Виноватыми можно сделать всех

      Пол под ногами тихо стонал, пока я двигался в сторону окна. Через прозрачную преграду хорошо была видна улица, застеленная кривым снежным полотном. Вот и следы у дороги, оставленные мной и Джоном. Блуждающий взор остановился на недолгий миг на столбе вдали, или, если быть точным, на висящих на нём проводах. Невольно всплыла мысль: а как обстоят дела с электричеством здесь? Как давно оно пропало, есть ли где-то ещё рабочие генераторы, которые, однако, можно будет использовать в личных целях? Интересно узнать, насколько этот город будет другим. Может, здесь не будет некоторых старых проблем, зато появятся новые...       Ладно, хорошо, до этого мне вообще нет дела. И, ладно, на самом деле всё отнюдь не хорошо.       Это не моя вина. И даже не вина города. Это опять Джон, а точнее, всё от его письма, аккуратно сложенного и лежащего теперь в кармане куртки вместе с фотографиями. Ну, да, я его не вернул назад. Вытащил из тетради в последний момент. И, быть может, чисто теоретически, я мог его перечитать раз. Или пару.       ...Или не пару.       Возможно, просто возможно, что эта записка стала моей новой зависимостью. А как иначе? Разве я мог перестать перечитывать эти полные искренности и признания строки? Перестать представлять, как пишет их Джон, пока я сплю. Как он сильнее давил на карандаш, выводя чёткие линии. Сначала перечитывать было трудно. Всё написанное воспринималось будто впервые. И я читал, читал и читал, пытаясь узнать, понять всё. Даже то, на что не имею право.       И, спустя столько времени, я всё ещё никак не мог успокоиться. Джон спал рядышком со мной, храпя, а я в наглую читал записку прямо перед ним. Смотрел на неё и тогда, когда он отходил. Почему сейчас она убрана? О, причина этого была немного жуткая. Теперь мне не нужно было доставать листочек для повторения его содержания, потому что...       Я запомнил всё чуть ли не наизусть. Смаковал предложения про себя и повторял, будто какую-то молитву.       Мне стыдно с этого. Тупость и странность такого поведения я пока ещё в силе осознать. Но не моя вина, что я не могу иначе реагировать на всё это! Я пытался отстраниться, пробовал грубить ему, унижать его, использовать... Ну не выходило у меня нормально это делать. Малое удовольствие мне это приносило. Я только сильнее мучиться начинал!       И я не могу, я просто не могу!       Так ещё он словно нарочно подбирал в тексте такие слова, от которых сердце то ли сжималось от боли, то ли рвалось от теплоты. Как он написал про мою улыбку, про радость от встречи со мной... И это его тупое «Ты меня очаровал». Оставалось только гадать, какой же смысл был вложен в последнее слово.       Это всё... Это...       Мне этого хотелось, наверное... Чтобы меня ценили просто за то, что я был. Мне постоянно надо было выворачивать себя наизнанку, чтобы добиться чьего-то расположения. Нет, не говорю, что мои друзья меня не принимали или что-то в этом роде... И всё же это было другое. Такое ещё незнакомое, вроде и не нужное, но в то же время и необходимое...       Я чувствовал себя таким бесполезным в начале нашего с ним путешествия. Балласт, умеющий лишь языком чесать. И вдруг узнать, что, вопреки всему этому, я вдруг стал так сильно важен кому-то, было... приятно. Узнать не на словах, а с подтверждениями, которые нельзя никак проигнорировать. Надоедливые слова Джона о том, как я важен ему, стали окрашиваться совсем в иной оттенок. Стали такими... отчаянно желанными. И, вроде бы, ничего нового нет, только другой взгляд на ситуацию... Да и нуждаюсь ли в таком отношении?..       Только я, кажется, всё равно теперь проигрываю.       Тонкие пальцы заправили выбившиеся из хвоста пряди за ухо. Без шапки волосы становились намного непослушнее. Их хотелось вырвать с корнем, лишь бы пропало это щекотное ощущение резьбы по лицу. Раздражение чесало меня изнутри, отчего физически сложно было спокойно находиться в собственном теле, однако ходьба по квартире и разминание шеи совсем не помогали.       Мир вокруг казался неосязаемым. Всё моё существование сосредоточилось в этой маленькой квартире, даже не в доме. Такое блеклое и непримечательное место. Иногда я начинал думать о том, куда делись все люди, но быстро находил себя за тем, что безразлично отмахивался от этой мысли. Кажется, что вне общения с кем-то живым потребность сочувствия, или, может, сама голова переставали работать. С Джоном я действительно чувствовал себя более живым, хоть и из-за негативных переживаний.       И Джон мне казался единственным живым существом на свете. Почему-то мне казалось, что мы в самом деле остались вдвоём в этом мире. И я не был уверен, пугало ли это меня. Понятное дело, шанс, чтобы именно так и оказалось, был мал, и всё же...       Шанс... Шанс, шанс, шанс...       Какое противное слово, встречаемое повсюду. Вся жизнь состоит из каких-то шансов, если приглядеться. Шанс того, что всё в один миг испортится, того, что завтра всё станет лучше... Жизнь – это постоянный шанс пятьдесят на пятьдесят. Ошибки, неудачи...       И второй шанс.       Попытка сглотнуть слюну обернулась покашливанием. Горло пересохло, и я вернулся к костру, чтобы достать и отпить немного воды из термоса. Внезапно на вкус она оказалась сладкой и свежей, манящей...       Я не думал о нём, когда думал об этом. Но вся моя натура сама по себе шептала его имя. Так хотелось это проигнорировать, однако образ Джона сам собой всплывал в моём подсознании. Его отсутствие никак не спасало, ведь было ясное знание того, что он рядом, в пяти шагах, работает ради нас двоих.       Должен ли я дать Джону второй шанс?       Я подавился. Опять тяжело закашлялся, но уже чтоб избавиться от воды, попавшей в лёгкие. Хорошо, что Джона здесь не было, а то начал бы обеспокоенно кружиться вокруг... Подвал занимает много времени – мы стали видеться куда реже за прошедшую неделю. Чем-то напоминало время, проведённое в группе, только теперь мы были только вдвоём.       И долго будем вдвоём. А что делать, когда дела закончатся? Нет, конечно, в действительности они никуда не денутся, но ведь в какой-то миг мы с самым сложным и важным разберёмся, и наступит момент, когда будет проявляться нужда в чём-то обычном и человеческом. То есть, разговоры всякие, досуг...       Я же не смогу просто игнорировать Джона. И не то чтобы хочу.       ...И я уже позволяю себе болтать с ним. Сильная ли разница, если позволю перетечь диалогу в более... расслабленное и непринуждённое русло? Может, чтобы в воздухе даже царила дружеская атмосфера... Мне же так лучше будет. А я хочу, чтобы мне было лучше.       Да только можно ли давать второй шанс предателям?       Бутылка закрыта и выброшена.       Можно ли дать второй шанс убийце?       Взгляд был отведён в сторону, и стоял я сам столбом.       Можно ли дать второй шанс другу?       ...Вот есть Дилан и Ричард. Допустим, Дилан убивает Ричарда. Как бы я вёл себя тогда? Отношение к нему поменялось бы сильно? А если бы пострадал не Ричард, а я? А если весь мир?       Это ведь совершенно разный уровень вреда. По сути, чем хуже он, тем хуже должна быть и реакция. Так ведь обычно и происходит. Но ведь от... как сказать... категории, в которую этот человек входит, всё зависит. Близким хочется простить всё, хотя и принесённая боль намного больнее... Знакомым и мелкие ошибки не прощаешь. Вычёркиваешь их из жизни и всё, проблем нет. Как-то путанно всё получается: тебе больно, а ты не уходишь.       В какой же Джон тогда категории?       Если подумать, если сравнить... С Теодором ситуации, кажется, один-в-один: оба друзья-предатели, оба использовали. Хотя, использовал ли Джон в целях навредить?.. Да и он ведь мне куда ближе. Важнее какого-то Теодора или, к примеру... Шэрон.       Вносить его в ту же категорию, что и Дилана с Ричардом, было как-то... неправильно. Слишком он на них не походил. И, вместе с этим, какой вариант ещё был? Никакого. Так что да, нужно попытаться повести себя с ним так же, как повёл бы я себя с ними...       Дилан убил Ричарда. Я бы стал его бояться? Да, он ведь убил. Хотя... надо и причину учитывать. Обстоятельства там. Всё произошло случайно, по ошибке. Мог бы я после такого его осудить? Простить?       С простить всё сложно... Однако, я бы точно его понял. Не бросил бы на произвол судьбы, зная, что он просто попал в тяжёлую жизненную...       А знал бы? Как я могу быть уверен, что обмана нет? Я ведь пытаюсь понять, как мне вести себя с Джоном, а доверие к нему... подорвано. Так что и здесь я должен это отставить. Доверия нет – и я, безусловно...       ...Что? Отрёкся бы от него? Я с ним со школьной скамейки знаком, делил с ним самые стыдные и радостные моменты... С Джоном я так долго не общаюсь. Близость с ним хоть и чувствовалась чем-то правильным на острове, но всё-таки была новой и чуждой. В то же время, раньше мне казалось, что я Джону могу многое доверить...       Нет, нет, бред. Всё это бред какой-то. Ничего не получается, не выходит представить. Нельзя сравнивать их и его. Говорю же, что они разные, и пытаться их под одну гребёнку загрести бесполезно. Единственная схожесть – я был их другом. И дружба... Она ведь совсем не лёгкая. Уродливая, кривая, с постоянными проблемами. И настоящая дружба возникает лишь тогда, когда, несмотря на всё плохое, ты друга принимаешь таким, какой он есть, вы оба учитесь дружить и понимать друг друга...       Каким я буду другом, если отвернусь? Да я и другом не буду тогда. И... мне приятно осознавать, что Джон хочет видеть во мне... друга, даже когда видел меня таким слабым и униженным, таким ничтожным... И такое отношение пропадает зря, если я никак не отвечу на него, да? Взаимоуважением или неприязнью, к примеру...       Должно ли меня это как-то держать?       Почему опять я должен делать всё для дружбы? В неё, вообще-то, надо равносильно вносить вклад...       ...Как раз-таки я для неё ничего и не делаю сейчас.       – Да Господи, – провёл я руками по лицу и сел на кресло. Измученность на нём делала меня, пожалуй, страшным. Встану рядом с пугалом в поле, случайный прохожий и не различит.       А Джон его красивым называет.       Самовлюблённый подхалим.       ...Сделать шаг навстречу – не значит перестараться. Даже если я буду в итоге один держать отношения на плаву, рано или поздно всё наладится. Если человек действительно хочет этого ответно, то так просто это не оставит. Главное, чтобы он это понять смог.       Однако не хочу я опять унижаться перед Джоном. Да и другом его считать... тяжко. Представляю, как бы я прошлый от таких мыслей удивился. Джон тогда так притягивал к себе, интересовал. Я и подумать не мог, что он окажется таким.       ...Да только он намекал ведь. Пытался подготовить, и я ведь догадывался! Да и... что значит «таким»? JDH сам по себе не так ужасен. Может, человек неприятный, выскочка надоедающая. Дилан и Ричард тоже не золотые были. А то, что по его глупости случилась катастрофа...       Портит картину сильно, конечно.       Но и записка всё испортила. Думая о ней, рука самовольно потянулась к груди, чтобы погладить место у сердца. Он боится. Не знает, что делать. Наверное, он сильно сбит с толку от того, что остался жив. Тут ведь надо обдумывать всё. Понять, что делать дальше. Поход через Хоупвелл не является единственной возможностью. А там и вечерело ещё, нужно укрытие искать было... И Джон, вопреки всему этому, первым делом отправился за мной. Мог бы сумки забрать и бросить в лесу. Я бы помер, и никто бы об этом даже не узнал. А он не стал. Силой тащил за собой даже после слов о сестре, которой он явно дорожил.       Она его приняла.       А что, если я всё же попробую тоже?       Сцепив руки в кулаки, я приложил их к губам. Прикрыл глаза, пытаясь разобраться.       Что плохого может произойти? Тут ведь всего два выхода. Я его поощряю, и он весь из себя такой ласковый и заботливый... но снова врёт, пытается навредить. И что? Да я это замечу мгновенно. Остановлю. Будет ли больно? Нет, ведь я к такому готов буду. Зато какое облегчение принесёт! Точное доказательство, что он та ещё скотина, и тогда я смогу со спокойной душой вычеркнуть его из жизни раз и навсегда.       Второй исход: я поощряю его, а он в действительности пытается загладить свою вину. В мире мы добираемся до выживших, а там и разойдёмся.       Я резко встал на ноги. Я – грязный, неопрятный, воняющий и помирающий. Плевать уже на всё. Мне нужно лишь спокойствие. И что я могу поделать с тем, что наличие близкого друга входит в это понятие?       А Джон единственный мой возможный близкий. Тут сама судьба шансов не оставляет.       И что касается второго шанса...       Ну, нет. «Второй шанс» звучит слишком хорошо для него. Так, будто он мне делает одолжение, соглашаясь на него.       А вот... попытка... Попытка подходит куда лучше. Я дам ему попытаться доказать, что всё может быть иначе. И, в зависимости от результата, решу, что с ним делать.       Грудная клетка поднялась, когда я глубоко вобрал в себя воздух. Вместе с кислородом в кровь попало и сомнение. Лепестки цветущего во мне энтузиазма задрожали. Меня словно поместили меж двух почти потухших огней. Решение будто принято было ещё давно, когда я решил рассказать ему ту чепуху про собак, или ещё раньше, когда я позволил своей озябшей фигуре идти вслед за Джоном, Харрисом. Я не могу забыть всё, что было на острове. Да и что было после тоже.       Но...       Ноги не двигались. Шагнуть не получалось. В груди, казалось, появилась маленькая чёрная дыра, вызывающая тянущее чувство внутри. Никакая здравая мысль не может вылечить обиду. О пережитом напоминает абсолютно всё вокруг. Я понимаю, что, давая ему возможность попытаться, я его не прощаю.       Но все эти страдания, это...       Я не знаю. Джон советовал проще ко всему относиться или что-то в этом роде... Но эта ситуация была не такой. Это было всё сложно и запутанно. Не наука и мораль, хотя и близкие к этому. Моя фигура обессиленно упала обратно в кресло.       Я не знаю.

***

      Прошло несколько часов, прежде чем я начал двигаться. Поднявшись, первым делом я заставил себя заново развести потухший костёр. Руки не дрожали, дыхание было ровным, и вместе с этим меня всё ещё пошатывало из стороны в сторону, когда я выпрямился. Глаза так и норовились закрыться, будто к векам прицепили что-то тяжёлое. Превозмогая желание лечь спать, я двинулся в направлении выхода. Надо было проверить Джона.       Настроения не было. Потерянность одолевала. Горечь, наверное, исходила от меня физически. Дверь противно заскрипела при открытии, однако в подвал мне спуститься не удалось.       Спина Джона преградила мне путь (и я едва заметил его, погружённый в себя. Чуть-чуть, и могли мы оба покатиться кубарем вниз). Сидел он на самой первой ступени сверху, согнувшись и, вроде как, подперев лицо кулаком. В другой руке он держал тонкий кусок то ли арматуры, то ли ещё какой-то непонятной металлической палки, концом которого водил по лестнице внизу.       Моё появление он точно заметил, но даже не обернулся, когда начал говорить:       – Если ты просто так вышел из квартиры, я тебя обратно силой затолкаю, – сказано совершенно без злобы, зато очень устало. – Знаешь, идея запереть тебя где-нибудь, как принцессу в башне, кажется мне не такой уж глупой.       Мои брови свелись к переносице, образуя на ней складки. А он-то почему здесь сидит? Уж не подражает он «дракону», охраняющему «принцессу»? Хотя, может, наседки этим тоже занимаются... В любом случае, мысль о том, что он меня сторожит, была не самая приятная. Такое поведение больше похоже на какое-то нездоровое собственничество, чем на заботу.       Я облизнул губы, пытаясь избавиться от мерзкой кислинки во рту. Не было толку злиться на него за такое, ведь понятно, что он сильно волнуется обо мне. Только вот неприязнь сама по себе проскользила в тоне, когда я спросил:       – Почему ты здесь сидишь? – я закрыл дверь квартиры за собой и облокотился на неё.       – В квартиру попасть не мог, а постучаться додуматься мозгов не хватило, – вдруг на меня огрызнулись. Я даже замер, совсем не ожидав этой язвительности в словах.       Только тогда моё внимание заострилось на чужой фигуре. Поза натянутая, пронизанная напряжением и тревогой. Джон не согнулся, а сгорбился, и весь его вид кричал о том, что что-то не так.       – Просто отдыхаю я, Лололошка. Думаю, что с подвалом дальше делать.       А. Да. Ответ, на самом деле, безумно логичный и простой. Странно, что это не было первым, о чём я подумал.       Это стало мне пощёчиной, вернувшей сознательность в голову. Чего я только о дурости всякой думаю? Джон охранял меня? Серьёзно? От этой мысли стыд проскользнул в кровь, заставляя её прилиться к щекам. Я кашлянул, и моё горло на это отдалось неприятным жжением, будто прося меня уже отстать от слабой глотки. Может, кашель не случайность, а простудный симптом?       Хорошо, что я высказать претензию вслух не успел.       – Что-то не получается? – стыд надавил сильнее, и всё из-за кроткости, сопровождающей вопрос. Мне не нравилось это метание из стороны в сторону. – Я хотел спросить как раз, как у тебя обстоят дела. Я могу... помочь, знаешь.       – Да помню я. А ты не забыл, что на справке сейчас сидишь? – моё молчание заставило Джона вздохнуть. Его плечи опустились ещё ниже. – Ты бы себе сначала помог, прежде чем в подвал лезть.       И, схватившись за перила, он поднялся. Спустился на ступень ниже, прежде чем развернуться и задрать на меня голову. Очки висели на шее, давя своим весом на сильно оттянутый шарф. Благодаря этому легко удалось разглядеть его глаза, суровые и острые, со сморщенной кожей вокруг и блеклым блеском радужки.       Честно говоря, было ощущение, словно смотрю я не на Джона. Какой-то незнакомец стоял передо мной. Казался он слабым, уставшим и таким хрупким. Высокий рост с отсутствием здорового жира делал парня похожим на тоненькую, сухенькую веточку, которая от слабого дуновения ветерка может сломаться.       Такая шапка грязная. Топорщащийся мех на ней давно уже не был белым. И куртка, несмотря на слои одежды под ней, висит на костях... Хотя, наверное, это мне всё же чудится. Но точно реальны эти синяки под глазами, бледность натянутой на скуле кожи и сухие, чуть ли не изрезанные губы.       Хотелось убежать. Смотреть на Джона было невыносимо. Зачем я только пошёл за ним? Надо было дождаться, пока сам вернётся.       Джон широко раскрытыми глаза не держал, смотрел исподлобья, потому что сил на большее не было.       Мои руки сжались в кулаки. Вид такой жалкий. Похоже, моя фантазия хочет убедить меня, что передо мной фарфоровая кукла. Сладкая ложь, чтобы легче воспринимать всё было. Однако не сработало это – я Джона не жалел, а испытывал...       Не уверен, что именно испытывал. Это какое-то родство, возникающее из одного понимания: плохо обоим. Мы с ним – жертвы. Делим многие проблемы между собой, а иногда даже те, которые не пережили вместе. Это то, что испытывают два друга, потеряв третьего.       Вздох. Я не заметил, когда именно моё выражение лица разгладилось. Сочувствовать ему я не мог, но и злиться не хотелось.       – Пойдём внутрь, – сказал я, потянув ручку двери, открыв её и без слов попросив Джона зайти внутрь. – Там теплее.       ...Будет через некоторое время, когда костёр заново согреет помещение. Тёмные зрачки забегали по мне. Секунда, две – и Джон внезапно обмякает, потупив взгляд в пол.       – Не смотри на меня так. Я просто сейчас на взводе, – проходит он мимо меня и шепчет. Мы идём в глубь квартиры.       – Это не из-за подвала, так что насчёт него не волнуйся. Наоборот, у меня с ним только успехи. Я почти полностью закончил убираться. Правда, завтра придётся пойти искать припасы и материалы... Кстати, – он смотрит на меня, стягивая перчатки с рук. – Раз уж тебе помочь хочется, то ты можешь завтра доделать всё за меня. В целом, там ничего тяжёлого нет.       – Пять минут назад ты говорил иначе, – замечаю я. До меня доносится усталое бормотание.       – Ну не цепляйся за это, Лололошка. Я понимаю, что ты идёшь на выздоровление. Я это лучше тебя вижу, – он пожимает плечами. – Может, моё волнение излишне, но оно не без причины. Я просто переживаю, как бы у тебя внезапные осложнения не начались.       Джон Дейви Харрис всегда был самоуверенным. Он не тот человек, который сомневается в себе. Ни как учёный, ни как врач. В самом начале нашего знакомства именно так и было. Теперь? Теперь Джон был разбит. Мы с ним сломались на пару. И теперь как два подсолнуха тянулись друг к другу, потеряв настоящее солнце.       – Я тоже не хочу осложнений. Поэтому я веду себя осторожно. Не надо беспокоиться, – я наблюдал за тем, как суёт Джон голые руки к костру. Не попытка согреться, а желание ощутить живое своим телом. – Ты поэтому на взводе? Боишься, что я снова подхватил инфекцию?       – ...Не совсем. Тут... – вздох. – Тут всё сложно. Мне сегодня как-то вспомнились всякие опыты из учёбы... И, понимаешь, я начинаю замечать всё больше странностей и неутешительных сходств... – он поднял на меня глаза. Огонь отражался в них. Взволнованно он спросил у меня. – Лололошка, назови мне симптомы бешенства.       Я только успел издать короткий звук, как Джон перебил меня:       – Нет, нет. Лучше скажи, как себя ведут заразные бешенством?       – Джон, – приподнял я устало брови домиком. У меня не было сил на тяжёлые разговоры; хотелось провалиться в беспамятство. – Просто скажи уже сам. Без загадок. Не тяни. Что не так?       Он моргнул. Мелко закивал головой.       – Да. Ты прав,– Джон посмотрел на свои руки, сцепленные в замок. – При бешенстве наблюдается неадекватное поведение, так? У животных оно более ярко выражено. Бешенство поражает центральную нервную систему. Передаётся через укусы и слюну... – начал он перечислять по пальцам. Его голова опустилась. Рука провела по лицу. Его будоражило.       – Знаешь, почему болезнь так называется? – я покачал головой. – Раньше считалось, что люди, болеющие бешенством, одержимы бесами. И вот... знаешь, какое выдуманное заболевание имеет похожие признаки и даже смысл в названии?..       Чего? К чему это он?       – Это... зомби.       – ...       – И в институте мы даже обсуждали, что бешенство может перейти в зомби вирус. Ну, точнее, мы пришли к выводу, что это невозможно. Бешенству надо мутировать, и как бы очевидно, что до такого он не мутирует... А потом я подумал о станции. О новых компонентах, засоривших атмосферу. И просто мысль, а не могло бы случиться такого, что... вдруг станция JDH'a могла создать условия для мутации болезни?       ...Мои губы были плотно сжаты. Суровое замешательство отражалось на моём лице.       – Джон. Ты сам слышишь, что говоришь? Мы не в фильме ужасов, чтобы тут были зомби. Это был всего лишь кошмар. Я думал, ты беспокоишься о факте болезни, а ты о... зомби думаешь.       Мой скептицизм его жгуче обидел.       – Ты так говоришь из-за подбора слова. «Зомби» звучит совсем несерьёзно, нестрашно и фантастически. А если я назову это... какой-нибудь статофилией головного мозга? Уже серьёзнее кажется? – и опять в нём появилось это JDH'евское надмнение, проявленное в этот раз в негативном ключе.       – Ты за эту мысль слишком сильно цепляешься, – эгоистично об этом говорить мне. – Зомби и бешенство...       – Лололошка, – оборвал меня Джон грубым тоном. – Ядерная зима всегда была несуществующим исходом событий, а теперь оглянись-ка внимательно вокруг! Наука – вещь страшная. Это то, что может воплотить фантастику в реальность, и самое ужасное то, что это не мы обходимся с ней, а она с нами. Раньше полёт в космос казался фантастикой, – замахал он руками. – Из деревьев и палок мы добрались до интернета и технологий. Думаешь, зомби может быть только идеей? Ты про танцевальную чуму слышал?       Его настойчивость слегка пугала. Джон словно реально начинал верить в то, что говорит. Возможно, если бы не усталость, я бы тоже нашёл в себе силы испугаться. Доказательств мало, но и опровержений чётких нет.       Не уверен, что Джон напуган. Скорее, на грани паники. Не выдерживали и так истерзанные нервы. Из раскусанной губы сочилась кровь. Может, ему было бы лучше умереть на том мосту – не терзался бы сейчас из-за случившегося.       – А если это случится с тобой? – дрожащее предположение с его стороны...       И раздражённое волнение, поднимающееся в моей груди, замерло. И начало рассасываться. Я смотрел на нервного Джона, на Джона Дейви Харриса, не выдерживающего груза вины. Он был сильным. Мне Джон раньше казался тем, кто сможет быть мне опорой, кто принесёт в жизнь стабильность...       А ему кто опорой будет? Самому выполнять эту роль так сложно.       И Джон... Он ведь сильный был от того, что мог взять себя в руки в опасных ситуациях. Но он ведь тоже боится, тоже страдает...       Он буквально на днях вновь поддержал меня, когда мне стало плохо, хотя сам переживал проблемы.       Он ведь старается быть сильным для меня.       ...Пальцы сжали штанину. Джон, на самом деле, такой изнеженный. Или хочет им быть, как любой другой человек. А болезни так вообще являются его слабым местом... Его бы обласкать.       Но так не хочется быть мямлей и подстилкой.       Хотя, это ведь будет один только Джон...       – Ну... В таком случае, я скажу тебе, если захочу съесть твои мозги, – мои слова заставили его нахмуриться.       – Не смешно.       – Я не шучу, – убрав чёлку с лица, я внимательно посмотрел на него.       ...Я ведь хочу добиться благоприятных условий для себя, да? Спокойствия. Любыми способами.       Джон ведь может привести меня к этому спокойствию. Но лишь в случае, если сам будет в порядке. Поэтому мне надо проследить, чтобы с ним всё было хорошо. Как физически, так и морально.       – Всё хорошо будет, Джон. Я столько всего уже пережил. Ничего со мной не случится, – самому бы в это ещё поверить. – Не думай, что сможешь избавиться от меня до группы. Если какая-то эпидемия и случилась, не факт, что она нас коснётся. Тут даже людей нет, а на острове ничего нового вроде и не появилось. И уж тем более не будет зомби, Джон. Ты же сам в это не верил, когда мне про сон рассказывал, так ведь? Так что не бойся.