Зарево

Ян слишком хорошо помнил первого человека, которого он убил. Это стремительно разрастающееся бордовое пятно на грязной голубой рубашке в мелкую клетку въелось в память и не отстирывалось никаким сраным ванишем. Ни виски, ни женщинами, ничем. Когда Яну было тринадцать, Макар потушил бычок об его лицо во время наркотического прихода, а потом попытался освежевать мальца кухонным ножом. И Соколовскому бы повезло меньше, если бы Вася Утюрин не жил в квартале от их дома. Ян бегал быстро. Почти всегда. Символично было убивать Макара из пистолета Макарова в шестнадцать лет. Это нихрена не было приятным, не приносило удовольствие от мести, а если по-честному, даже вгоняло в ужас, но осознание, которое воспаляло подростковый разум звучало, как закон каменных джунглей: «здесь либо ты, либо тебя». И было по-своему правильным. Настолько, насколько могло быть в то время. В переходном возрасте, который на тот момент уже постепенно подходил к завершению, были, на самом деле, свои прелести. Ян просто не замечал, как становился физически сильнее и крупнее с каждым годом. Он пробовал давать сдачи отчиму с одиннадцати, но всегда заканчивал хреново. Ян кончал либо лежащим в судорогах и слезах на грязном, немного липком от разводов линолеуме, либо оказывался летящим вдоль бетонной лестницы в их подъезде. Мама никогда его не защищала, особенно, когда напивалась или обнюхивалась. Иногда даже помогала Макару, шлифуя отчимовские пинки по ребрам, горящими на коже следами от кожаного армейского ремня. В пятнадцать ситуация улучшилась. Соколовский стал выносливее и бегал так быстро, как бегали его одноклассники по футбольному полю. Через месяц после наступления этого возраста, он впервые смог разбить бутылку об голову Макара, но все еще не мог равняться с ним по силе даже несмотря на то, что на тот момент уже несколько лет занимался в секции бокса в школе. Макар был больше, сильнее, пугающе, чем противники на ринге. Тренер или судья могли разнять и предотвратить плачевный исход боя или спарринга, но хрущевке Соколовского по вечерам никого из них не было. Ян думал, что мать его любила, ведь не может же не любить собственного ребенка? Липкий слой её блеска для губ на его щеках заставлял забыть о том, что она делала с ним, когда перебарщивала с водкой. Ян ненавидел водку. Но еще больше возненавидел мать, когда ему исполнилось шестнадцать. Когда он понял — не любит. Когда познакомился с Васей и впервые увидел, как трепетно мать может относиться к своему сыну. Как может его обнимать, гладить по макушке, наливать ему горячий суп в керамическую глубокую чашку и нарезать хлеб на одну тарелку, а овощи — на другую. Ян мог нормально поесть только в школьной столовой, и оплачивал питание самостоятельно. Деньгами, которые зарабатывал на каникулах, моя полы в подъездах. А еще часто бегал ужинать после школы к бабушке и еще чаще просто перебивал голод чем-то со стола мамы и отчима, когда они садились выпивать. Важно было поймать момент и перекусить в начале застолья, когда на шатком деревянном столе стояли закатки и противень с запеченной картошкой, но скрыться в своей комнате до того, как родители напьются. Повезет, если никто потом не захочет посмотреть школьный дневник или задать вопрос: «а ты…вообще меня уважае-е-шь?» Ян ни разу в жизни ни видел своего покойного отца, но какое-то время злился на него, потому что считал, что его с ним похожесть заставляла мать не любить сына. Хотя, его отец был очень умным человеком. Бабушка Нина говорила, что он был политологом, кандидатом каких-то наук и даже работал в КГБ какое-то время. Ян не знал, что из этого правда, но знал точно всего пару вещей: что отца убили, и что они были похожи. Мама постоянно указывала на их схожесть. Ян из-за этого хотел раскрасить свои глаза коричневой гуашью в девять, потому что у всех в семье были карие глаза в отличие от его голубых. Отцовских. И тогда узнал какого это плакать только одним глазом…тем, которого коснулся ворс кисти для рисования. Правда, потом и второй подключился, но между этими событиями прошло где-то минуты три. Вместе с мышцами росло и то, что Соколовский называл фартом. Получилось затащить девчонку на три года старше в постель и остаться у нее в общаге, вместо того, чтобы коротать ночь на улице. Удалось сломать челюсть обидчику и избежать наказания, потому что тот не оказался стукачом. Удалось завалить Макара и не сесть за это, потому что, задолжавшего половине города наркошу и алкаша, мог убить кто угодно. Все это и есть фарт. Удача. Его передернуло. Ян медленно поднялся с кровати. Так тихо, что матрац почти не заскрипел, хоть и вряд ли Мария проснулась бы даже сбрось здесь кто-нибудь ядерную бомбу. Виски с колой никого не щадило. Соколовский коснулся взглядом её расслабленного лица, но в темноте очертания терялись. Он побрел к выходу из комнаты. Время близилось к пяти часам утра, но Ян так и не сомкнул глаза этой ночью. Потому что сегодня была особенная дата. День её смерти. Бабушка была единственным человеком в детстве Соколовского, которая в отличие от матери, отчима и взрослых соседей, не называла его маленьким сучонком, щенком или ублюдком. Если Ян косячил, бабушка Нина говорила только: — Ян, ну ты же такой чудесный мальчик. Ну зачем же ты это сделал? Под «этим» подразумевалось все, что угодно. И ему тогда так стыдно становилось за украденную в киоске жвачку или разбитый нос соседского мальчика. Этот стыд в такие моменты вводился иглой под кожу, как прививка, и Ян не знал, что этот небольшой рубец на левом плече будет сопровождать его всю жизнь. Ему пришлось убить, украсть, ударить еще несколько раз, и каждый из них он слышал в голове медленно растягивающиеся, словно жевательная резинка, знакомые слова: — Ян, ну ты же такой чудесный мальчик! Ну зачем же ты это сделал? И он до сих пор их слышит. Для неокрепшей детской психики это ощущалось, как американские горки. Пять дней в неделю его били проводом по ногам, потому что он ни на что негодный, сломавший матери жизнь, малолетний ублюдок и потому что под тканью изношенных серых брючек следы будут незаметны. И два дня в неделю его называли «хорошим мальчиком» и «чудесным ребеночком». Разрисовывали с ним фигурки из гипса, ходили в церковь и читали книжки. Дом бабушки был единственным местом, где всего на два дня из семи он мог почувствовать себя ребенком. Любимым. Нужным. Хорошим. Нина очень хотела забрать внука к себе, но Макар кажется держал в страхе вообще всех в их семье. Он сказал, что Ян должен жить рядом с ним, чтобы в итоге стать нормальным мужиком, а не слюнтяем, прицепившимся к женской юбке, но мать его, Ян бы все отдал, чтобы расти слюнтяем. Он цеплялся в юбку бабы Нины каждый раз, когда «родители» приезжали за ним. И заплатил за эту слабость где-то десятью процентами здоровой кожи. Шрамы от окурков и рассечений были разбросаны по телу, но Ян все равно благодарен Богу за то, что те затерялись между шрамами от потасовок. Большинство из них он не различал между собой, за исключением, может быть, двух или трех. И это уже был фарт. Удача – это чего-то не помнить. Соколовский чиркнул кремнем железной антикварной газовой зажигалки и подкурил сигарету так, будто этот табачный дым мог выжечь, вытеснить холод внутри грудной клетки. Этот холод засел где-то в районе сердца с того дня, когда бабушки Нины не стало и с тех пор никогда не покидал его, как и слова о чудесном мальчике. Он успел пожить с бабушкой только месяца три после смерти Макара, прежде чем вслед за ним ушла и она. Когда он на похоронах коснулся её ледяного лба своими губами, чувствуя как глухой хрип встал где-то посередине его гортани, тепло стало просто звуком. Доносящимся от объятий матерей с сыновьями на школьных линейках, от супа, который готовила мама Васи, когда он приходил к ним в гости…от дружеского похлопывания по плечу. Наверное только эти дружеские похлопывания и не дали Яну сунуться в петлю уже к годам двадцати. Вася не знал, как Ян был благодарен ему за этот жест. Фактически, он смог дожить до двадцати восьми наверное только благодаря ему. Была еще Кира в какой-то период, но… Ян встряхнул пепел в раковину, оперевшись спиной о холодную плитку в ванной комнате и погасил экран смартфона, на котором отображалось два пропущенных звонка от Гриши Климова. В его большом доме в последние годы начались какие-то проблемы с отопительной системой, поэтому в какие-то из ночей батареи были едва ли теплыми. У него не было времени заняться этим вопросом, поэтому и этой зимой холод периодически проникал в дом. Будил на утро легким насморком и першением в горле. Говорят, что мужчина ищет ту, которая похожа на его мать, но Ян всегда искал ту, которая была непохожа. По его меркам этого мира, она не просто не должна была быть похожа на его мать. Его женщина должна быть полной её противоположностью. И Кира была. Идеальной. С аккуратных натуральных губ ни разу ни сорвалась грязь или ругань, которую он слышал с самого своего детства. Кира виновато опускала голову, когда Соколовский прожигал её почти такие же голубые, как и его глаза, недовольным взглядом. Кира не пила водку, не курила и не гуляла после восьми до тех пор, пока Ян не познакомился с её отцом. Кира была девственницей и наверное он бы до сих пор помнил, как широко раскрывались её глаза, когда Ян входил в нее первый раз. Помнил бы объятия со спины, поцелуи теплые, как солнечные лучи, лижущие кожу в середине апреля. Запах её цветочных духов и светлую макушку, покоящуюся по утрам на его груди. Он хотел помнить, но не запомнил. Эти воспоминания выбил из него СОБР , когда Кира сдала его властям. Кира любила смотреть шоу на большом плазменном телевизоре в его квартире, поэтому устроила маски-шоу для своего любимого. На тот момент в их городе мало у кого была плазма, поэтому она устроила это шоу еще и для соседей. Зато Ян до сих пор помнит запах пота, пороха и пыли, витавший в воздухе над его лопатками вместе с чьим-то тяжелым ботинком, придавливающим к полу. Помнит холодную грязную напольную плитку, в которую врезался щекой. Соколовский тоже получал по лицу. Кулаками, ногами, дубинками. От родителей, некоторых пацанов со двора, омоновцев и жизни. Жизнь била больнее всего. И с того дня внутри сломалось что-то окончательно. Бесповоротно. Ремонту не подлежало и годилось только для утилизации, но он продолжал таскать «это» годами внутри себя, до конца не осознавая почему порой так было дерьмово. Как носить внутри своего тела зараженный орган, который отравлял весь организм время от времени. Иногда Соколовский уходил в ремиссию. В конце концов, он мужик, а не какой-то слюнтяй. Невозможно было вечно прогонять воспоминания из детства, которые в его голове превратились в груду желто-серых картинок, как выгоревшие от солнца цифровые фотографии. Как и невозможно было винить кого-то вроде матери, Киры или Макара, всю жизнь. А задавать себе вопрос о том, почему мама его не любит было гораздо больнее в четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, но в двадцать восемь как будто бы пора было уже об этом забыть. И он почти забыл. Почти забыл бордовое пятно на голубой рубашке, запах маминых духов на меховой обивке её дубленки, теплые руки бабы Нины и голубые глаза Киры. Почти забыл какого-то, когда дуло автомата врезается в кожу под лопаткой. Это ведь такая удача…чего-то не помнить. Зато он хорошо запомнил ту, которая никогда не хотела, чтобы её помнили. От неё пахло амброй и черным перцем, она носила брючные костюмы, работала не покладая рук, пила много кофе и курила тонкие сигареты. Мария могла смотреть на него испугано, но порой не понимала, как сильно пугала сама. Холод будет сопровождать его до могильной плиты, если её не будет рядом, и от этого становилось не по-мужски, по-слюнтяйски страшно. Справедливая и порядочная до мозга костей. Порядочная в человеческом, личностном смысле. Такая, как она не стала бы сдавать его федералам. Мария из тех женщин, кто прикрывает. От ментов, тяжб воспоминаний и в молитвах. Которые терпят и закрывают глаза на беззакония столько, сколько позволяет сильная женская психика. Соколовский слышал о том, что такие существуют, но никогда не встречал их лично так, словно речь шла о сиренах, заманивающих моряков в свои коварные сети. Пока не встретил её. Ян был готов поклясться, что стоит Марии попросить о чем-либо, и он сделает. Но она просила о том единственном, что он не мог сделать — отпустить её. Ян чиркнул кремнием зажигалки и закурил вторую по счету сигарету, резанув взглядом по банкам с кремами в его ванной, склянками со всякими женскими уходовыми штучками. Чиркнул кремнием еще раз, касаясь взглядом газового огня, вспоминая, как она лежала на полу в своей квартире, пока Змей пинал её по ребрам почти также, как это делал Макар в его детстве, но куда сильнее. Как её вырвало на лестничной площадке от сотрясений. Зажигалка вновь чиркнула. Соколовский до крови прикусил щеку, смотря в точку на белой плитке перед собой. Половина сигареты превратилась в пепел, который вот-вот должен был упасть. Мария ушла из компании прошлым вечером и напилась одна, пытаясь отыскать поддержку в незнакомом ей человеке. Мария бежала полураздетая в объятия мороза неизвестно куда, но лишь бы подальше от него. Мария наглоталась таблеток из-за него. Мария чуть не умерла. Чуть не умерла три ебанных раза. Глаза заслезились от едкого дыма, заполнившего белую мраморную ванную комнату. Снова раздался чирк зажигалки Дела шли дерьмово. Хуже некуда. Чирк.

***

POV Мария. Я чиркнула взглядом по вывеске с названием клуба и потопталась на месте еще секунд тридцать, прежде чем войти. Соколовский уехал еще рано утром до того, как я проснулась, сходила в душ и пришла в себя. Не брал от меня трубки, хоть я и пыталась дозвониться всего два раза, но я приехала сюда на интуитивном понимании, что ничего плохого не делаю. Я его жена, а не рабыня. Наверняка мне можно было выходить из дома без его ведома. Черт, конечно же можно. Виски запульсировало от злости. Ждешь его разрешения, как надрессированная собака. Мерзко. Ян неоднократно говорил о том, что мне стоит вернуться к работе, если я захочу. Не чтобы зарабатывать деньги и делать вклад в семейный бюджет, а чтобы напомнить себе о том, что «Logro» – мой. Только мялась я у двери так, будто мне нужно было зайти в бутик «Chanel» с последней тысячью в кармане. С осознанием неуместности своего присутствия. В конце концов, это могло свести с ума. Рано или поздно серая венецианская штукатурка на стенах его дома переползет в жизнь и оттенит её такой же серостью. Раскрасить свой день неоновыми подсветками клуба было не самым худшим вариантом. Гораздо лучшим, чем сидеть дома и страдать от безделья. Я сделала глубокий вдох и открыла дверь. — Ох, Мария, — Амина встретила меня у стойки хостес и ей почти удалось подавить удивление в своем голосе, — Привет…Ты пообедать или…. — Возвращаюсь к работе, — перебила я, не давая возможности спросить что-то еще. Так быстро, будто любое, неаккуратно оброненное ей слово, могло выбить из меня воздух, — Привет. Сможешь меня вести в курс дела? Нет неправильно. Так не говорят начальники. Начальники говорят: введи меня в курс дела. Прямо сейчас. Амина задумалась секунд на тридцать и это молчание очень походило на немой вопрос, который так и не был озвучен, — Да, конечно. Дай мне пять минут, хорошо? — Без проблем. Я прошла вглубь заведения, стягивая с себя дубленку и направилась к кабинету, оглядываясь, пытаясь подметить изменения, произошедшие за время моего отсутствия, но их почти не было. Как и посетителей. Все же «Logro» пользовался спросом, как ночной клуб гораздо больше, чем ресторан. Это радовало. Это осталось моим почерком в этом месте. В кабинете больше не было велюрового дивана. На его месте стояла безвкусная кожаная софа, которая в нежном интерьере выглядела также инородно, как я себя здесь чувствовала. Я поверхностно хмыкнула. Ян даже не удосужился подобрать кресло в черный цвет нового дивана, оставив бежевый и белый в преимуществе. В остальном почти ничего не изменилось: стоял все тот же кирпичный жилой дом за панорамным окном, рабочий стол, шкаф и компьютер. Поменялись здесь только диван и я. — Здесь бухгалтерия, доходы и расходы, документы всех сотрудников, в том числе новых…— Амина ворвалась в комнату с кипой бумаг в руках в отрыве от меня всего в пару минут. Она рассортировывала документы по стопкам, располагая их на столе, почти не глядя на меня. — Банковские чеки, декларации, запланированные мероприятия. — администратор подняла на меня взгляд карих глаз и качнула головой, улыбнувшись, — В общем, много чего. Разберешься, да? Я на секунду ощутила себя стоящей в кабинете фирмы с обшарпанными стенами и сыпавшейся с потолка штукатуркой. Наверное именно так я и ощущала себя в первый рабочий день: растерянно. Смотрела на бумаги, которые видела уже сотни раз, но не понимала за что мне взяться. — Ян даже налоги не исчислял. Все считала я, — Амина хмыкнула, не переставая улыбаться, — Здорово, что ты снова здесь…Наведешь порядок! Её голос все еще звучал фальшиво натянуто. В словах Амины я читала каплю искренности в море вежливости. Подбадривающий слоган, который звучал также жалко, как слова утешения от жюри для проигравших на «мисс мира». Как будто бы Амина либо не знала, как ко мне подступиться, либо ощущала себя неловко, а скорее всего и то и другое. — Нет, правда, — словно прочитав мои мысли, произнесла администратор, — С возвращением, Мария, — она прикусила нижнюю губу, — Надеюсь…Надеюсь, что все будет хорошо. Я хотела спросить, что может не быть хорошо, но её телефон тут же зазвонил. Амина извинилась и покинула кабинет так же быстро, как и ворвалась в него минуту назад, оставив после себя лишь шлейф вишневых духов от Тома Форда. Она всегда так бегала на работе, трудилась, как исправно работающий механизм часов. Хорошо, когда все налажено и время на циферблате идет правильно. Прошло около двух или трех часов, прежде чем я разобралась с досье на сотрудников и афишами с мероприятиями на ближайшие два месяца. Я была готова поклясться, что браться за бухгалтерию в первый рабочий день было одной из форм самоповреждения, как компульсивное переедание, например, или попытка заглушить тревогу, вырывая волосы на голове. Цифры меня успокаивали, но мозг был к ним не готов. Антидепрессанты клонили в сон и помогали бороться даже с трудоголизмом, судя по всему. Это заставляло задуматься о том, почему я так много работала раньше. Наверное это было одной из форм какого-то расстройства психики, которое таблетки теперь выравнивали. Убирали, демонстрируя какого это — жить нормально. Мыслить нормально. Окно было закрыто, но тянущий от стекла холод продувал оголенные лопатки, и я пожалела о том, что надела сегодня кофту с вырезом на спине. Он был в форме буквы «v» и сужался на пояснице, но даже кожу не оголенную, покрытую тканью, все равно обжигал холод. Если я слягу завтра от боли в мышцах или температуры, моя работа закончится также быстро, как и началась. Но оторваться от бумаг, чтобы найти плед или что-то другое, чтобы укрыться, не выходило. Обещала себе сделать это через минуту, но минута превращалась в часы. Иногда мне приходилось перечитывать текст несколько раз подряд, чтобы изучить новые протоколы, понять написанное. И это было похоже на побочку от препаратов, хотя к этому времени никаких из них не должно было остаться. Даже, мучавшая по утру жажда, испарилась, но, судя по всему, вчерашний перерыв в один день и алкоголь давали о себе знать вытекающими последствиями. Временами возникало ощущение, будто я нахожусь в аквариуме и именно сейчас за толщей воды я даже не услышала, как хлопнула входная дверь. — Ты со мной не разговариваешь? — произнес Ян, нависнув над бумагой в моей руке с противоположной стороны стола. Я невольно вздрогнула, когда наши взгляды сцепились, и это отразилось усмешкой на его лице, — Пугливая. — Я…я не услышала, как ты вошел, — произнесла я, отложив бумагу в сторону. Ян скинул с себя пиджак, расположив его на спинке кресла и сел на диван, закатывая рукава белой рубашки по локоть. Его глаза всегда поразительно выдавали эмоции, но сегодня не выражали ничего. Отливали пустотой. Холодом. Медицинской сталью. — Все в порядке? Он кивнул, сложив руки в замок перед собой. Мешки под глазами были отличительно серыми. Это заставило меня проглотить вопрос о том, куда Ян сегодня так вырядился, — Мне не нравится, что ты не предупредила меня о том, что будешь здесь. Я не ожидал увидеть тебя. — Ну, — протянула я, склонив голову набок, — Ты тоже не говорил о том, куда уходишь утром. — Ты спала, — констатировал Ян. — А тебя не было дома, — парировала я. Соколовский усмехнулся и откинулся на спинку дивана, который почему-то до тошноты нервировал меня. Устало повернул голову в мою сторону и взгляд его чуть оттаял. — Я рад, что ты решила вернуться к работе, — произнес он, — В таком случае, я завтра займусь вопросом о покупке машины для тебя. Чтобы ты могла ездить туда, куда тебе нужно. — Ян, — я тяжело вздохнула, поднимаясь с кресла и укладывая просмотренные бумаги в отдельную стопку. Их сейчас нужно было сложить в шкаф с теми, которые я еще не изучила, — У меня нет денег на машину. Все накопления, которые у меня были я потратила на закрытие ипотеки, которую брала на квартиру, — я подошла к шкафу и невольно вдохнув приличный слой пыли, чихнула, — Я не могу себе это позволить. А пункт про порш каен…это шутка. — Я разве что-то говорил о деньгах? — спросил он, хмыкнув. Я ощутила жжение на голой коже спины так, будто Ян прожигал взглядом один из позвонков. Меня поражало как такие холодные глаза, могли жечь. Голос прозвучал строго, — Мария, не переборщила с нарядом? Все бухгалтерские документы я выложила на полку ниже, а все досье и буклеты с афишей – выше, чтобы ничего не перепутать. Надеть туфли на каблуках было одним из немногих верных решений сегодня – не приходилось тянуться до верхней полки. А еще благодаря им, можно было не запинаться о расклешенные к низу штанины черных брюк. Я до сих пор думаю: отдать их швее, чтобы подшила или оставить для высокого каблука? — А что тебе не нравится? — отстраненно хмыкнула я. На самом деле, кофта была вполне симпатичная. Винного цвета с красивым вырезом сзади. Элегантно, как по мне. Мужской баритон раздался как-то слишком…слишком близко, — Все нравится, но лучше, если ты будешь носить такие вещи дома. Тут ночной клуб с кучей пьяных мужиков, если помнишь. Его стойка позади меня ощущалась опасно, вырывала из раздумий своей близостью. Как стоять спиной к кому-то, кто мог ударить в любой момент, поэтому я развернулась к Яну лицом так резко, как будто бы это могло откинуть Соколовского на несколько метров от меня. Но Ян стоял. И несмотря на спокойствие в его голосе, я подметила, как свелись брови на его лбу к переносице. — Что же…— я улыбнулась, — Тогда тебе придется привыкнуть к этому. Ты же не хочешь снова начать ограничивать мою свободу? Мне было чем крыть, и я была рада это использовать. Легко обошла его справа и снова приблизилась к столу, складывая в свою сумку телефон и некоторые квитанции, с которыми планировала разобраться дома. На глаза попал блистер антидепрессантов, которые я тут же пропихнула поглубже. Так, чтобы Ян не увидел. Правда, все еще опрометчиво стоя к нему спиной, но после моего «бито» опасаться как будто бы было нечего. — Нет…— усмехнулся Ян, — конечно нет. Я ощутила тепло его тела позади себя, прежде чем твердая ладонь надавила на мое плечо, и тут же оторвала взгляд от бумаг, резко устремляя его куда-то в окно. Соколовский не отражался в стекле, потому что на улице время только близилось к закату и комната все еще освещалась естественным, пускай и тусклым светом. Но я думаю дело было в том, что он вампир. Энергетический. Соколовский сжал пальцами мое предплечье на другой руке и потянул её выше, немного заламывая. Я пискнула, прогнулась в пояснице и врезалась ногтями в деревянную поверхность стола единственной свободной рукой. На плечо которой он продолжал давить. — Тише, малышка, я аккуратно, — промурлыкал Ян. Мои ягодицы коснулись его бедер, и от этого прикосновения в горле пересохло. Эта сухость грозилась разодрать гортань. — Ян, что ты…— сбивчиво произнесла я, когда его губы мазнули по коже в районе моего позвоночника. Сначала невесомо, вызывая легкое покалывание, а затем резко. Так, будто он хотел сделать больно. Я так думала. Он ведь всегда делает больно Но Ян до похабного хорошо знал, как сделать больно и приятно одновременно. И еще лучше знал мое тело. — Что ты делаешь? — возмущенно произнесла я, — Перестань…сюда может кто-то войти. Но его губы переметнулись от одного участка кожи к другому, слизывая языком мурашки на моей коже. Зубы царапали позвоночник, когда Ян целовал. Это было больно самую малость, но почему-то перерезало воздух в дыхательных путях. Я сделала судорожный вдох и дернула плечом. — Мне нравится, как ты пахнешь, — произнес Ян, и я буквально затылком ощутила его самодовольную ухмылку, в которой растянулись влажные губы, прежде чем засосать плоть на моих лопатках. — Мной. Так пахли наволочки и простынь, на которой я спала прошлую ночь, и этот шлейф не смывался даже кипятком душа. Он впитался в волосы, дерму, остался на непромытых, не попавших под горячую воду, местах. Этот аромат переодически ударял в ноздри в течение всего дня. Запах саважа. Какую-то из мышц шеи болезненно свело, когда я попыталась вырваться, чувствуя какими хаотичными стали поцелуи на моей спине. Резкими, царапающими, горячими. Я хотела, чтоб они были болезненными, но, если честно, боли в них было наполовину. Даже на меньшую её часть. — Ян, пожалуйста, — глухо прошептала я, чувствуя, как темнеет в глазах от этой вседозволенности с его стороны, — Сейчас зайдет Амина. Или Вася…Или еще кто-нибудь. Соколовский поцеловал участок шеи, наверное, в сантиметрах двух от линии роста волос, и плечи невольно дернулись от того, как кольнула кожу его щетина. Да, определенно дело было только в его щетине. Горячие губы легко, почти невесомо провели линию к мочке моего уха. — Теперь я бы беспокоился не о том, что сюда кто-то зайдет, кошка. Хватка его рук исчезла, напоминая о себе только фантомной болью, и я тут же выпрямилась, поправляя на себе кофту. Пыталась собраться и выглядеть так, будто бы секунду назад Соколовский не упирался своим пахом в мои ягодицы. Как будто бы не оставлял болезненные поцелуи на лопатках. Как будто бы мне это не понравилось. Ян прыснул, отошел, лишив пространство вокруг меня шлейфа его одеколона, и я буквально затылком чувствовала, как оценивающе он смотрел на проделанную работу. Я повернулась к нему лицом и растерянно коснулась пальцами поясницы там, куда смогла дотянуться. Так, будто могла подушечками нащупать следы от его прикосновений, и по чертикам горящим в его глазах, я поняла, что они там были. Мелкими крапинками от кровоподтеков. Метками. Его метками. — З-зачем ты…— я подбежала к небольшому зеркалу, висевшему слева от двери и почти сразу заметила россыпь пятен, которые уже через пару минут должны были превратиться в синеватые полноценные засосы, — Как я теперь должна работать? — я метнула в него злобный взгляд, но продолжила чуть ли не хныча, — Ян, все увидят. — Трудно было удержаться, прости, — издевательски хохотнул он. Соколовский сунул руки в карманы брюк и взглянул на меня оценивающе, с вызовом. — Я мог бы тебе предложить свой пиджак, конечно. Но…не хочу ограничивать твою свободу, — хмыкнул он, — Сама понимаешь. Я нервно поджала губы, наблюдая за смешинкой, застывшей на его лице и бросила взгляд на вещь, что висела на спинке кресла. Так аккуратно, как будто Ян не швырнул её. Устало выдохнула и потянулась к пиджаку. Он пах Соколовским еще больше, чем мои волосы, и мне пришлось приложить усилие, чтобы смириться с тем, что этот запах будет преследовать меня всюду. Хотя, если быть честной, его шлейф был где-то рядом со мной всегда. Мерещился мне и в Сибири. Как будто бы Ян продолжал издеваться надо мной даже будучи в тысячах километрах от меня. — Ты уверена? — издевательски цокнул Соколовский. Он фальшиво покачал головой, изображая учтивость, — Я бы не хотел заставлять тебя… — Уже заставил, — раздраженно фыркнула я, направляясь к выходу из кабинета. В конце концов, рабочий день подходил к концу. Плохо было, что сегодня я планировала познакомится с работниками и теперь мне придется делать это в нелепо большом пиджаке. — Но тебе ведь, — хмыкнул он, — это…понравилось. Соколовский положил руку на мою талию, прежде чем я успела дойти до двери. Обнял сзади и притянул к себе. Ян наклонился к моему лицу сбоку, и я рефлекторно повернула голову ему навстречу. Горячее дыхание опалило щеки, и этот жар исходящий от Соколовского наверняка был причиной моего румянца. Наши взгляды столкнулись, прежде чем Ян немного наклонился и накрыл своими губами мои. Мягко. Нежно. Тепло. Ласково. Почти также, как и раньше. Пытался купить меня этой чертовой нежностью, зная, как мне этого не хватало. Перемещался от верхней губы к нижней, обхватывая поочередно каждую из них ртом, проводя языком по ранке у краешка губ. Пользуясь моим оцепенением. Я медленно втянула воздух через нос и отстранилась на несколько миллиметров, тяжело дыша. Он слишком поздно открыл глаза и даже не заметил мою ладонь, летящую по направлению к его щеке. Раздался хлопок от пощечины. Соколовский приоткрыл глаза, и взгляд его снова стал горьким, как черный шоколад. — Я домой, — спокойно произнесла я, сбрасывая его руки со своей талии, — Мне еще ужин сегодня готовить.