Зарево

Я поправила пальцем локон волос, прилипший к щеке, заправляя его за ухо. Вечером здесь всё еще было невыносимо жарко, но теперь, горящие под палящими лучами солнца плечи, сменялись влажностью на коже, и это как будто бы было немного терпимее. Мы шли уже минут двадцать к берегу, Ян предлагал мне кофе, но вряд ли я бы смогла осилить хоть что-нибудь, кроме воды. — Пришли, — выдохнул он, и силуэт впереди меня остановился. Я огляделась, пытаясь найти на пляже хоть какие-то опознавательные знаки или явные причины, объясняющие, почему мы решили прийти именно сюда, но по сути этот кусок берега ничем не отличался от других. Здесь, разве что, народу практически не было, но не думаю, что в такой зной он был хоть где-нибудь в городе. Я подошла ближе, поравнявшись с Соколовским лицом к лицу. Напротив, в метрах десяти, море билось практически бесшумно. Инородно спокойно для моего внутреннего тремора. И несмотря на то, что оно было темным под ночным небом, само небо казалось высветленным из-за засветки города. Пробивались только редкие, самые яркие звезды. — Мы могли бы поговорить дома, — выдохнула я, глядя на темную линию горизонта в унисон с Соколовским, — Но в этом что-то есть. — Признаю, был неправ, — тихо сказал он, повернувшись лицом ко мне. Ян впервые за весь этот путь вообще посмотрел на меня. — Я бы на твоем месте свихнулся в месяце изоляции. Надеюсь, ты хотя бы иногда шла наперекор мне и выходила к морю. Я фыркнула насмешливо: — Постоянно. Соколовский сел на песок слева от меня, и я помедлила с минуту, наверное, прежде чем сесть тоже. Мы проснулись к полудню и не разговаривали практически до тех пор, пока не село солнце. Он предложил прогуляться, чтобы поговорить. И даже несмотря на нарочитое спокойствие Яна, предчувствие этого разговора всё равно горчило. Я должна была порвать с Ваней сегодня, но так и не решилась. Оттянула момент. Я поджала колени к груди, не отрывая взгляда от воды впереди нас. Ян нервно прочистил горло, но не начинал говорить. И с каждой пройденной в тишине, разрезающейся только звуком моря впереди нас, минутой, напряжение внутри меня бесконтрольно росло. Соколовский, будто ощущал это тоже, поэтому наконец сказал первый. А точнее – задал вопрос: — Мария, как ты думаешь, мы сможем быть счастливы, если останемся вместе? Если. Если. Меня напрягало это уточнение в конце его фразы. Я повернула голову влево, и наши взгляды встретились. И несмотря на то, как невзначай прозвучали слова Соколовского, я видела по горящей серости внутри них неокрепшее решение в чем-то. И оно завязывалось на ожидании моего ответа. Ян задавал вопрос с подвохом. Ни черта искренности в его лице не было. Ответ его не интересовал, и это чувствовалось, потому что он сам уже знал, какой правильный. И почему-то всё это стягивало мою грудную клетку в предвкушении чего-то очень дерьмового. По-настоящему. — В смысле? — неуверенно переспросила я. Соколовский повернулся ко мне корпусом, одной рукой оперевшись о песок, а локтем другой – о своё колено. — В прямом, — облизнув пересохшие губы, произнес Ян твердо. — Ты ставишь на совместную беззаботную жизнь в будущем? Последняя фраза прозвучала со смешком. Так звучат вопросы, похожие на издевки над твоей доброй верой во что-то до глупого наивное. Я втянула воздух через нос, глядя на него исподлобья. Этот вечер окончательно растерял все остатки своего очарования. Мне показалось, что даже море стало шуметь сильнее. — Ты злишься из-за Вани? — аккуратно спросила я и отвела взгляд в сторону на пару секунд, пытаясь собраться с мыслями, прежде чем снова посмотреть на Яна. Соколовский поморщился на звучании имени Вани. — То есть…ты спрашиваешь это, потому что злишься…да? — Я злюсь, — сказал Ян холодно и выдержал небольшую паузу, прежде чем продолжить. — Но спрашиваю не поэтому. А какова вероятность того, что для Яна я такая же проблема, как и он для меня? Всё происходящее почему-то вело меня к мыслям в эту сторону. Я просто сидела на песке, рассматривая его лицо, и думала о том, что возможно для него я всегда была чем-то…как минимум, трудным. А как максимум – виновницей всех бед в его жизни. С целым сбродом нечисти в болотной вязи глаз. Ведьмой, которая отнимала его покой, сон, аппетит и жизни его друзей. Наверное, он бы действительно отказался от меня, если бы мог. Но он уже отказался один раз. И я знала, что он сможет снова. — Я даже не знаю, что будет со мной этой ночью, откуда я могу знать, будем мы счастливы вместе или нет? — наконец немного раздражённо выдохнула я. — Если бы мы постарались, то наверное бы… — Не смогли, — перебил Ян хлёстко. Он почти усмехнулся. — Как ты себе это представляешь? Просыпаться утром и, видя моё лицо, думать не о том, что я тебя насиловал когда-то, а о том, что приготовить на завтрак? — он наклонил голову вбок, всматриваясь в меня внимательно, будто ожидая реакции на свою голую правду. — Ты вообще не должна была влюбляться в меня. Это просто неправдоподобно. Я вдохнула медленно, пытаясь успокоить мандраж внутри, который как по сигналу возник от осознания того, к чему Ян вёл. И почему-то это осознание отливало болезненной безысходностью. Какой-то кусок меня надеялся, что это просто небольшая ссора, но каждое сказанное им слово, било куда-то в солнечное сплетение. Соколовский хочет разойтись. Снова. И почему-то после двух лет мучений я вообще не была к этому готова. Я реально рассчитывала на счастье. Моему разрушенному в хлам сознанию, казалось, что именно сейчас я заслужила его так, как никогда прежде. — Ты же вчера говорил, что мы будем вместе, но на твоих условиях, — аккуратно напомнила я. — Зачем сейчас всё это обсуждать? Ты передумал? Я замолчала, глядя на него, и Ян тоже молчал, обдумывая что-то. Но он больше не отводил глаза в сторону. Только смотрел на меня, зарывая пальцы руки в тёплый, подстывший после дневного зноя, песок. Соколовский будто не решался сказать то (не) заветное «да». — Ян, ты ведь не только про зло, — облизнув пересохшие губы, сказала я. — Ты раскаялся, поменялся, сделал очень много хорошего… Ты спас меня от Гриши и… — И ты всё равно предпочла мне кого-то другого, — продолжил мою фразу Ян с металлическим отливом в голосе. Мне казалось, что его глаза всё еще горят какой-то тёмной, бушующей в серых зрачках злостью, но выражение лица не менялось практически. Ни один нерв не дёрнулся. — Семён, рыжий, этот…Ваня? — он усмехнулся нервно. — Тебя всегда тянуло куда-то противоположно мне, Мария. Разве это любовь? — Ты не имеешь права обвинять меня в том, что я справлялась с болью так, как могла, — процедила сквозь зубы я. И не имел права бросать меня сейчас после всего, что я пережила из-за него. Не сейчас, не после изоляции, когда я так сильно нуждалась в обычном человеческом общении лицом к лицу. И это отчаяние, обида, похоже, выступили на моём лице, потому что Ян почти сразу немного смягчил тон. Из жалости скорее, чем из настоящей уступчивости или признания своей неправоты. Соколовский сжал свою руку на песке в кулак, будто направил в этот жест остатки своей злости. — Я всадил пулю в затылок Гриши почти ювелирно. Даже крови в прицеле не увидел, — тихо сказал Ян, как признание. Хриплое. — Тело просто дёрнулось, ноги подкосились, и он упал. Очень быстро. Я смотрела на него растерянно, но не решалась спросить, зачем Ян мне это говорит. Возможно, надо было сказать. В конце концов, он имел право делиться своими чувствами, потому что именно этого же я и хотела. Помочь ему пережить. Но судя по тому, каким горьким безумием наливалась сетчатка его глаз, это ни хрена не было терапией. Ян просто говорил. И все происходящее сейчас выглядело абсурдно. — Но почти каждую ночь мне снится, как я стреляю в него с разного расстояния и разным оружием. Самый дерьмовый сон был с дробовиком, — Ян хмыкнул, наклонив голову вбок. — Можешь себе представить? Мозги разлетелись по стене. Это пиздец. — Ян, — тихо позвала я, чувствуя, как горло сдавливает спазм. Но ничего больше не сказала. Я не знала, что должна сказать. Но он будто меня не слышал. Где-то глубоко внутри его черепной коробки реальность уже давно спуталась с кошмарами, похоже. — И каждый раз я просыпаюсь с мыслью о том, что надо было поступить иначе, но конкретно как - не понимаю, — добавил Ян. Мне физически плохо становилось от осознания, что каждый день Соколовский носил в себе размазанные по стене мозги Гриши или свою абсолютную ювелирную работу. Наверное, мои слова о том, что я страдала в одиночестве, действительно никак не вязались с реальностью, в которой жил Ян. И живёт до сих пор. — И какова вероятность, что завтра мне не снесёт крышу, м? — хмыкнув, произнес он, глядя на меня. — Что я не начну пропадать, замыкаться в себе, что не сорвусь на тебя? А ты в трудные моменты снова побежишь искать утешения в других, — он серьезно посмотрел на меня, выдержав недолгую паузу, — Можешь себе представить, что тогда будет? И эта последняя реплика отливала угрозой слишком четко. Соколовский продолжал смотреть на меня, но всё еще не давал времени для обдумывания. Он молчал не поэтому. Ян не давал выбора, он уже решил всё за нас обоих. Мне оставалось только смотреть на него с надеждой на то, что весь этот разговор – просто фарс, попытка набить себе цену или типа того, но и это чувство угасало с каждой пройденной секундой. Горло затягивалось каким-то тугим комком. — Я же уже говорила тебе, что это просто дружба, — растерянно пролепетала я. Он усмехнулся, немного злобно, так, будто пытался сдержать агрессию за плотно сжатыми губами, и посмотрел в сторону моря, открывая мне обзор на его профиль. Даже здесь, по сути, в приглушенном свете высоток где-то позади нас, я читала усталость в его лице. Недосып, стресс, что-то хроническое и нездоровое точно. Немного подумав, Ян снова взглянул на меня и спросил с легким прищуром: — А если бы у меня были подруги? Вопрос ощущался так же липко, как и этот вечерний воздух у моря. Не то чтобы я действительно видела проблему в своем общении с другими, но когда Ян спрашивал так… — У тебя нет подруг, — глупо выдала я. Он усмехнулся, судя по всему глядя на моё растерянное, будто бы уличённое в чём-то плохо скрываемом и постыдном, лицо. — Да, потому что мне несложно представить, что ты бы чувствовала, если бы они были. Даже если бы я сам верил, что у меня с ними ничего нет, — Ян наклонился немного в мою сторону, сократив дистанцию между нашими лицами, и добавил тихо: — Ты бы умерла от ревности. — Я ни разу тебя не ревновала, — фыркнув, произнесла я. — Да, — легко согласился Ян, — Потому что я не давал повода, — он глянул на меня претенциозно, — Чего нельзя сказать о тебе, феечка. Я поджала губы, уткнувшись взглядом в песок. Погода была настолько безветренной, что периодически мне будто бы не хватало воздуха, хотя вряд ли дело было только в этом. В груди всё еще ныло что-то, но последние остатки напряжения стерлись. Им на смену пришла густая, пустая, давящая на горло безысходность. Неужели Ян действительно разочаровался во мне? Глаза начинало жечь. Соколовский просто смотрел на меня, ожидая, кажется, когда я наконец решусь ответить что-то, но мне было нечем крыть. Почти нечем. — Я не буду общаться с парнями, я же уже сказала тебе, — выдавила я на остатках надежды. Он помолчал какое-то время, прежде чем сказать: — Дело не в этом. Я хотел, чтобы ты выбирала меня по своей воле, а не потому что я снова заставил тебя, запретил что-то, — Соколовский глянул на меня и кажется впервые за весь вечер – с горечью, — Я думаю, что нам надо разойтись уже окончательно. Я понимала, что шло к этому, но само звучание этих слов, которые как будто бы отскакивали от костяных стенок внутри моей черепной коробки, ощущалось как еще более темное море впереди нас. Как погасший город. Взгляд расфокусировался, и теперь всё действительно ощущалось поразительно тёмным. Даже чёрным, наверное. — Почему? — выдавила я, чувствуя жжение на белках глаз, и мысленно сжалась от того, как надломленно и хрипло прозвучал мой голос. — Почему именно сейчас? Ян окончательно умолк, глядя на то, как медленно я поворачиваюсь в его сторону. От шока, наверное. Зрение реально размазалось. — После всего, что было… после десятка просьб отпустить меня, — голос сорвался, почти перешёл на крик, — после стольких успешных попыток меня сломать, ты решил разойтись тогда, когда я наконец-то захотела быть с тобой? Мне хотелось накинуться на него. Впервые за долгое время. Выцарапать глаза. Наверное, часть меня действительно походила на омут с болотной нечистью. Я всхлипнула, чувствуя, как злость смешалась с горечью внутри меня. Это просто несправедливо. Почему? Почему именно сейчас? — Мари… — тихо произнес Ян. Утешающе почти, — Мы просто не сможем построить ничего здорового. — А с другой ты сможешь? — усмехнулась я, и усмешка эта граничила с истерикой. Мне пришлось приложить силы, чтобы подняться на ватных ногах и выпрямиться, но это всё равно вышло довольно резко. — Не сможешь, потому что проблема, блять, в тебе, Ян. Это ты, — я злостно посмотрела на него сверху вниз, но его черты почти неразличимы были за толщей воды на моих зрачках. — Ты здесь больной. Он поднялся почти сразу же, поравнявшись со мной, а я мысленно возненавидела себя за то, какой дурой была. За слёзы и дрожь в руках. Просто возненавидела всё это. Потому что Ян не заслуживал ни одной из этих эмоций. — Да, я больной, но ты всё равно хочешь быть со мной, и это проблема, — процедил Ян, нахмурившись. — Чего? Что ты вообще несёшь? — нервно усмехнувшись, спросила я, а затем выдала с куда большей злостью: — Наберись смелости признаться в том, что больше не любишь меня, а не выдумывай всякий бред. Соколовский сунул руки в карманы льняных брюк и просто смотрел на меня, плачущую перед ним. Наверное, он мечтал об этом когда-то. Разрушить меня ещё и вот так. Унизительно. — Я люблю тебя, — хрипло сказал Ян. — Но это не значит, что мы должны продолжать разрушать жизни друг друга. Мы можем попробовать по-другому. Я молчала. У меня не хватало сил даже спросить, что именно Ян имел в виду. Воздух вокруг нас действительно сгустился и стал ощущаться прохладнее, чем на протяжении всего времени, что я провела в Дубае. Будто с моря наконец повеяло лёгким ветром. Соколовский прикрыл глаза на пару секунд, собираясь с мыслями. — Мы можем… можем взять передышку, — попросил он, — Я пойду к мозгоправу, постараюсь поменяться, но и ты…реши, чего хочешь вообще. И с кем. — Ты только что предложил мне расстаться окончательно, — процедила я. — Да. И если судьба, мы сойдёмся снова, просто уже иначе, — пояснил Соколовский, всё еще глядя на меня с ожиданием. Я покачала головой. Уголки губ дрогнули, но едва ли это походило на улыбку. Ян был из тех, кто никогда бы не положился на судьбу – точно не положился бы. И почему-то всегда в моей жизни было так, что если говорят подобные слова, люди уже никогда не сходятся. Это правило. Выверенная закономерность. — А если не судьба? — тихо сказала я и поджала губы, твёрдо глядя ему в глаза. Соколовский не отвёл взгляда. Он стоял напротив, такой же закрытый, как и всегда, но я видела, как дёрнулся желвак на его скуле. Ветер с моря наконец-то стал ощутимее. Он трепал его тёмные волосы, бросал в лицо песок, но Ян даже не моргнул. — Тогда значит, не судьба, — ответил он ровно. Наверное, даже чересчур ровно для человека, который только что признавался мне в любви. Я усмехнулась, чувствуя, как слёзы всё-таки скатились по щекам. Вкус соли на губах то ли от них, то ли от морского воздуха. Я перестала их вытирать. Внутри меня всё еще билась та часть, которая хотела задать ему вопрос «почему?» ещё раз десять, наверное. Потому что этот вопрос звучал слишком громко в моей голове. Я не могла понять, почему именно сейчас. Почему? Я так много времени провела в охлаждённых кондиционером апартаментах, ожидая какой-то весточки. И именно сейчас, когда он приехал, я как никогда раньше желала той самой белой полосы. Счастливой, беззаботной, полной любви и поцелуев по утрам. Я изголодалась по теплу, по нему, по спокойствию в своей душе. Буквально. И мне казалось, будто эта синица уже почти была в моих руках. Я прикрыла глаза на пару секунд, чувствуя, как слёзы стекают по щекам. Шмыгнула носом. Плакала почти беззвучно, сложив руки на груди. Все что мне осталось – тупые, дарящие очевидно лживую надежду, отмазки. Обида душила меня с непониманием почему я вообще заслужила в своей жизни что-то подобное. — Я же говорила тебе, Ян, — произнесла я, прикладывая усилие, чтобы унять дрожь в голосе. — Говорила тебе, что как только ты окончательно сломаешь меня…это закончится. Все закончится. — Я не ломаю тебя, — сказал Ян громко, прижимая руку к своей груди. — Сейчас я тебя не ломаю. Я желаю тебе счастья. Я не хочу, чтобы вся твоя жизнь держалась на моём контроле. Я запрокинула голову, вглядываясь в засвеченное ночное небо. Ненадолго. Будто бы слёзы могли затечь обратно. И это помогало, на самом деле, но только в том, чтобы взять себя в руки немного. — Я тоже, — тихо сказала я, снова взглянув на него. Даже хрипло немного. — Я тоже, но… — я улыбнулась дрожащими губами. — Тогда почему мне так больно сейчас? Больнее, чем тебе. Тебе так легко удавалось не контактировать со мной в последнее время. Жить, не зная, как я и что. Не принимать звонки, когда я звоню… Скажи честно, ты хотя бы раз метался, размышляя о том, чтобы всё-таки ответить? Его лицо смягчилось. Ян сделал шаг ко мне, делая расстояние между нами более личным, но всё еще достаточным для того, чтобы соблюсти границы. Я никогда в жизни бы не поверила, что буду вот так красиво расставаться с человеком. Глядя друг другу в глаза, на берегу Персидского залива и при редкой россыпи звёзд над нашими головами. Всё это ощущалось как красивая, но пустая картинка из интернета. — Мари, — тихо шепнул Ян, и в его голосе, взгляде, во всём нём впервые за вечер проступила эта человеческая потерянность. Грусть, горечь, нежность, но всё это больше не имело никакого значения. Соколовский поджал губы на пару секунд, прикидывая внутри себя, что ответить мне, — Конечно… метался. Я думал о тебе утром, днём, вечером, не спал нормально, но то состояние, в котором я был… Ты бы выдержала, но это не то, чего я для тебя хотел. Я приехал, когда почувствовал, что готов. — Готов к чему? — язвительно уточнила я, хотя эта язвительность в смеси с опухшими от слёз глазами наверняка выглядела жалко, — К расставанию? — Ты просишь честности, — произнес Ян, всё еще держа руки в карманах. Сделал очередной шаг вперед, остановившись так, чтобы наши тела оказались в сантиметрах двадцати друг от друга. — Я летел сюда, пиздец как надеясь на чудо. Что мы увидим друг друга, и всё как-нибудь само разрулится. Мы помиримся, — он усмехнулся нервно. — Будем счастливы. Но чудес не бывает. Зря ты мне рассказала про своего друга. — Ты серьезно сейчас? Просто из-за общения? — возмущённо переспросила я. — Нет, но это стало отправной точкой прошлым вечером, — пояснил он. — Я всю ночь не спал практически, думал и пришёл к выводу, что в этот раз просто начать сначала не выйдет. Мы не сможем ничего построить, если не вылечим голову. — Так лечи, а я тут при чём? Почему-то болезненность происходящего то ли мешалась, то ли сменялась раздражением. Я растёрла остатки слёз по своим щекам. — При том, — Ян сделал паузу, и в его голосе прорезалась та самая хриплота, которую я слышала только в самые уязвимые его моменты, — При том, что пока ты рядом – я не могу думать ни о чём, кроме тебя. Ни о каких изменениях не может быть и речи. Я буду контролировать тебя и себя одновременно, а после твоего общения контроль только усилится, — он замолчал, сжав челюсть так сильно, что желваки заходили ходуном, но продолжил уже спокойнее, на выдохе, — Мне нужно научиться быть нормальным без тебя. Чтобы потом быть нормальным с тобой. Я глубоко выдохнула, проводя ладонью по макушке. Оглядываясь по сторонам, будто пытаясь найти вокруг потайную дверь или люк, через которые можно было бы пробраться к реальности из этого дерьмового сна. Наверное, мне тоже стоило бы пойти к психологу, потому что нервы за все эти годы стали ни к чёрту. — И тебе бы тоже обратиться за помощью к хорошему специалисту, — он небрежно указал пальцем в мою сторону и сказал это так, будто умел читать мысли, — Далеко не факт, что твоя любовь на самом деле… любовь. А не стокгольмский синдром или типа того. Я поморщилась невольно, потому что этот термин вызывал во мне какую-то тошнотворную муть. Я любила правду, если та не касалась меня. Признавать, что чувства внутри меня могут быть просто последствием травмированной психики, ощущалось почему-то мерзко. Проигрышно. Как будто это в очередной раз не тот выбор, который я сделала сама. — Давай мы оба постараемся, проверим, насколько наши чувства здоровы вообще, — с надеждой в голосе сказал Ян. — Будет хуёво прожить жизнь друг с другом, держась тупо на больной зависимости. Я посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Ветер уже окончательно растрепал мои волосы, и я даже не пыталась их поправить. Не было сил на этот привычный жест. — Ты прав, — сказала я тихо, и эти слова дались мне так, будто я вытаскивала их из собственного горла пинцетом, — И какой план? Если тут был вообще какой-либо план. — Просто… просто разойдёмся, — хрипло ответил Ян. Складывалось ощущение, что после моего принятия говорить ему стало сложнее. Соколовский отвёл взгляд в сторону, собираясь с мыслями, прежде чем снова взглянуть на меня. — Попытаемся прийти в себя, наладить свою жизнь. И если… — он осекся на слове «судьба», видимо не желая повторять это снова, — Если суждено… Бля. Не знаю, Мари, что потом. Как Бог даст. Я коротко кивнула, поджимая губы. Интересно, было ли ему на самом деле больно? Тяжело ли далось такое решение? Соколовский действительно выглядел как человек, которому всё равно. Последние пару месяцев складывалось именно такое ощущение. — Ты можешь остаться здесь, а я… — Нет, — холодно перебила я. — Мы придём домой, я соберу вещи и поеду в аэропорт. Улечу первым рейсом. Не знаю, правда, куда, но…чувствую, что домой я пока не хочу. Соколовский замер на пару секунд, молча глядя на меня, обдумывая, прежде чем одобрительно кивнуть. И я всё равно видела в его глазах тень сомнения. — Хорошо, — согласился Ян. — Главное, будь осторожна. Я кивнула. Ян подошёл ещё ближе, но я не отреагировала по сути. Ни один мускул в лице не дрогнул. Всё это ощущалось как опустошение до тех пор, пока его пальцы не коснулись моей щеки. Наши взгляды встретились. Соколовский заправил прядь волос мне за ухо, погладил по щеке ладонью. Медленно, всматриваясь в черты лица так, будто пытался запомнить их. Будто уже понимал, что никакой судьбы нет. Мы уже не встретимся. — Можно, я тебя поцелую? Я смотрела на него несколько секунд. Может, пять, может, десять. Время растянулось, как расплавленный на жаре пластик, и я вдруг подумала, что запомню этот момент навсегда. Не потому, что он был особенным. А потому, что он был последним. — Нет, — сказала я тихо, пытаясь не показать, как много усилий на это потребовалось. Его рука замерла на моей щеке. Пальцы дрогнули, но он не убрал их. — Нет? — переспросил Ян, и в его голосе проскользнуло что-то живое. Удивление. Или даже растерянность. Я отрицательно покачала головой, поджав губы, и сделала шаг назад. — Нет.

***

Лифт спускал нас вниз с той же надоедливой медлительностью, что и всегда, но сейчас каждая секунда между этажами отдавалась в висках. Ян стоял чуть позади, и я чувствовала его взгляд на своём затылке – горячий, тяжёлый, почти осязаемый. Мы шли до отеля молча, и тишина не покидала стены апартаментов, пока я собирала вещи. Чего уж говорить. Ян вызвался меня проводить тоже молча. Просто обулся и обхватил пальцами ручку чемодана. Внизу у выхода из отеля, нас обдало влажным ночным воздухом. Такси ещё не приехало. Мы стояли на тротуаре в паре метров друг от друга, и это расстояние казалось километровым. Почему-то именно в такие моменты время растягивается, как мятная жвачка. Каждая часть меня как никогда раньше желала его прикосновений. Кожа горела, и мне действительно хотелось бы свалить всё это на жару или духоту, но по факту я упиралась взглядом в его спину, пока Ян выглядывал заказанную машину, и пыталась задушить в себе желание прижаться к нему. Это попытка по своей силе почти приравнивалась к желанию задушить его за это чертово равнодушие. Ян помог загрузить чемодан в багажник, когда такси наконец подъехало. Открыл заднюю дверь, как я думала, по привычке, но, сделав шаг, уже готовясь сесть внутрь, я почувствовала, как его пальцы сомкнулись на моём запястье, и замерла. Соколовский не тянул. Не разворачивал. Просто держал меня за руку, давая фору в секунд десять, чтобы вырваться, но я не находила в себе сил. А затем медленно поднёс мою руку к своим губам и поцеловал. Чуть выше ладони, туда, где под тонкой кожей бился пульс. Горячими, сухими губами. Долго. Так, словно пытался вдохнуть меня в себя через эту маленькую точку соприкосновения. И я смотрела на его поцелуй, чувствуя, как внутри меня перехватывает дыхание. Всё равно сделал по-своему, но я, на самом деле, была не против. Больше того, мне это было жизненно необходимо, кажется. — Будь осторожной. Прежде чем что-то делать, подумай сто раз, — тихо-тихо, так, чтобы только я его слышала, произнёс Ян, отпуская мою руку, но тут же кладя ладонь мне на макушку. Соколовский мягко провёл пальцами по моим волосам с такой нежностью, которая причиняла мне почему-то больше боли, чем ласки. — И береги себя, хорошо? Я неуверенно кивнула, пытаясь проглотить ком в горле. Ян мягко подтолкнул меня, вынуждая сесть в машину, и захлопнул дверь. Этот звук ощущался как выстрел. Машина почти моментально тронулась, а я просто коснулась пальцами участка кожи, где Ян оставил свой поцелуй. И он жёгся. Где-то на задворках разума теплилась мысль о том, что, возможно, ему не всё равно. Мысль и надежда на то, что Яну было так же больно сейчас, как и мне. Или хотя-бы вполовину.