Виноватыми можно сделать всех

      Больше мы никуда не заходили, не видя в этом никакой необходимости. Но стоило нам шагнуть в знакомый подвал, как лицо Джона изменилось. Стоя в центре комнаты, он напустил на себя вид сосредоточенного оценивания, и я сразу же понял, что работа на сегодня не закончена.       – Так не пойдёт, – обратился Джон ко мне, большим пальцем указывая на стены, которые мы кропотливо утепляли все прошедшие дни. – Нас задушит уныние этого места.       Его настроение я особо не разделял. Приготовления казались мне лишними, однако Джон настоял на них, сославшись на какое-то исследование о влиянии красивого интерьера на психологический комфорт и продуктивность человека. Мне так и хотелось задать вопрос: «Что же до этого тебя всё устраивало?»       – Ты вроде хотел, чтобы мы поскорее отдохнули, – холодно заметил я. Ответом мне была скромная, извиняющаяся улыбка.       Ну что с него взять.       На ходу было придумано, как именно видоизменить наше тихое жилище. Картины на стены всегда дают живости, а мелкие декоративные предметы по типу всяких фигурок, сломанных часов и обычной вазы привносили уют. Именно поиском и последующей расстановкой данных вещей мы и занялись.       Глядя на изображение деревьев, что теперь красовалось над чужим матрасом, я не мог отделаться от ощущения ностальгии.       Мне такая рутина знакома.       Мы ещё и поругаться успели из-за разных вкусов. Чучело Джону показалось «излишней степенью красоты», а я наотрез не хотел видеть блестящую статуэтку уродливого человечка рядом с собой. Но по-настоящему портило впечатление лишь вынужденная спешка, из-за которой ни декор рассмотреть, ни процессом насладиться. Джон очень просил закончить именно сегодня.       Далее была уборка. Пока я заправлял недо-кровати, Харрис подметал и смахивал пыль там, где смог её обнаружить. Затем ему показалось, что нам необходим стол, и следующие полчаса мы мучались с тем, чтобы найти его, спустить с верхних этажей и протиснуть сквозь дверные проёмы.       К этому моменту я выдохся. Без сопротивления я позволил Джону закончить самостоятельно. Педант этот решил заняться сервировкой, расстелив на маленькую поверхность клеёнку, взятую всё в той же квартире, и расставив посуду в определённом порядке: тарелки строго друг напротив друга, ложки с одной стороны, вилки с другой… Бокалы наискосок, а между ними – термос с водой, будто какое-то… спиртное…       …       Вишенкой на торте стала ваза, переставленная с полки в центр стола.       Признаюсь, больше это напоминало мне приготовление не к празднику, а к…       Свиданию.       Просто… Один тесный столик на двоих с вазой, как под цветы. Наверное, ноги придётся держать поджатыми, чтобы случайно не коснуться чужой лодыжки или ещё чего…       Понимая, что это уже клиника, а не мысли (ведь неадекватно видеть во всём то, чего определённо нет!), я постарался не обращать внимания на бред из головы. Вместе с этим и затея начала казаться смутной. Конечно, я изначально с восторгом к ней не относился, но что-то внутри натягивалось параллельно с тем, как мы обсуждали, что ещё надо сделать.       В конце концов Джон поубавил свой пыл, приступив к самому лёгкому и важному – к готовке. Он быстро отобрал то, что было начато нами, и то, что скоро может испортиться.       – Жаль, что весь чай и кофе заплесневели. Иногда так не хватает просто лёгкого горького вкуса, – вздохнул парень, когда позже смочил горло водой. Затем наши взгляды пересеклись. – Будь возможность, ты бы что предпочёл выпить? Чай или кофе?       – Чай, – машинально отвечаю ему.       – Эх… А мне кофе больше по душе. Почему-то я думал, тебе тоже.       – Чай, он… поинтереснее что ли будет. Мне кажется, он имеет большее количество сортов и способов заваривания, – с опасением я оглянулся на Джона, потому что умничал перед человеком, носящим титул «гений», не полностью уверенный в том, что говорю.       – Мне всегда нравилось пробовать новые вкусы чая, и я умею заваривать его традиционным способом. Однажды из крапивы сделал, – не удержался и похвастался я, заметив, что оказался на своей территории.       – Да ты чаеман, оказывается.       Джон недолго расспрашивает меня подробнее о том, что мне нравится, параллельно с разговором начиная собираться.       – Я отойду. Пройдусь, а заодно поищу что-нибудь занимательное. Ты справишься без меня? – указал он на кастрюлю, на что я махнул рукой, молча позволяя ему уйти.       Неужели он решил попытать удачу и поохотиться на чай? Просто подозрительно, что именно после нашего разговора Джон заторопился на улицу… Да и он ведь не впервые подарки мне делать пытается.       Разумеется, его попытка обречена на провал.       …       И всё-таки в этом что-то есть. В том, как он старается ради меня…       Я открыл банку и поморщился от резкого запаха. По крайней мере, пахло не тухлятиной…              

***

             Джон и вправду ушёл ненадолго. Я только успел доварить оставшиеся макароны и добавку к ним, как он уже возвратился, таща за собой сумку, подозрительно набитую чем-то прямоугольной формы.       Он реально чай нашёл?       Я фыркнул. Заулыбался от самодовольства, потому что, ну… Джона вообще не трудно предугадать.       – Представляешь, тут в паре домов от нас грузовик перевëрнутый лежит, а я его только сегодня заметил, – делится он, наблюдая за тем, как перекладываю я съестное на тарелки. Он присвистнул. – Хотелось бы, чтобы меня так всегда встречали!       Сняв с себя всё лишнее, он поспешно устроился за столом. Пока я садился напротив, он начал разливать по бокалам воду. Неторопливо, как делал бы с вином. Я ожидал, что теперь он достанет и порадует меня своими находками, однако к сумке он так и не притронулся.       И только стоило ему сесть ровнее, как случилось то, чего я опасался: носок ноги стукнулся о стопу, заставив мурашки разнести по всей коже неловкость. От того, как быстро я поджал к себе ноги, пряча почти под ножками стула, это чувство только усилилось. Чересчур броское поведение…       Джон заметил тут же.       И коротко, едва слышно рассмеялся.       Он доволен этим положением, вдруг догадался я. Воспринять он реакцию мою мог как что-то… умилительное, отчего во рту мгновенно появился привкус горького отвращения. Если он намеренно подстроил это, чтобы повеселиться…       Джон не заметил изменившуюся атмосферу, хватая низ бокала и приподнимая его.       – Ну что ж… Начнём?       Я выдохнул. Не надо злиться. Силы, потраченные на подготовку, не должны пропасть даром.       – Всегда нужно начинать с тоста, – поднял он бокал повыше, чуть покачав им. – Он задаёт тон мероприятия и в целом настраивает события на тот лад, который тебе только нужен. Так что… не хочешь начать?       Непроизвольно я поднял брови. Я?       – Я не умею толкать речи, – буркнул. Джон настаивать не стал, что подуспокоило меня.       – В таком случае, – он прокашлялся, откидываясь на спинку стула. Задумчиво поглядел на чистую воду, подбирая в голове слова. Долго сидел так…       А если он захочет… признаться? Момент-то подходящий…       Внутри всё натянулось по струнке, пока я ожидал продолжения.       – Я просто хочу пожелать тебе хорошего будущего, – сказано было внезапно слишком серьёзно для обыкновенного новоселья. – За свою жизнь ты столкнулся со многим, и не сказать, что большая часть из этого была хорошей… Но оно не должно останавливать тебя.       На моём лице отразился явный вопрос. Разве тост не должен иметь обобщённый характер? Чегой-то он всё про меня и про меня?       – Не прекращай тянуться к новому, Лололошка. Вот знаешь, что я думаю о том, почему ты не можешь понять, кем хочешь быть?       – Ну? – спросил я, когда тишина затянулась.       – Я думаю, в тебе просто живёт очень любопытная ко всему натура. Настолько, что определиться никак не может, что ей нравится больше всего. Но ей и не надо, – опять подмигнул он. Я вдруг понял, что это был первый раз, когда мы собирались есть так близко друг напротив друга, так ещё и без курток и шапок, а как нормальные люди.       – Знаешь, ты и чаями увлекаешься, и фотографией тоже… да и культурой. Немного собаками, если так подумать. Математика тебе нравилась… Готовишь замечательно… – перечислял он и перечислял. – Удивительно, какая ты многогранная личность, Лололошка. И это... здорово.       То, как искренне прозвучало восхищение, заставило мою кровь циркулировать чуть быстрее, от чего я и ощущать начал себя живее.       – Лебезишь.       – Ай-ай-ай. Разве я такой? – с напускным осуждением смотрит он на меня.       – Да ты тот жук ещё, – упрекнул я. – Зачем без повода хвалишь? У каждого человека есть несколько увлечений.       На моё возражение он вздохнул:       – Но вряд ли они такие же особенные, как ты.       …       Как после такого я должен думать, что он не заигрывает со мной?       Я ему ничего не ответил, пряча лицо в стакане. Конечно, обычно не пьют до окончания тоста, но мне плевать на это было.       Стук в ушах был настолько громким, что я прослушал выступление Джона, и только под конец мне стало получше, и произнесённое вновь доходило до ушей.       – И я просто… Мы с тобой уже выбрались с острова. Посмотри на то, что мы делаем, – развёл он руки в стороны, указывая на всё окружающее нас. – Новоселье, Лололошка. Самые ужасные дни позади.       Со стуком он поставил бокал на стол.       – Я не прошу тебя забыть о них. Сам знаю, как важно помнить о том, через что прошёл. Особенно с теми, кто тебе дорог. Наоборот! – поднялся он и, подхватывая сумку, подошёл ко мне. – Как насчёт того, чтобы задокументировать это и никогда больше не забывать о том, что это было?       Он вытащил и протянул мне альбом нежнейшего голубого оттенка с белой четырёхконечной звездой в уголке. Так я прогадал с чаем? Ладно, тупо думать было, что хоть какая-то пачка могла сохраниться…       Растерянно я забрал подарок, отметив, что мягкая обложка была безумно нежной на ощупь.       – Когда тебе опять начнёт казаться, что всё, что с тобой было, было лишь сном, ты сможешь открыть свой фотоальбом и вспомнить, что это твоя реальность, а не фантазия!       На край стола Джон положил пачку непонятных… наклеек? Рядом поставил прозрачный пенал с цветными карандашами. Положил ножницы. Точилку. Узкий скотч… ещё скотч, но с рисунком звёздного неба…       – Вообще, это не фотоальбом, но в моей голове была мысль, что это будет что-то между ним, дневником и альбомом для рисования, – он выдохнул, когда сумка оказалась пуста. – Ты можешь вклеить фотографии, которые у тебя есть с собой, в него, а рядом с ними писать связанные события, или мысли какие, или рисунок. Советую оставить больше места рядом с каждой. И если что-то позже придёт в голову, можно будет дополнить содержание. Через время ты и не заметишь, как негде станет писать…       В конце он глянул на меня с более скромной улыбкой.       – Я подумал, тебе такое может понравиться.       А я и не знал, что делать.       Я испытывал шок.       Мне потребовалось собраться, чтобы хотя бы понять причину данного поступка. С фотоаппаратом было очевиднее некуда, а тут… Это из-за слов про кошмар он так? Решил, что мне это нужно, раз мне снятся друзья?       А я ведь на деле соврал обо всём этом, и…       Я подушечками пальцев провёл по переплёту. И, несмотря на это, слова показались мне вдруг логичными и… правдивыми. Будто это и вправду то, что я хотел всё это время, но не понимал… А если так и есть? Может, это и вправду расстраивало меня, а я и не замечал?       А Джон… Джон заметил.       Честно говоря, он всегда говорит то, что мне помогает, и видит то, чего я не вижу… Он будто знает меня лучше меня самого. И его тост, казалось, был произнесён от чистого сердца. Там даже не было сожаления или жалости ко мне, как бывало раньше, а лишь одно пожелание хорошего.       Джон вернулся за стол.       – Ну? Нравится?       Я мог лишь посмотреть на переживание на его лице и кивнуть, вызвав облегчение в его душе.       Джон ужасно наглый, самовлюблённый и заботливый. Как, как он сочетает такие качества в себе? Он даже ничего не пожелал для себя. Упустил это, как ненужный мусор. И когда я заметил, как берёт он вилку, понял, что бездействовать больше нельзя. Я взял бокал, чуть приподнял его, собираясь толкнуть речь…       Но когда Джон поднял на меня свой тёмный взгляд, пожелания встали поперёк горла.       Я не мог ничего сказать.       Джон ведь должен быть моим врагом. Должен быть вредителем моей жизненной системы. А он, наоборот, единственный, кто еë в силах поддерживать.       Джон приподнял бровь, и я сипло выдавил:       – Мы не чокнемся?       Он ойкнул.       – Обычно ведь чокаются, если алкоголь. С водой это как-то… – он пожал плечами. – Хотя, без разницы.       Звон стекла друг от друга эхом разнёсся по комнате, впившись мне в плоть до самых костей. Почему-то после этого действия я стал ощущать себя ещё паршивее. Будто только что провёл ритуал, соединяя свою душу с его, и показывая всем, что он мне не чужой.       Меня драли радость от подарка и неясный испуг, пока я давился продуктами. Мне хотелось поскорее уйти из-за стола, этого маленького стола, под которым наши ноги так легко могут столкнуться коленями.       

***

             Сборы заняли весь день. Когда мы мыли посуду, стукнул поздний час. Несмотря на то, что праздник формально только начался, Джон уже хотел лечь спать, утомлённый ужином. Видимо, всё запланированное переносится на завтра.       Против я, конечно, не был.       Сидя на своей никудышной кровати, я сжимал в руках альбом. Чистые листы своей невинностью словно насмехались надо мною. Своей откровенностью Джон заставил моё сердце биться в ужасе, и оно не прекращало до сих пор.       Я пытался не обращать на это внимание на протяжении всего дня, да не могу. Просто не могу! Его ласка лишь усиливала волнение, а игнорировать её не выходило.       Знаю, глупо было бояться обнаружить среди листков записку с признанием, но ничего поделать я не мог. Боялся, оттого руки и подрагивали, пока я просматривал страницы. Джон так тянется ко мне. Судя по всему, он уже не может держаться, так что скоро признается.       Может, завтра. А может…       А действительно ли так? Я всё боюсь столкнуться с признанием, хотя Джон, быть может, вообще не хочет, чтобы я об этих чувствах знал. Или нет. Хочет, но не хочет иметь со мной отношения, так что и ответа от меня требовать не будет. Он ведь не признался мне до моста, хотя явно видел, что я тянусь к нему (в плане, я хотел остаться рядом с ним, и его любовь меня бы смутила, но гарантированно не оттолкнула бы).       То, что он флиртует со мной… Он ведь всего-навсего удержаться не может. Такой человек, как он, явно хочет кричать о своих чувствах другим.       Всë-таки старается всегда быть честным…       Да и я мог повлиять на его решение. Всей той историей с сокрытием JDH… Возможно, только из-за того, что мне не понравилось умалчивание, он и думает признаться мне в любви?       Ох… не знаю даже, рад такому или нет!       Я поджал губы. Чаша весов склонялась влево… Любимым быть…       Приятно.       Это отличалось от того, когда тебя считают другом. К тебе до сих пор обращаются за помощью, ищут поддержки и хотят узнать получше… И начинают считать твои интересы своими. Джон явно перестал отделять его желания от моих, считая их одинаковыми по своему происхождению.       Ты думаешь о том, что хочет другой человек, как его порадовать… Хотя не знаю. Я мог заботиться подобным образом о своих друзьях, но я точно не был влюблён в них. Да и Джон точно не мог любить Сашу… вот так. Бр!...       Быть может, дело не в том, друг это или возлюбленный, а в том, семья это или нет. А в семье вы как общий организм, где потребность одного становится общей.       Да и думаю, тут дело случая. Есть любовники, что палец о палец ради тебя не ударят. И есть Джон, который очень бесит, но при этом явно желает лучшего.       Зато одно отличие я знал точно… У Джона на меня была явно другая цель.       При дружбе вы более… отделены друг от друга. У каждого своя жизнь, свои планы, и не так часто выходит, что вы вместе строите своё будущее. А при любви, кажется, иначе и быть не может. И Джон, кажется, совершенно не против, чтобы сделать наше будущее… общим.       Я вздохнул. Какой же вздор это всё! Не помню, чтобы до Джона вообще серьёзно задумывался об этой теме. Он мою жизнь ворошить продолжает только так.       Надеясь отвлечься, я выудил все фотографии, что у меня были, и разложил их перед собой. Часть из них помялась по краям, с чем я не смогу ничего поделать.       Чуть поразмыслив, я вырвал первый лист, чтобы из него вырезать несколько маленьких треугольничков. Именно их я и приклеил скотчем, образуя, как бы, своеобразные кармашки для фотографий. Если не напортачу, смогу достать их в любое время.       Вышло кривовато. По правде говоря, держать в руках всё это ощущалось как-то инородно. Не потому, что предметы редкие, а потому, что занятие малознакомое. Лишь в период начальной школы я увлекался подобным, и то из-за того, что это задавали на уроках технологии.       Помню, бабочку пытался сделать, да одно крыло вышло больше другого. Молчу уж про кардинально отличающиеся на них узоры.       Джон наверняка лучше с таким справлялся. Вон, платья из маленького журнала вырезать собрался. Хорошо, что я дневник его читал, и хотя бы понимаю, как записи вести можно. Правда Джон…       Джон-Джон-Джон-Джон! Какая разница, что там с ним было, есть или будет? Зачем я думаю о нём? Не думай, Лололошка, ты ведь так хорошо умеешь это делать!       Поморщившись, я выхватил первую попавшуюся фотографию и закрепил её в кармашке. Только потом я обратил внимание на то, что на ней.       Помимо меня, там было пару моих бывших одноклассников. Я не знал, что стало с их судьбами, ведь мы почти не общались после выпуска. И что тут только можно было написать?.. Да и первый лист надо было, наверное, оформить как-то вступительно…       Я неуверенно повертел в руках карандаш, прежде чем отложить его в сторону и перейти к следующей странице. Проведя такие же махинации с другой фотографией, я уставился на более простую картину:       Я, Ричард и Дилан.       Подпись пришла в голову сразу:       «Скучаю по времени, когда мы были детьми».       Этого было недостаточно.       Однако разум словно атрофировался. Я надавил грифелем карандаша, оставляя точку, и никак не удалось продолжить из неё букву. Не знал, что написать. Портить же белые листы без причины не хотелось, поэтому я решил вообще не подписывать ничего, пока не поклею всё имеющееся.       С каждым новым разом кармашки я делал всё быстрее, и уже вскоре много где красовались фотографии: вверху страницы, внизу, посередине…       Закончились они так быстро, что мне показалось, будто этого недостаточно. Я полез в карманы, стараясь нащупать что-то, что мог забыть…       Но лишь достал предсмертную записку. Смотря на помятое послание долгие несколько мгновений, я всё же покачал головой, убирая её и возобновив поиски.       Чуть погодя я достал другой сложенный листочек. По его размеру я сразу понял, что это было.       «Александра Дейви Харрис» и дата под именем.       Это бы Джону вернуть. Хотя, ему записка ни к чему, он информацию с неё наизусть знает…       И мне бы выкинуть это вообще, но…       Двигался я по непонятным мне инстинктам.       Выдохнул. Потянулся за ножницами. Сделал кармашки. Впихнул между ними листочек.       И подписал:       «Я не знаю, кто ты такая. Но я знаю, что ты была сильнее меня духом и сердцем, раз смогла простить Джона после того, что он сделал. Он многое о тебе рассказывал, и ему повезло, что именно ты была его сестрой».       В груди отношение отличалось, и сдержать его не удалось.       «Он из-за тебя построил ту смертельную машину».       …       «Это показывает, как сильно ты была ему дорога. Я бы мог этому завидовать». Но не стану, ведь знаю, что Джон относится ко мне точно так же.       Ужасная подпись, если так подумать.       И почерк хуже куриного. Мне стало как-то не по себе от того, что я сделал. Да и очень странно, что я так легко смог написать о незнакомой девушке, но не о своих друзьях…       Ладно. Это… Это из-за уважения к самой Саше. Она ведь должна была его заслужить, судя по тем историям от Джона. К тому же, какого ей было всё это время, осознавая, что именно из-за попытки спасти её в мире случился ужас.       Ох… Наверное, и её жгло чувство вины изнутри.       Однако, как бы я ни пытался убедить себя в том, что в основе моего поступка лежит благородство, внутренние чувства я обмануть не мог. Не ради неё я это…       Ради Джона.       Я даже дом с ним украсил, как делал это на острове с группой. Я новоселье согласился отмечать, хотя это он, он! Джон Дейви Харрис. Виновник всего дерьма вокруг.       У них не будет возможности чокаться и играть в игры. Не будет больше шанса поболтать о чепухе. Джон это должен понимать, хотя, судя по его поведению, не до конца.       Зато я должен. Я не только свидетель, я и жертва.       Я должен злиться на него за это. Ненавидеть и презирать чувство его любви ко мне. Они не смогут полюбить так же, как он, а я что делаю?       Наслаждаюсь тем, что меня любят.       Я даже не смог дольше злиться на него за враньё. Моё отношение к этому хуже, чем если бы я сразу простил его. Чем если бы ответил взаимностью.       Да я предателем похлеще него буду, ведь смог предать одним действием себя, близких и всех пострадавших. Как я мог поддаться?       Меня затошнило.