сознание. Но оно полностью отключилось, когда его слова достигли ушей. Взять себя в руки? Разве это не то, что я постоянно пытаюсь сделать? Каждый день, каждую секунду я стараюсь прийти в себя. И в конечном итоге это оказывается бесполезно. Я понял, что сил держаться больше нет. – Да не могу я взять себя в руки! – это не то, что я хотел сказать. Я не хотел кричать, не хотел отталкивать его руку, но в этот миг тело попросту перестало слушаться меня. Джон вздрогнул и отшатнулся, явно не ожидая моей реакции. Что уж там, я и сам не ожидал от себя этого. И не ожидал, что продолжу, вскочив на ватные ноги. – Я не могу взять себя в руки, как ты этого не понимаешь! – злость и грусть заполнили весь мой голос. Нет, я не злился на Джона. Я злился на себя. Рукой провёл по лицу, маясь на месте. Эмоции лились через края, и заставить себя замолчать не получилось. – Не могу, не получается у меня! – пальцы сильно вцепились в волосы, пока я не знал, куда себя деть. – Лололошка.. – Да что ты заладил, «Лололошка», «Лололошка»! Я знаю, что я Лололошка! Джон, ты понимаешь, что я не могу? Не выходит у меня успокоиться, не могу я ни на чём сосредоточиться! Да ты сам это сделать не можешь! Напомнить, кто в истерику впал из-за группы? А если ты не можешь взять себя в руки, то как я могу? – слова лились ядовитым потоком, хотя я не хотел обижать Джона. Но всё это... Я больше не могу. – Это ты врач, у тебя есть опыт в том, чтобы быть стрессоустойчивым. Но даже это тебе не помогло! А я? Я разве врач? Я фотограф! Фотограф! Как же абсурдно это звучало. Фотограф в ядерной зиме. – Я никогда не был готов к тому, что в какой-то день... Что всё закончится! Что наступит конец света, всё к черту заледенеет, а я окажусь на отсеченном острове без еды, воды и дома. Я не был готов к тому, что мне придётся не жить, а выживать в родных местах! Мой голос начал дрожать. – Я не ожидал, не был готов видеть, как страдают мои друзья. Как они умирают. Не от болезни или старости, а от пистолета! Они такие молодые – смерть вообще не должна была касаться их! Но я видел, видел, как убили их! Ты думаешь, я когда-нибудь готовился к такому? Каждый день только и делал, что прокручивал в башке сценарии апокалипсисов и думал, как буду в нём жить и хоронить своих друзей, да? – глаза начали слезиться. – Да нихрена! У меня была обычная жизнь! Да, было кучу своих проблем: мне иногда не хватало денег на нормальную еду, меня бросили родители, выперли из института... Но это было другое! Это было то, с чем я мог справиться, это были житейские проблемы! Это никогда по-настоящему не угрожало моей или чьей-то ещё жизни! Никогда мне не приходилось рассчитывать припасы, чтобы их хватило всем, никогда не приходилось беспокоиться, что я замерзну насмерть! Я осёкся, когда воздух закончился в груди. Но дать себе время на передышку было слишком сложно, и я продолжил, спотыкаясь на каждом слове. – Джон, это, мать его, апокалипсис! Да никто в жизни никогда не будет готов к нему! И я не готов к нему, и я не могу просто взять себя в руки, когда вокруг происходит одно дерьмо! Я не был готов, никак не был готов, ни морально, ни физически! Всё просто... Всё просто произошло в один день, всё разрушилось, и как после этого я могу взять себя в руки?! Я на Джона не смотрел. Ходил вокруг одного места, разгорячившись. – За день, как всё произошло, я впервые за долгое время получил хороший заказ. Всё своё время потратил, чтобы фотографии вышли красивыми, и меня тогда беспокоила не возможность взрыва той хрени, а то, сколько мне в итоге заплатят. Мне тогда было... Я не помню, вроде, двадцать пять? Думаешь, в этом возрасте я буду закалённым и готовым к любым катастрофам? Да я ужастики смотреть не могу, потому что боюсь, а тут грёбаный ужас в реальной жизни! Воспоминания были слишком свежи в памяти. – Ты помнишь, что творилось в самые первые дни? Какая паника здесь была? Думаешь, я был готов когда-нибудь к такому? Думаешь, я не паниковал? Да я думал, что задохнусь в слезах! Я совершенно к этому не был готов! Всё случилось слишком резко. Утро, чашка сладкого чая... Не прошло и пяти часов с момента, как я проснулся, когда случилось непоправимое. – Потом стало немного легче. По крайней мере, я так думал. – Но это не так! Просто времени обо всём не было думать, вот и всё! Вначале организация, эта хрупкая надежда на спасение и хороший итог, где каждый день мы что-то делали и делали, и они постоянно так обнадеживающие говорили обо всём... И когда мы расходились на группы, они тоже приподнесли это как прекрасный, надеждый вариант. И я был лидером одной. У меня никогда не было опыта в чём-то таком, но я старался изо всех сил. Придумать что-то, распределить всё это между другими... Знаешь, почему это не было так сложно? Потому что рядом были мои друзья. Мне их так не хватает сейчас. – Они что-то советовали, как-то помогали. В итоге весь день мы делали что-то. Мы были заняты. А если вдруг находилась свободная минутка, мы говорили о том, что мы делали. Да, мы обсуждали и то, как плохо нам сейчас, как страшно... Но ты понимаешь, что это совсем другое? Там было хоть что-то. Было просто... Маленькое, безопасное место, и как бы сложно тогда не было, тебя успокаивала мысль о том, что ты не один, что, даже если здания вокруг разрушены, магазины не работают, а повсюду лежит метровый слой снега, всё равно рядом с тобой оставались твои друзья. Если живы они, значит, можно вернуть, как было. Разумеется, тогда я смог немного «взять себя в руки»! Тогда все было лучше, чем сейчас. Я сделал глоток воздуха. – А потом они сдохли! Они умерли из-за того, что я придурок и имбецил, повёл их непонятно куда! Они умерли, их убили на моих глазах! Это были мои друзья! Это были мои лучшие друзья! Я знаком с ними большую часть своей жизни, я вместе с ними взрослел! Мы и ругались, и мирились, и смеялись, и плакали. Они были моей семьёй! У меня никогда не было никого ближе них! Только они и держали меня на плаву, но они умерли! Я их убил! – Лололошка, – Джон едва успел вставить слова между паузой, что я сделал, когда говорить стало невыносимо сложно. – Ты не убил... – Да заткнись ты! Я убил, убил их! Я не подумал о возможной опасности, я поступил безответственно, я позволил им умереть! Если уж я взял на себя роль главаря, мне надо было быть осторожнее! А я не смог! Потому что я никогда не был готов к такому! И они умерли, все они! Ричарда застрелили, Дилана застрелили, Клео свернули шею, и это лишь немногое из того, что я видел! Я видел, как куча людей умирает! Как вообще можно быть к такому готовым? Их убивали, а я им не помог! Я мог... Я должен был сделать хоть что-то, но в итоге убежал! Я их бросил! Что, мне нужно было просто оставить это? Подумаешь, друзья погибли из-за меня! Подохли, ну и подохли, забью на это и всё! Я не могу забить на это! Джон, да я чуть ли не убийца! Наконец, я посмотрел на него. Несмотря на скрытое лицо, я сразу понял, что он был ошеломлён, по его вжавшейся в стену фигуре. Кажется, я говорил громче, чем думал. Неужели я напугал его? Невольно вспомнилась та единственная фраза, что я увидел в его дневнике. Стыд и усталость заставили мой пыл слегка убавиться. Продолжил я уже куда спокойнее. – Джон, я не могу просто отпустить это. Это слишком... Слишком. У меня нет сил справиться с этим. Я пытаюсь, но только раз за разом лажаю. Джон, я просто... Я боюсь. Я всего этого боюсь, мне страшно, мне тяжело. И я... Я не могу с этим справиться, – развёл устало руки в стороны. – У меня не получается. Я хочу. Я правда хочу. Но все эти старания такие бесполезные, и я просто... – обхватил руками голову.– Я не знаю. Иногда я надеюсь, что это просто сон. Кошмар, я вот-вот проснусь, и всё закончится. Но я не просыпаюсь. И это всё реально. Всё случилось по-настоящему, и я... Боюсь. Мои брови дёрнулись вверх в изнеможении. Плечи опустились. – Очень и очень сильно. И я не могу взять себя в руки. Сколько бы я не пытался, ничего не выходит. Каждый день мне приходится из себя вытаскивать смысл жизни. Пытаться найти что-то хорошее здесь, и это слишком сложно для меня. Ты понимаешь это? Я из себя выуживаю это, потому что сложно видеть что-то хорошее сейчас. Я каждый божий день пытаюсь не сдаться окончательно, и мне приходится проходить одно и то же постоянно. Веки опустились. – Да, да, я знаю, я прекрасно помню, что себе и смысл жизни нашёл, и решение проблем. Ты думаешь, это сразу сможет от всех проблем избавить? Да хрен! Мне всё ещё тяжело, я всё ещё не могу оправиться от всего этого. Да, мне очень легко подумать о том, что всё может быть хорошо. Что я могу жить ради других – о, это так «благородно» звучит. Но думать и делать – разное! Как я могу взять себя в руки, если всё становится только хуже? Как могу продолжать верить в хороший исход, когда встретил ещё смерти, когда еды совсем не осталось, когда ты, придурок, грохнулся в обморок? Я думал... Я боялся, что ты тоже умер! – повысился голос снова. – Как я мог бы перенести это? Я не могу перенести всё это! Я не могу, я не хочу привыкать к тому, что все вокруг умирают! Я устал. Я так устал от всего этого. Стоять стало тяжело. Я сел, хотя нет, плюхнулся на пол, сгорбившись в плечах. – Я знаю, что не надо опускать руки, что нужно идти дальше и всё вот это вот. Разумеется, я это знаю и понимаю, что правильно, а что нет. Я знаю... Я хочу жить, понимаешь? Жить дальше, жить и помнить о тех, кто умер. Хочу всё наладить, сделать так, чтобы стало хотя бы нормально. Но когда столько неудач наваливаются на тебя, когда ничего не получается, ты просто не можешь сомневаться в своих суждениях, понимаешь? Да и их было так тяжело держать всё это время. В конце света пытаться сохранить человечность звучит так глупо. Я поднял голову, чтобы увидеть его лицо. – Но я хочу это сделать. Я знаю, что прав. Но я видел, как моя правота привела к смертям. И когда так много времени стало для меня самого, я не могу перестать сомневаться во всём этом. Слишком много мыслей для меня одного, я думаю и думаю, думаю и думаю, и в конечном итоге эта моя правда начинает казаться неправильной. Я стараюсь держаться, сохранить это, но мне так сложно это сделать. И мне больно от этого. Губы поджались. – Я знаю, что слабак, и мне стыдно за это. Я стараюсь, я правда пытаюсь взять себя в руки. Чтобы мне было легче, чтобы ты не мучился со мной. И знаешь, иногда вот что-то это... Просто приходит. Появляется и желание, и сила, и всё в момент кажется возможным и вероятным. Я нашёл ответы, я знаю, что делать. Такой прилив... Не знаю, что это. Воодушевление, наверное. И я думаю, что вот, всё. Вот, я знаю, как исправить, знаю, как теперь быть... Наконец можно расслабиться, потому что теперь есть уверенность в собственных действиях. Утыкаюсь лбом в кулак. Закрываю глаза. – А потом... Ничего не происходит. Хочешь изменить всё здесь и сейчас, но тебе никто не даёт этого сделать. И в итоге это желание пропадает, гаснет, и всё это воодушевление проходит, как приятное наваждение. И чем чаще это происходит, тем реже это воодушевление появляется вообще. И в итоге... Когда ты действительно можешь что-то изменить, ты не меняешь. Ведь уже не видишь смысла. И я тоже уже... Мне очень тяжело в последнее время видеть смысл в своих действиях. Раньше это всё как-то было на подсознательном уровне, а теперь мне приходится себя убеждать, что в этом есть смысл. И даже когда это получается, мысль о том, что я, возможно, ошибаюсь, всё равно не покидает меня. Я ни о чём не думал, пока говорил. Сразу же озвучивал мысли, пришедшие в голову, и ничего не замечал– ни что говорю, ни повторяюсь ли я, ни говорю ли лишнее... Джон подошёл ближе, чтобы присесть неподалёку. Плакал ли я? На самом деле, нет, хотя глаза до ужаса болели. – Джон, я боюсь. Сам себя боюсь. У меня никак не получается сосредоточиться, и я просто... Я приношу вред, ты понимаешь? Я пытаюсь успокоиться, но все эти неудачи... Они погибли, еду найти не получается, группа нас прогнала, тебе сейчас так плохо, да и в целом вся эта задержка – это всё из-за меня. Джон, они умерли по моей вине. Но сейчас не они были так важны, как бы больно и грубо это ни звучало. – И ты... Ты чуть не умер тоже. Я этого не хотел. Не хочу. Я хочу тебе помочь, мне хочется позаботиться о тебе, но ты видишь, что случилось в итоге? Ты упал в обморок. Для нас это слишком плохо. Вдруг ты просто... Просто скоро... Умрёшь? – тихо шепнул я. – Я этого не хочу. Я этого боюсь. Я боюсь потерять тебя, но всё, что я делаю, будто только приближает к этому. Я понимаю, что мне нужно думать не об этом. У нас есть с тобой цель. Голова устало качнулась. – Но разве я могу проигнорировать свои страхи и опасения? Особенно по поводу тебя. Я... Я не знаю, что буду делать, если тебя вдруг не станет. Что я смогу сделать? Чем дольше я говорил, тем больше уставал. Язык начинал заплетаться, и внутри меня распространялось ощущение пустоты. Словно образовывалась чёрная дыра, высасывающая все эмоции. – Знаешь, я когда крик услышал, словно с ума сошел. После каждой неудачи мне всё сильнее хочется помочь, спасти их всех, ведь я такую сильную вину чувствую из-за случившегося. Я не хочу отрекаться от неё. Она мне нужна. Но она такая... Болючая. И из-за этого я постоянно действую, не думая. Я знаю, что всех не спасти. Взгляд опустился на руки, дрожащие и побледневшие из-за холода. – Я понимаю это. И я принимаю эту жестокость судьбы. Но это не значит, что нужно перестать стараться. И я хочу стараться. Если есть возможность, почему бы не помочь? Но я будто это уже не искренне хочу, а из-за... Из-за какого-то фанатизма. Лезу, не думая. Мне жаль. Мне правда стыдно за это, Джон. Я не хочу доставлять проблем тебе или ещё кому-то. Голова упала в ладони. – Но я совсем не в ладах с собой, и эта борьба такая... Такая сложная. Знаешь, Шэрон ушла... Нет, не так. Шэрон училась на психолога, и когда она была в группе, к ней много кто обращался по поводу своих личных проблем. Она не выдержала такого потока, из-за этого и ушла из группы. И я не понимал, как ей могло быть сложно тогда. Теперь понимаю. Но раз даже психолог не смог выдержать этого, то как я должен это сделать? Я снова посмотрел на Джона. Он на меня не глядел, уставившись в пол. Но я был благодарен тому, что он был рядом. Одно его присутствие стоило многого. – А ты? Честно, Джон, я тебя совсем не понимаю. Не понимаю, как ты можешь продолжать держаться после всего случившегося. И ты так редко говоришь мне о своих проблемах, что это даже обижает. Я... Нет, ты не пойми неправильно, я не заставляю тебя рассказывать о себе. Я понимаю, если ты не хочешь. Но я ведь знаю, что у тебя всё тоже нехорошо. Своих проблем куча, а ты совсем не упоминаешь о них. И как ты всё это в одиночку переживаешь, я... Я не могу понять. Я устало вздохнул, отворачиваясь от него. Так много говорить было очень выматывающе. Джон молчал. Я замолчал тоже, хотя ещё было то, что мне хотелось сказать. Вокруг было тихо. До неприятного тихо. Я не знал, что делать. Что думать. Куда деть руки. Не знал, просто сидел и ждал... чего-то. Я отвратителен. Мерзок. В этот миг мне хотелось просто умереть. Как же я был жалок, просто до ненависти глуп. Со всем этим я не мог перестать чувствовать растущую злость по отношению к себе. Ужасен и отвратителен. Джон зашевелился. Поднялся на ноги и начал ходить вокруг, подбирая что-то с пола. Я на него не смотрел. Было стыдно. Стыдно за то, каким никудышным я оказался человеком. Вспомнились неприятные слова о том, что я «детдомовский оборванец», который просто не может стать адекватным человеком. Было обидно, но тогда я понимал, что глупо приписывать мне все плохие качества лишь потому, что я беспризорник. Но сейчас? Вдруг из-за этого я и стал таким... Таким... Плохим? Вдруг они все тогда были правы? На колени упало две пары перчаток. Прежде, чем я поднял голову, вокруг шеи начали обматывать шарф. – Мои проблемы не так важны по сравнению с другими, – пробормотал Джон, и я не сразу понял, о чём идёт речь. Мне с трудом удалось натянуть перчатки на руки и подняться. Пришлось позволить Джону завязать шарф и натянуть шапку, потому что сил сделать это самостоятельно не было. У Джона тоже не было сил, и я опять приношу ему проблемы. Я должен заботиться о нём, а не он обо мне... –..Они важны для меня. Я прикрыл глаза. Как все это меня уже достало. Почему время не может остановиться? Дать прийти в себя? Пожалуйста? – Прости за это. Я... Всё это просто опять на меня навалилось, и я не смог держать в себе. Но мне... Мне так больно и страшно, Джон. Я не могу... –..Всё в порядке. Я очень хорошо понимаю, что ты чувствуешь, – Джон звучал не очень уверенно. Будто что-то тяготило его. – Лололошка, всё... Всё будет хорошо. Надо просто подождать. Всё будет хорошо? Невольно я горько усмехнулся. – Ты правда думаешь, что у нас всё может быть хорошо? Если честно, я... Очень тяжело верю в хороший исход событий. Я не пессимист, но просто... Разве может быть иначе? Всё не может быть хорошо. – Да я знаю, что не может быть, – Джон закатил глаза. – Но что мне ещё тебе сказать? Я... Я не знаю, как помочь тебе, даже если очень хорошо понимаю. Я вообще не знаю, что можно тебе сказать. Он замолчал. Я слабо кивнул головой, принимая его ответ. Скорее всего, помочь мне было невозможно. Джон вздохнул. Его рука поднялась и похлопала моё плечо, немного неловко и скованно. – Лололошка, ты... – он поник головой. – Извини меня. Я... Слушай, я... Джон огладил моё плечо, так осторожно и отстранённо. Он звучал несчастно, особенно оттого, что не мог высказать какую-то мысль. Мои брови опустились. Мне было так жаль его, он был таким молодым и умным, таким интересным, и он точно не заслуживал гнить в этом городе. Какое будущее могло ждать его, если бы не катастрофа? Он ведет себя так странно. Будто хочет что-то сделать, но не решается... Осознание пришло само собой. Я шагнул вперёд, ближе к нему, и мои руки несдержанно обхватили его тощую фигуру, обнимая. Даже через слои одежды я ощутил, каким худым он был. Жалость сжала моё сердце, и я закрыл глаза, лицом утыкаясь в его плечо. – Погоди, не надо... – Джон вздрогнул и осёкся. Прошло несколько секунд, прежде чем он заговорил. – Ладно. Ладно, хорошо, если тебе полегчает. Выработается окситоцин, настроение поднимет... Он звучал очень смущённо, будто совсем не ожидал того, что я сделаю. Не ожидал? Разве он не собирался сделать это? Что он тогда хотел сказать, сделать, что заставило его так замяться?.. Но эти мысли покинули меня, когда его рука осторожно легла на спину. Не отталкивая, а медленно поглаживая. Он не обнял меня в ответ, но этого и так было достаточно. Объятия были очень приятны. В них сразу чувствуешь себя в безопасности. И я так давно не обнимал никого... Это было так приятно, это было такое утешение для меня, в котором, оказывается, я давно уже нуждался. И Джон тоже. Не думаю, что он стал бы терпеть это, если бы они не были нужны и ему. Я прижался к нему ближе, вжимаясь в его куртку. Я готов был расплакаться сейчас от этого. Мне так хотелось, чтобы всё вновь стало хорошо. Но почему, почему мир так жесток, почему он даёт лишь недолгие и редкие мгновения спокойствия и ласки? Когда же все станет хорошо? Станет ли?..