Зарево

Я прислушивалась к мерному стуку колёс поезда о рельсы, глядя на тёмные поля за окном. Здесь уже пробивались редкие фонари, несмотря на то что до моей остановки оставалось ещё минут пятнадцать. И почему-то с каждой пройденной минутой волнение внутри меня нарастало всё больше и больше. Жизнь в Сочи ощущалась размеренно. Я отвоевала последнюю схватку с наступившей осенью, последний раз искупавшись в море в середине сентября. А через пару недель уже купила себе тёплую жилетку, несколько свитеров, джинсы, спортивные костюмы. Август, наполненный поеданием фруктов и ежедневными посещениями пляжа, остался только приятным воспоминанием в то время, как начали лить дожди. Но я всё равно не уезжала. Видеозвонки с психологом, многочасовые прогулки по набережной пешком для того, чтобы разогнать дофамин. Всё это имело смысл в том городе, где не было Соколовского. И несмотря на то что время летело молниеносно, прокручивая недели в месяцы, желанное исцеление так и не наступало. Мне так казалось, но мой психолог говорил, что прогресс есть. Я провела рукой по кожаной полке, на которой сидела. Пыль в вагоне мешалась с запахом пота, духов и лапши быстрого приготовления. Ваня должен был быть уже на платформе или, возможно, появится там с минуты на минуту, и это было ещё одним поводом волноваться, за исключением Яна Соколовского. Да. Я по-любому встречусь с Яном. На дне рождения Дианы или когда нагружу себя долгожданными приятными хлопотами по работе в клубе. Несмотря на то, что психотерапия действительно приносила свои плоды, я слишком остро ощущала сейчас, как Ян пробирается в мою черепную коробку с каждым пройденным километром. Будто дело, на самом деле, было в городе, а не в моих чувствах. Я выбрала Сочи, как самое благоприятное место для осени, и сейчас, когда я возвращалась домой, причина волнения была очевидна. Какое-то проклятье. Я задвинула дверь купе и посмотрела на себя в зеркало, распуская волосы из тугого хвостика, расчёсывая их. Насколько уместно было бы наряжаться после двух суток дороги? Я нанесла подушечкой пальца консилер под глаза, прихлопывая его, вбивая в серую кожу. Ещё одним поводом был Ваня. Само его желание встретить меня с поезда, предвкушение встречи на помутнённую недосыпом голову и страх выглядеть хуже, чем я есть, но, в конце концов, зависела ли моя ценность от того, как я выглядела? Я подкрасила ресницы тушью, решая, что на этом хватит. Поезд принялся замедлять ход, едва ощутимо, но это означало, что придётся покачиваться в купе ещё минут пять, как минимум. За окном по ощущениям глубокая ночь, и я почему-то только сейчас подумала о том, что Ваня собрался встречать меня в полпятого утра. Хотя, в самом деле, я его не просила даже. Я снова села на полку и обвела взглядом купе, зацепившись за два чемодана, стоявших в проёме. Уже собранных. Решение вернуться возникло неожиданно и подкрепилось просьбой Дианы попасть на её день рождения в этом году. Я приобрела билеты так, чтобы успеть отдохнуть один день перед торжеством и купить себе платье, но мысль об этом уже изнуряла. Возможно, мне стоило поискать что-то в своём шкафу. Поезд качнулся сильнее. За окном поплыли огни — редкие фонари на полустанках, которые, в конце концов, появлялись всё чаще по ходу движения поезда. Плечи сжались, зашлись мелкой дрожью, как и мои зубы, и я до последнего вторила себе, что это от холода. Ян ни разу не написал мне за это время, и меня душило непонимание того, как можно после всего, что было, зайтись таким равнодушием? Разлюбить в один день, попрощаться и просто жить дальше. Моё воображение было либо паршивым, либо слишком честным художником, потому что без конца писало картинки в голове. На них Соколовский по вечерам смакует виски с Васей, отпускает шуточки с Аминой и Дианой, а затем, пребывая в наилучшем расположении духа, садится за руль и едет к девушке. Нежной, чуткой, покладистой. Соколовский ведь любит таких. Тех, которые будут стоять перед ним на коленях, глядя невинными глазками снизу вверх. Типа они ни разу не сосали член и сейчас неумело сделают это впервые. Ян костьми бы лёг за что-то подобное, слепо веря в то, что действительно впервые. Упивался бы беспрекословным подчинением и обожанием. Мне казалось так. И я нервно усмехнулась собственным мыслям. Поезд замедлился. Платформа за окном освещалась искусственным белым светом, выдавая лица встречающих. Наверное, мне было не так паршиво от мысли, что меня тоже кто-то ждал. Среди всех этих размытых силуэтов по-любому где-то стоял Ваня. Я знала наверняка, потому что минут сорок назад получила смс о том, что он выехал. И это всё ещё ощущалось странно. В голову врезались слова Дианы о том, что все эти разговоры про общение из скуки — брехня. Она сказала как-то, что понимает те сцены ревности от Яна. Разговоры с утра до ночи, бесконечные подколы и шутки. Диана ставила на то, что мы с Ваней переспим почти сразу же, как увидимся, но моё тело отторгало эту мысль. Даже несмотря на то что Ваня ехал встречать меня с поезда посреди ночи, я до последнего внушала себе мысль, что это желание тоже порождалось скукой. Я обхватила ручки чемоданов обеими руками, постепенно двигаясь к выходу по узкому коридору, когда поезд приготовился вот-вот остановиться. Меня тряхнуло пару раз перед тем, как движение замерло, и я поглубже вдохнула спертого пыльного воздуха, прежде чем проводница открыла дверь вагона. Перрон, на удивление, в это время не был пустым, но всё ещё был достаточно тёмным для того, чтобы я быстро нашла лицо, которое видела лишь на экране своего смартфона последние полгода. Чемоданы оказались на платформе, прежде чем я успела осознать, что их вынули из моих рук. Рука почти сразу же нашла холодные твёрдые пальцы, когда Ваня помог мне спуститься вниз. Я толком не видела его лица сверху, потому что оно было скрыто капюшоном, но он меня узнал сразу же. Стоял ближе всех. От этого перехватывало дыхание. Под чёрной тканью толстовки виднелись редкие локоны волнистых волос и горящие карие глаза. Пьяные почти, налакавшиеся адреналина, как будто эта встреча в Ване вызывала волнения не меньше, чем у меня. — Привет, — произнесла я и сжалась мысленно от того, как хрипло прозвучал мой голос. Он просел после практически бессонной ночи в поезде. Я правда спала урывками. — Привет, — ответил Ваня так же хрипло, с приподнятым уголком губ. Он обхватил мои плечи одной рукой, прижимая к себе невесомо почти. Мягко. Так, будто прикидывал в своей голове, стоило ли вообще обнимать меня. Я обвила рукой его талию, невольно уткнувшись холодным носом в тёплую шею, и в этих касаниях, на самом деле, не было ничего романтичного. Тупо волнение, завязанное на выработке каких-то гормонов, и странная, почти детская радость. От Вани пахло дорогим одеколоном. Очень дорогим, по ощущениям. Композицией, мечущейся между запахом книжного переплёта, дерева и кожи. Чем-то нишевым. Мы простояли в обнимку около минуты, прежде чем оттолкнуться синхронно. — Ты, судя по всему, прогноз погоды не смотрела, да? — послышался протяжной смешок Вани. Он окинул меня взглядом с головы до ног, хотя одет был почти аналогично. Разница была в том, что верхняя одежда Вани, скорее всего, осталась в машине, а моя пряталась где-то на дне чемодана, под грудой вещей. Я устало выдохнула, закатывая глаза, а Ваня обхватил обеими руками ручки моих чемоданов и покатил их с характерным звуком стучащих о платформу колёсиков. И я тоже шла следом. Мы протискивались через толпы людей, которые либо спешили встретить кого-то, либо успеть на свой рейс. Мой взгляд сопровождал его широкую спину до выхода с вокзала и до тех пор, пока он не остановился у серой Audi. По цвету в тон мокрого асфальта, и это было особенно иронично, потому что в воздухе до сих пор пахло дождём. Он будто закончился минут сорок назад или около того. Ваня открыл багажник, метнув в меня очередной взгляд и с трудом сдержал улыбку. Мы вообще оба улыбались как-то по-дурацки, будто гранича с желанием рассмеяться. Все происходящее ощущалось очень волнительно. — Садись, — бросил он, открывая мне дверь. Я скользнула внутрь, навстречу теплу, которое уже начало оседать в салоне. Здесь пахло кожей и его одеколоном. Ваня обошёл машину спереди и бесшумно опустился за руль. — Спасибо, что встретил, — сказала я, улыбнувшись, всё ещё чувствуя неловкость. — Я, если честно, удивлена. И мне…приятно. — Удивлена тому, что я встретил тебя? — уточнил он, глядя на дорогу. — Ну да, — задумавшись, ответила я. — Это неожиданно, учитывая, что мы общаемся из-за скуки. Я усмехнулась, сделав акцент на последнем слове, и Ваня усмехнулся тоже. Мы слишком часто говорили об этом, обозначая границы. Чтобы, не дай бог, никто не придумал себе что-то лишнее. Я пристегнула ремень безопасности, осматривая фиолетовую подсветку салона. Мне нравилась эта машина, и она Ване определённо шла. — Я из любопытства, — пояснил Ваня, сдерживая смешок. — Мне очень не терпелось увидеть тебя вживую. Оценить. — И как? — хмыкнув, спросила я. — Оценил? Ваня подумал несколько секунд, но по факту наша мимика говорила чуть больше. Он бросил взгляд в зеркало заднего вида, прикусив нижнюю губу, а затем снова вернул его на дорогу. — Пойдёт пока, — кинул он, выезжая с парковки. — Спроси через час ещё раз. Я рассмеялась, плотно сжав губы. Эта черта у меня как-то перенялась от Вани за время нашего общения. У него смех был такой… спокойный и хриплый. Дорогой. — Да уж, Ваня, — процедила я, недовольно покачав головой, хотя на самом деле понимала, что это шутка. Ваня буквально состоял из сарказма, колких фраз и цинизма, но всё ещё оставался тем, с кем хочется говорить. Как будто за всей этой мишурой скрывалось обычное, человеческое нутро. Уязвимое, может быть, даже. Но манящее, как раз, фактом своей недоступности. — Хочешь выпить кофе или позавтракать? — спросил Ваня, хотя, на самом деле, я видела по его лицу, что он, как и я, настроен был только поспать. Но встреча бодрила. Эндорфины и кортизол мешались внутри, оставляя странное, почти пьянящее послевкусие. Оно не давало глазам закрываться — держало их открытыми, будто боялось упустить момент. Я готова была поклясться, что голова ходуном ходила от его запаха. От того, что он был рядом. Что я не одна. Вряд ли Ваня чувствовал то же самое. Он не был в изоляции месяцами. У него были друзья рядом. А я только сейчас почувствовала, что моя жизнь наконец-то движется. — Если честно, я бы сходила в душ сейчас и проспала бы ещё часов пять, — призналась я, скрещивая руки на груди. Устраиваясь удобнее в кресле, как будто собиралась перейти сразу ко второму пункту своего плана. — Но провела бы с тобой время попозже. — Тогда я отвезу тебя домой и тоже поеду отсыпаться, — в довесок к своим словам Ваня зевнул, всё ещё не отвлекаясь от дороги. — А вечером мы можем выпить вместе кофе, если захочешь. Я коротко кивнула, мысленно прикидывая, что на вечер у меня планов особо нет. Да, наверное, это было правильным. Какая-то часть меня хотела приехать в клуб, увидеть девочек и, может быть, Васю, но мысль об этом подкреплялась неосязаемым, подсознательным волнением. Это всегда был Ян. Он находился где-то рядом, в пространстве клуба или людей, которых я хотела увидеть. Мозг по привычному паттерну выстраивал ход мыслей согласно нашей первой с ним встрече, которая должна будет случиться. Рисовал взгляды, неумелые или нарочито уверенные слова, но я слишком долго занималась всей этой брехнёй для того, чтобы вовремя тормозить его. У Соколовского уже давно текла своя жизнь, а я планировала устроить свою. Заполнить чем-то, что не откидывало бы меня в состояние, из которого я выбиралась несколько месяцев. Ян того не стоил. — Мы можем сходить в кино, — предложила я, вспомнив о новинках, которые вышли за последние пару месяцев. — Нет, — ответ Вани прозвучал твёрдо, но лёгкая полуулыбка скрасила это. Я повернула голову в его сторону, наблюдая за процессом мышления на его лице. Несмотря на усталость под глазами, зрачки всё ещё выглядели так, будто Ваня принял стимуляторы или пробежал спринт. Довольно бодро. И волнующе. — Слишком скучно. К тому же это какое-то чересчур клишированное место для свиданий. Мы бы могли пойти туда без задней мысли, если бы у меня были крашеные ногти и манерный голос. Ну типа, если бы я был геем. — Боишься, я сочту это за свидание? Или кто-то решит, что мы пара? — фыркнув, спросила я, а затем, ощутив укол раздражения, добавила, — Брось, я ставлю на то, что ты просто не наговорился со мной за последние полгода и хочешь поговорить ещё. А кино будет мешать. Да? Я вздёрнула подбородок, а Ваня мягко усмехнулся, кинув в мою сторону мимолётный взгляд, прежде чем снова вернуть его на дорогу. Это происходило слишком часто. Острые углы, которые приходилось сглаживать. Темы, которые мы оба обходили стороной. Но сейчас Ваня сидел в одной машине со мной, и вероятность того, что связь прервётся, казалась почти несуществующей. Он будто боялся дать ложную надежду на что-то большее, на отношения, на что угодно, кроме этой странной, ни к чему не обязывающей близости. Но если смотреть объективно, я всё ещё не понимала, почему он звонит каждый день с таким подходом к общению. — Ну, допустим, — неожиданно произнёс Ваня, чуть крепче сжимая пальцами руль. Автомобиль сделал поворот, и я только сейчас обратила внимание на то, что мы находились на подъезде к центру города, а я до сих пор не сказала ему свой адрес. — Допустим, ты права. Но это не отменяет того факта, что кино — это тупо. Мы полгода говорили по телефону, чтобы теперь я сидел в темноте и смотрел в экран, а не на тебя? Его челюсть едва заметно дёрнулась. Ваня даже не посмотрел в мою сторону, принявшись тыкать пальцем в дисплей управления, и ему понадобилось всего пара движений, чтобы из встроенных колонок заиграла музыка. Это было похоже на современный немецкий рэп, судя по звучанию, и Ване правда такое шло. Особенно в сочетании с потрясающей акустикой дорогой машины. — Я так и знала, что ты просто хотел смотреть на меня, — сообразила я через минуту. Ваня усмехнулся, но промолчал. Он периодически давал мне фору или ведущее положение в наших разговорах. Ваня молча протянул мне телефон с открытым на нём приложением навигатора и попросил вбить свой адрес. — Так что… твои проблемы уже решились? —аккуратно спросил он. — Ну, те, из-за которых ты тусовалась в Дубае и Сочи. Мы остановились на светофоре. Я вбила адрес в навигатор, чувствуя, как его взгляд скользит по моему профилю. Отдала телефон обратно, и наши пальцы соприкоснулись. На пару секунд дольше, чем следовало. На удивление, внутреннее спокойствие не пошатнулось. Я упёрлась взглядом в фасад высокого старого здания справа от меня. Ваня уже задавал подобные вопросы, и я отнекивалась, обещая, что расскажу всё в жизни. — Так вот почему ты меня встретил, — улыбнулась я, взглянув на него. — Чтобы поскорее всё выпытать? — Нет. Но я бы хотел знать о твоей жизни немного больше, чем ты позволяешь, — заговорил Ваня довольно серьёзно. — Без обид, но ты довольно закрытая. Я не понимаю, как у нас находились темы для разговоров всё это время. — Да, я тоже, — хмыкнув, произнесла я, но почти сразу добавила, глядя на него с лёгкой полуулыбкой, — Учитывая, что ты не делишься со мной проблемами с твоим отцом ровно так же, как и я не делюсь никакими своими. Он смерил меня задумчивым взглядом, прежде чем нажать на педаль. Машина тронулась сразу же, как только загорелся зелёный цвет. В городе было не так темно — нарастающее движение машин и россыпи уличных фонарей разгоняли тьму, но о рассвете не шло и речи. Я даже успела отвыкнуть от того, что здесь светает гораздо позже, особенно осенью или зимой. В Сочи небо начинало сереть уже к пяти, а здесь, казалось, ночь ещё даже не думала сдаваться. Ваня переключил передачу, и машина мягко ускорилась, вжимая меня в кресло. Огни из подсветок зданий и уличных фонарей задвигались быстрее, постепенно превращаясь в полосы света. Движок зарычал красиво, но этот понт со скоростью выглядел как дешёвка, в самом деле. Ване либо не понравился мой ответ, либо он хотел добавить что-то ещё. — Я не говорю, потому что это будет выглядеть как нытьё, а нытьё мужчинам не идёт, — пояснил раздражённо Ваня, но его лицо всё ещё выглядело расслабленным, так, будто ускорился он не из злости. — Мне кажется, что вполне достаточно того, что я периодически бываю не в духе. — В таком случае мы оба не готовы быть искренними друг с другом и вряд ли кто-то решится закончить это первым, — парировала я, закидывая ногу на ногу аккуратно так, чтобы не испачкать бардачок подошвой моих кроссовок. Хотя это было глупым, на самом деле. Только моральный урод станет давить на слабые точки даже во время самой крупной ссоры. Но мы, судя по всему, оба боялись, что окажемся ими. Уродами. И откуда вообще пошло это желание скрывать уязвимость? С опытом, возрастом? Когда становишься старше, неосознанно начинаешь меньше трепаться о себе. И со снисхождением смотришь на того, кто поступает иначе, считая его либо глупым, либо ещё не вкусившим жизнь. — Отец типа дохуя требует от меня, — внезапно произнёс Ваня, и я даже не вникла сначала, потому что тишина между нами длилась достаточно долго. Мы успели проехать ещё один светофор, прежде чем он начал этот разговор. — А я не оправдываю его ожиданий раз за разом, — он уловил мой вопросительный взгляд и продолжил, — Меня отчислили из Гарварда с юридического, но я вообще никогда не хотел учиться там. Он рассчитывал на то, что я стану адвокатом и буду жить в Европе, но я никогда этого не хотел. — Прости, Ваня, но я бы задала тебе жуткую трёпку за отчисление из Гарварда, — произнесла я быстрее, чем подумала, а затем, прикоснувшись кончиками пальцев к своим губам, выдавила из себя ещё одно, — Прости. — Тебе кажется так, но ты не жила в моей семье, — спокойно проговорил Ваня так, будто пояснял подобное уже сотни раз прежде, — Ни одного доброго или тёплого слова. Верховая езда, потому что это «статусно», языки и прочая лабуда для пацана, который хотел просто сходить с паханом на футбол. Я бы был более сговорчивым, если бы он хоть раз меня похвалил, но… — Ваня саркастично усмехнулся, вальяжно цокнув языком. — Но нет. Список требований и того, что я должен, с годами только рос, пока не дошло до женитьбы на девчонке, которую я едва ли знал. Тёплый свет уличных фонарей, пролетающих за окном, сейчас особенно контрастировал с эмоциональным холодом в пространстве салона. Я нервно прочистила горло, но Ваня давал время скорее себе, чем мне, для обдумывания. — Он лишил меня машины, дома и денег за отказ, но я к тому времени уже привык. Это был рычаг давления лет с семнадцати, потому что просто отпиздить меня больше не получалось, — едко хмыкнув, добавил он. Я судорожно вдохнула, пытаясь представить себе это всё. Заставить разум посмотреть правде в глаза и дорисовать картинки того, как могли бы наказывать мальчишку, не соответствующего родительским ожиданиям. Я могла представить, насколько это может быть жестоко, учитывая, что подобные случаи в семьях на каждом шагу. — Тебя били? — глухо спросила я. Ваня фыркнул насмешливо, саркастично почти. И ещё немного прибавил газу, когда понял, что дорога впереди была абсолютно пустой. — Очень умело, Мария. Так, чтобы даже следов не осталось. А ещё постоянно сравнивали с братом, который спал и видел, как побольше выслужиться, — кинул Ваня презрительно. — Помимо этого, все мои попытки что-то попробовать, изучить или открыть обламывались словами о том, что мне это не нужно или о том, что у меня ничего не выйдет, потому что я недостаточно способный, — его голос сочился злой насмешкой, будто Ваня сейчас был тем, про кого больше нельзя так сказать. Потому что он способный. Не такой плохой, каким его выставляли всю жизнь. Я видела подтверждение своим догадкам по горящим злостью глазам. — Либо я выбираю то, что предлагает отец, либо, по его мнению, гнию всю оставшуюся жизнь в качестве неудачного проекта. А ещё борьба за власть, постоянная делёжка недвижимости между родственниками и соревнования по подлизыванию жопы отца. Это всё смахивает на фильмы или сериалы про всякие династии, но ты очень удивишься, если узнаешь, насколько правдиво всё то, что показывают в таких фильмах. Я знаю, какой должна быть семья, и такой я не хочу. Мне казалось, будто я действительно понимала, как много пришлось Ване натерпеться от брата и отца, судя по рассказам, хоть и огромная часть из них так и осталась за закрытыми дверями какого-нибудь особняка. Горечи после разговоров, стиснутые от злости и унижения зубы. Я нервно прочистила горло, давая себе время на то, чтобы подобрать слова. — А как… Как ты сейчас чувствуешь себя? Я имею в виду, смог ли ты абстрагироваться от этого и… — И стать финансово независимым, — перебил Ваня, глядя на дорогу перед собой острым взглядом. — Да. Никто больше не сможет манипулировать мной машиной или домом, потому что я сам на них заработал. Они могут преспокойно лобызаться в своём идеальном мире, и мне нахуй не нужно их общество. Я молчала, переваривая услышанное. Наверняка, он кучу раз в своей жизни наталкивался на непонимание от людей, которые считали, что на его месте поступили бы умнее. Мне кажется, каждый, кто был знаком с Ваней, полагал, что воспользовался бы возможностями и подстроился бы под папу, чтобы хорошо жить, но в Ване в данный момент проглядывался ребёнок, который просто хотел быть безусловно любимым своими родителями. Изголодавшийся по теплу и заботе. Может, его отец и любил его, но явно не так, как это нужно было Ване. В конце концов, оставалась ещё тысяча неизвестных мне причин, по которым он принял решение разорвать отношения с собственной семьёй. И судя по всему, насилие — одна из них. — Мне жаль, что ты прошёл через это, — произнесла я, реально пытаясь в очередной раз осмыслить услышанное, понять его. — Судя по всему, обстановка в твоей семье никогда не была… здоровой. Ваня цокнул языком, скептически нахмурив брови, — Здоровой? Она была гнилой. Самая продажная, испорченная всеми благами мира обстановка. Там любовь измеряется куском земли, — он чуть успокоился, глянув в мою сторону с полуулыбкой, — Очень плохо, если приходится иметь родственников, с которыми приходится по-волчьи выть, а там иначе нельзя было. Я окинула взглядом кожаный салон, пропахший дорогим древесным одеколоном и наполненный современной музыкой на немецком. Мне казалось, во всём этом прослеживалось что-то от его деспотичной семьи. Безупречный вкус, например. — Я уверена, что ты ещё не раз утрёшь им нос, — слабо улыбнувшись, произнесла я, глядя на Ваню. — Достижениями, к которым придёшь сам. Ваня в ответ только усмехнулся. Наверное, даже его излюбленные толстовки и всякие спортивные шмотки, музыка про уличный стиль и напускное равнодушие, переплетённое с отсутствием какого-либо желания впечатлять других — всё это было бунтом против идеального Вани. Очевидно, белые отутюженные рубашки и диплом Гарварда были бы ему не к лицу. — Твоя очередь, — протянул Ваня, скосив на меня внимательный взгляд с намеком. — Открыться. Я считаю, это равноценный обмен. Я прикусила нижнюю губу, прикидывая, с чего бы вообще начать. Нам до моего дома оставалось минут десять езды, и я только сейчас поймала себя на том, что не хотела расходиться так быстро. Как будто бы все эти личные темы имели место быть поздним вечером под конец прогулки или, может быть, под вино, но мне нужно было уложить свой рассказ в краткие сроки и при этом оставить немного времени на настоящее, где мы не обсуждаем прошлое. Просто на нас с Ваней. — Всё началось с того, что я поругалась с бандитом или… Я не знаю точно, но тот парень… — голос дрогнул, будто от растерянности. Я облизнула губы, прежде чем сказать, — Он очень плотно завязан с криминалом. И на следующий день он отжал мой клуб, — выпалила я. Буквально. Как я должна была это рассказать? Я просто не понимала. Ваня выжидающе молчал, давал время, и я чувствовала, будто свою историю он рассказывал куда более уверенно, чем я. Я нервно прочистила горло, пытаясь сократить всё, скрыть подробности и лишний раз не упоминать грязные сцены в своей голове, чтобы пересказать ему готовый вариант. Пальцы нервно затормошили рукава толстовки, и я вглядывалась в эти движения, чувствуя, что они меня успокаивают. Машина немного замедлила ход. — Я не буду вдаваться в подробности, но если ты слышал о том, как это было в девяностые, то та ситуация чем-то похожа на тот период в России. Рэкет и всё такое, — нервно усмехнулась я, а затем, глядя прямо перед собой, продолжила, стараясь не давать всему этому эмоциональную окраску. Так, будто рассказывала о криминальной сводке, прочитанной пару часов назад. — Мы стали соучредителями моего клуба, и мне пришлось спать с ним, чтобы не остаться без денег. Ради справедливости скажу, что он закрыл все мои кредиты и долги на тот момент, поэтому всё происходящее было отвратительным, конечно, но гораздо более сносным, чем когда он принуждал меня к… Я замолчала, чувствуя, как воздух в салоне становится плотнее. Слова застряли в горле, и я не могла заставить себя произнести их вслух. Во мне поднялась огромная волна стыда, которая тут же обесценивала всё рассказанное Ваней. Мне казалось, что моя история слишком личная. Гораздо хуже, чем его, хотя я не имела права судить, на самом деле. Но я ведь была достаточно сильной, чтобы сказать? Эти слова прокручивались в голове, как заевшая пластинка, так, будто озвучить что-то подобное было демонстрацией силы. Но я была готова поклясться, что уже пожалела о том, что решилась на этот разговор. — К сексу? — аккуратно уточнил Ваня обезличенным тоном. Будто бы не осуждал меня. Старался не осуждать. — Но я так понял… Вы же и так спали. — Да, но бывали случаи, когда всё это превращалось в наказание и… На самом деле, это всё очень сложно устроено, потому что он то унижал меня, — я нервно сглотнула, — То причинял боль, но при этом мог спасти мне жизнь, рискуя своей. И всё равно это не оправдание его жестокости, потому что мне приходилось сбегать, сталкиваться с насилием, быть с ним против своей воли и даже какое-то время по своей воле, — я поймала на себе непонимающий взгляд и заговорила решительнее, — Да, даже такое было, и мы вроде как были счастливы, но меня подставили, и я едва не умерла от рук его людей на его глазах. Возможно, это была игра моего травмированного сознания, но в какой-то момент рассказа я ощутила, что мне нужно оправдаться за произошедшее. Ваня всё ещё молчал, убавив музыку, но я уже довольно глубоко погрузилась в свои воспоминания. Тот самый счастливый период, когда мы с Яном были вместе, по сути остался маленькой сжатой папкой, которую моя психика хранила подобно золотым кольцам и браслетам, подаренным Соколовским, и грёбаной этой фотокарточкой, как единственным чем-то тёплым и приятным сердцу за последние пару лет. Потому что больше ничего не было. Хорошего. — Ты от него пряталась за границей? — задал вопрос Ваня, когда начал подозревать, что всё это так и не останется рассказанным до конца. Я только сейчас заметила, что мы уже подъехали к моему жилому комплексу, но Ваня вильнул, заворачивая на второй круг. Цена моего рассказа измерялась в топливе, и, наверное, мне было бы тяжелее говорить, если бы Ваня остановил машину и принялся слушать меня, смотреть с ожиданием и пытливым интересом. Клянусь, я бы тогда не проронила ни слова. — Нет, — я отрицательно помотала головой, продолжая дёргать пальцами рукав толстовки. — Он меня отправил туда, потому что я влипла в неприятности. Я же говорю, это всё очень сложно, учитывая, что он буквально сломал меня, но приложил действительно много усилий для того, чтобы исправить это. А в конце концов, — я посмотрела на профиль Вани. На плотно сжатые челюсти и серьёзный взгляд. Мои слова сбили с него всю спесь из напускной самоуверенности и легкой токсичности, с которыми он приехал, — Он бросил меня, когда я в него влюбилась, сказав, что всё происходящее с нами нездорово и ему нужно лечиться, — я пожала плечами и добавила, — Не знаю, почему он не задумался об этом раньше. Ваня всё ещё не делал выводы, а продолжал задавать уточняющие вопросы, свернув на другую, противоположную от моего дома, улицу. Складывалось впечатление, будто он уже принял решение в своей голове затянуть нашу встречу. Небо за окном окрашивалось в светло-синий, а машин вокруг стало, казалось, раза в два больше. Город просыпался. — Когда ты сказала о том, что тебя чуть не убили его люди на его глазах, — хрипло произнёс Ваня, — ты имела в виду… — Избиение, — ответила я и вдруг осознала, как приятно чувствовать, что хотя бы эта часть истории не вызывала во мне боли, страха или обиды. Ничего. Голос звучал вполне спокойно, возможно потому, что мой главный обидчик тоже был избит. То, с каким упованием Змей пытался как можно скорее исполнить приказ Соколовского, вгоняло меня в шок раньше. Жёсткость ради жёсткости. Это было немыслимо. — В итоге я отключилась и пролежала в больнице какое-то время. А потом сбежала. Тот парень… Ян. Он думал, что я хотела убить его вместе с сообщником. Всё выглядело именно так. — И после этого ты влюбилась в него? — спросил Ваня, и мне на мгновение показалось, будто пространство автомобиля начало сжиматься вокруг меня. Какой отвратительный вопрос, но ответ на этот вопрос грозился стать ещё более отвратительным. Ваня остановился возле круглосуточного ларька с хот-догами и кофе и, не дождавшись ответа на свой вопрос, задал следующий. — Хочешь есть? Я отрицательно качнула головой, чувствуя ком в горле. В салон повеяло свежей уличной прохладой, когда он открыл дверь автомобиля и вышел, чтобы сделать заказ. Я осталась сидеть на пассажирском сиденье, глядя на его силуэт. Ваня стоял у окна ларька минут пять, вообще не поворачиваясь ко мне, а затем, получив два картонных стаканчика с кофе и какой-то крафтовый пакет от продавца, вернулся. Я подтянулась к его сиденью, чтобы помочь открыть дверь. — Держи, — бросил он, суетливо вручая мне стаканчик кофе и пакет. — Там пончики, дома перекусишь, если захочешь. Я поблагодарила его, наблюдая за тем, как Ваня переключил передачу и машина принялась сдавать назад. Мы выехали с кармашка на дороге и проехали ещё пару минут, но Ваня всё ещё не поворачивал в сторону моего дома. — Я влюбилась в него через несколько месяцев, когда он начал что-то менять, — неожиданно для себя самой заговорила я, обхватив пальцами стаканчик с кофе. Аромат пончиков тянулся к носу из пакета на моих коленях. Почему-то после этого небольшого перерыва отвечать было легче. — После его помощи. К тому же у меня уже был опыт чего-то хорошего с ним, но, видишь… ничего не сложилось. Так бывает. — А сейчас ты любишь его? — настороженно спросил Ваня. Так, будто говорил о погоде, обыденно вообще. Но напряжение выдавали его пальцы, сжимающие руль. Слишком сосредоточенный серьёзный взгляд карих глаз. Я не была жертвой в полном понимании этого слова или архетипом мученицы, выбирающей страдание как способ существования, чтобы наверняка сказать, что люблю. Я просто хотела урвать свой кусок счастья с тем, кто в этот момент казался самым близким, хорошо знающим меня человеком. Сейчас же я слишком остро осознавала, что готова быть одной и черпать хорошее из всего, что было вокруг, не пытаясь угнаться за журавлём в небе. Мнимой надеждой, что в этот раз всё точно будет хорошо. Даже несмотря на то что я думала о нём. Ян приходил мне во снах, пытаясь вернуть, задаривая цветами, подкупая сладкими словами и поступками, но мой психолог объяснял, что психика просто обрабатывает удар по самооценке, который я ощутила, когда Ян меня бросил. Да, как оказалось, большинство снов не значило что-то особенное. Это просто работа психики. Восстановление эго. — Я думаю, что отпустила его, — произнесла я, немного поразмыслив. — У меня бывают всякие флэшбэки или триггерные ситуации, но я не страдаю и не скучаю. Просто обидно. Не знаю, Ваня, но вряд ли это любовь, да? — Не знаешь, что конкретно ты чувствуешь? — переспросил он с сомнением. — Я очень плохо знаю, как называется это чувство, но я точно уверена, что готова идти дальше, — я склонила голову набок, улыбнувшись краешком рта. — Так сойдёт? Ваня промолчал, выруливая наконец-то к моему дому, и я ощутила осадок от этого разговора. Как будто излишнее откровение разрушило отношения между нами. На самом деле, этот маленький страх открыться всегда будет жить внутри меня, но я нашла в себе силы успокоиться, решив, что как бы Ваня ни отреагировал в конце концов, я это переживу. Он остановился чётко у моего подъезда, и я ощутила, как грудная клетка стянулась позабывшейся мне тоской. Столько воды утекло, а я только сейчас оказалась достаточно готовой к тому, чтобы вернуться в квартиру, из которой сбегала уже кучу раз. — Он знает, что ты в городе? — внезапно спросил Ваня, заглушив машину, и повернул лицо в мою сторону, глядя на меня внимательно. Такой расспрос начинал, мягко говоря, напрягать, и, кажется, он увидел усталость на моём лице, поэтому пояснил почти сразу же, — Хочу понять масштаб произошедшего и последствия твоего возвращения для тебя. — Боишься впутаться в плохую историю? — усмехнувшись, спросила я. — Я не боюсь плохих историй, — цокнув языком, пояснил Ваня. — Но люблю быть готовым ко всему. Я поджала губы, глядя на него снизу вверх. Даже сидя, Ваня был выше меня. Без перебора, но я действительно макушкой была по его шею или около того. Всплеск гормонов отступил, освободив пространство для простого тёплого спокойствия. Оно разливалось по мышцам, как после бега или тренировки с весами. Встреча больше не вызывала волнения, потому что мне казалось, что все эти полгода мы с Ваней говорили не по телефону, а сидя друг перед другом, вживую, отмечая для себя серость кожи под глазами от недосыпа, нервоз в костяшках пальцев, сжимающих кожу руля или ткань толстовок. Как будто всё именно так и было. Всегда. — Не переживай, — я спокойно улыбнулась. — Если возникнут какие-то проблемы, я решу их так, что ты о них даже не узнаешь. В конце концов, — выдохнула я, облокотившись головой о подголовник сиденья, — если парни вроде него потеряли интерес, то это уже, как правило, необратимо, поэтому думаю, что неприятностей не возникнет. И я реально была в этом убеждена. В том, что Ян потерял интерес. Зачем и дальше пытаться сломать то, что уже сломано? Ваня усмехнулся и прикрыл глаза, качая головой. Так, будто мои слова действительно вызывали смех. Прошло секунд десять, прежде чем он поднял на меня серьёзный взгляд, который абсолютно не вязался с изогнутыми уголками его губ. — Я осознаю, что ты не понимаешь многого, но дело в том, что я бы хотел знать о твоих проблемах, если они будут, — процедил Ваня с уколом какой-то злости. — Без обид, Ваня, но последние полгода ты транслировал отсутствие у тебя желания обременять себя чем-либо, — подметив, сказала я. Ваня повернулся ко мне полубоком и точно так же, зеркально почти, облокотился щекой о холодную кожаную обивку своего сиденья. Мне всё ещё не верилось в реальность происходящего. Казалось, месяц назад я душу готова была отдать за то, чтобы вот так вот сидеть и смотреть на кого-то живого рядом. Говорить с ним. Несмотря на характер всего, что обсуждалось между нами, мы смотрели друг на друга с какой-то тёплой усталостью. — Какой смысл был обременять себя чем-либо, когда ты была за тысячи километров от меня? — хмыкнув, произнёс Ваня, показательно оглядев меня сверху вниз. Так, будто ему не терпелось получить реакцию на его слова. — Другое дело сейчас. И она оказалась смазанной. Моя реакция. Я всмотрелась в черты его лица, пытаясь понять, что не ошибаюсь в своих предположениях. И эти догадки почему-то ощущались двояко. Неопределённо очень. — Я поняла, — я отвела взгляд в сторону и отшутилась неловко, возвращая Ване его же слова. — Ты меня оценил на больше, чем «пойдёт», и вдруг понял, что готов себя обременить моими проблемами. Всё понятно, Ваня, — я снова взглянула на него, облизнув пересохшие губы и широко улыбнулась. — Я так и знала, что ты от меня в восторге с первой секунды, как увидел. Это было нечестно с моей стороны. Я несла полный бред, боясь услышать в его словах вполне прозрачный подтекст, и какая-то часть внутри меня всё ещё надеялась на то, что он шутит. Что мы продолжаем игру, которая велась на протяжении полугода. Он должен сказать что-то из разряда: «размечталась» или «не переоценивай себя», и мы бы свели это на юмор, но сейчас в глазах Вани не было и капли былого азарта. Тишина затягивалась серьёзностью в его карих. Ваня смотрел слишком изучающе для человека, который ничем не хотел себя обременять. Он буквально всем своим видом показывал, что хочет услышать что-то большее, чем очередная, напичканная иронией связка слов. Ваня плотно поджал губы и, повернувшись ко мне ещё больше, облокотился спиной о дверцу водительского сиденья. Тишина наполнялась напряжением, но я была не готова дать что-то большее. Тупо мялась под тяжёлым пристальным взглядом Вани. — Если бы ты знала, — начал он спокойным голосом. Холодным почти. — Как помято выглядишь сейчас. Слишком помято для того, чтобы выёживаться сейчас. Мне понадобилось секунд десять на осознание. Ваня усмехнулся на секунд пять раньше меня, успев при этом ущипнуть меня за кончик носа, разбавляя напряжение в воздухе. Оно растворилось буквально вместе с этим щелчком. — Расслабься, я просто издеваюсь, — вяло бросил он. Ваня открыл дверцу автомобиля и вышел на улицу. Я вышла следом. Ваня уже открыл багажник и с лёгкостью выудил оттуда два чемодана. Выдвинул ручки и бросил взгляд на крыльцо моего подъезда. Ступенек шесть. Всего шесть, чтобы подняться. — Я могу дотащить их до квартиры, — подметил он, покатив чемоданы к каменным ступенькам. Я пошла следом, поёжившись. Солнце уже выбралось из-за горизонта, но тяжёлые тучи заняли всё небесное полотно, приглушив его свет до серого, болезненного оттенка. Складывалось ощущение, что небо вот-вот разверзнется и дождь будет лить ещё несколько дней. Может, неделю даже. Я оглядела двор — он практически не изменился. Но фасад дома с облупившейся местами штукатуркой выглядел старше. Мой взгляд невольно наткнулся на чёрный «Порш», припаркованный прямо под моим окном, с въевшейся в кузов грязью. Мне казалось, будто я оставила его у Соколовского, когда ночевала в его доме. — У меня там ужасный бардак, — произнесла я, глядя на машину, и плечи буквально дрогнули от воспоминаний того, в каком состоянии и при каких обстоятельствах я оставила квартиру перед отлётом. — Лучше отдыхай, а вечером увидимся. Мы остановились у домофона друг напротив друга. Я смотрела на Ваню, но разум силком откидывал меня в то, что конкретно происходило в квартире в день вылета в Дубай. У меня дыхание перехватило от череды картинок того дня, когда мы были близки с Яном в последний раз. Хотелось дёрнуть головой, чтобы выкинуть образ лица Соколовского, отражающегося в зеркале, когда он двигался во мне сзади. Сжимал пальцами мои бёдра и хрипло дышал в шею, абсолютно наплевав на разбросанные вещи и осколки стекла вокруг. Требовал показать свою любовь стонами и желанием быть с ним. И я показывала. Оставлял метки на моей коже в виде укусов на плечах и засосов на моей шее. В виде потёртых красных коленок, которые не проходили ещё дня три. Я была готова поклясться, что эти метки до сих пор здесь. На моём теле. Внутри. В том, как моя кожа помнит его прикосновения. «Покажи, как тебе хорошо, Фея». Блять. Я не должна думать об этом. Блять. — Ты грузанулась так после нашего разговора? — усмехнувшись, спросил Ваня, мягко дёрнув кончик моих волос. Безболезненно почти. Я пару раз моргнула, сосредотачиваясь на реальности, даже несмотря на то что внутри меня всё ещё дрожал тот день. — Всё нормально, — выдохнув, произнесла я. — Просто устала с дороги. Мы попрощались. Я поблагодарила Ваню и зашла в подъезд, пропитанный чужими духами и холодом. Мне понадобилось минуты две для того, чтобы отдышаться, стоя прямо у тяжелой железной двери, прослушиваясь к остаточным пискам домофона, прежде чем заставить себя пройти дальше. Плевать. Ему действительно плевать, и эта мысль выводила меня из себя, царапала горло и грудную клетку, вытесняя все остатки здравого разума. Мне нужно было свалить в другую точку мира и жить в изоляции до конца своих дней, чтобы непрошенные воспоминания никогда больше не касались моей израненной психики. И всё равно это не помогло бы, потому что Соколовский посещал мои сны периодически. Впутывался в сознание. Как наваждение. Образами и ощущениями от касаний. И самое худшее заключалось в том, что я цеплялась за эти ощущения. Боялась забыть, какие его губы на вкус, пока Ян возможно жил свою лучшую жизнь. Я ненавидела его. Просто ненавидела.

***

POV Автор Ян закурил сигарету, сидя на заднем сиденье чёрного старого «Лэнд Крузера». Он хорошо помнил тачку старшего брата своего отчима и помнил тонировку, но сейчас через чистое прозрачное стекло было слишком отчётливо видно тёмный лес. Они ехали по трассе, кажется, и картинка за окном не менялась практически, но двигалась. — Эй, малой, не рано ещё курить? — Макар взглянул на него в зеркало заднего вида, на секунду всего, прежде чем вернул взгляд на дорогу. Непривычно лояльно для человека, который пиздил его даже за тройки в дневнике. Соколовский задержал взгляд на морщинках на его лбу. Они отражались в зеркале заднего вида. Засмотревшись, не заметил даже, как кучка пепла упала на его чёрные джинсы. Абсолютно новые. Бабушка урвала их на две свои пенсии у соседки. Ян принялся суетливо отряхивать с колен пепел, размазывая серость по чёрной ткани. — Да ладно, — раздался знакомый голос с пассажирского сиденья справа. Впереди Соколовского. Гриша обращался к Макару, судя по всему, но обернулся назад, глядя на Соколовского с расслабленной подъёбывающей улыбкой. — Это не самое худшее, что он делал, — уголки его рта поднялись ещё выше. Климов слегка наклонил голову вбок, продолжая всматриваться в лицо своего близкого друга. — Да, Ян? Ян нервно прочистил горло, пытаясь осознать происходящее. За окном всё ещё пролетали еле уловимые очертания деревьев. Они смазывались, затягивались чем-то напрягающе тёмным. Ночь, глубокая ночь. Наверное, в это время на пустой, освещаемой лишь светом от фар, несущейся по асфальту машиной трассе, лес за окном таким и должен быть. Пугающим немного. Соколовский перевёл взгляд на свою руку, но сигарета испарилась. В салоне должно было быть дымно, как минимум, но запахи стягивались во что-то сладко-гнилостное. Как от завядших роз в вазе или приторных духов. Маминых. В детстве этот шлейф казался более-менее, но сейчас вызывал только нехорошие ассоциации. Плохое предчувствие. — Да-а, Гриш, — Макар вдруг хохотнул, звук вышел лающим и сухим. Он крутанул руль, хотя дорога впереди была идеально прямой. Их качнуло. — Но с ним бороться бесполезно. Лупить только. Я его матери давно говорил, что с него толку не выйдет. Мысль о том, что Ян мог бы их обоих сравнять с землёй сейчас, успокаивала. Как небольшое напоминание, промелькнувшее незаметно почти. Но язык прилип к нёбу, когда Соколовский попытался ответить. Ненадолго. Он перевёл взгляд на абсолютно чистые колени, обтянутые джинсовой тканью. — А мне он казался крутым парнем, — вместе с голосом, раздавшимся справа, запах гнили в салоне усилился. Раскосые зелёные глаза с вертикальными, как у козы, зрачками лениво изучали Яна. Они были единственным ярким пятном на бледном, заострившемся лице Змея. Соколовский задержал взгляд на его виске, аккуратно стянутом хирургическими скрепками. Змей наклонил голову вбок, и Ян мысленно задал себе вопрос о том, почему все в этой машине смотрели на него именно так. С вызовом. — Я думал, босс семьи своих не бросает. Змей скосил свои жуткие глаза на Гришу, подмигнул ему, как старому знакомому, прежде чем снова уставился на Яна. В салоне повисла тяжёлая пауза, в которой было слышно только, как тикают чьи-то наручные часы, хотя ни у кого в машине часов не было. Соколовскому казалось так. — А окружение у него… — Макар усмехнулся нервно. Унизительно почти. И выплюнул с отвращением, — Такие же бестолочи. Всех пороть надо. Всех. Ян всматривался в ногти Змея. Почему-то они бросались в глаза, и Змей смотрел на них тоже. Пытаясь вычистить ногтями одной руки землю из-под ногтей другой, он спросил как бы невзначай, — Кстати, об окружении… Тёлка твоя, — он наконец взглянул на него и на своём лице изобразил что-то наподобие улыбки. — Она уже в курсе, что меня убила? Вопрос повис в воздухе, материализовавшись облачком ледяного пара. Гриша на переднем сиденье замер, превратившись в восковую фигуру. Стрелка спидометра на панели застыла на нуле, хотя лес за окном всё так же лениво уплывал назад. Ян почувствовал, как его сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Именно мысль о том, что Мария узнает последствия того боя, пугала больше всего. — Нет, — немного собравшись с мыслями, сухо бросил Ян. А затем глянул на Змея с вызовом. Довольно уверенно для того, кто смотрит на ожившего мертвеца. — И не узнает. — Правильно, — протянул Гриша сладко. — Её хрупкий мир просто не выдержит этого. Крови на своих руках. Все умолкли. Соколовский глядел на затылок Макара, отмечая для себя седые волоски, которых раньше не было. Ему казалось, что не было. Ян не помнил седых волос, когда по грудной клетке отчима растекалось багровое пятно, пропитывающее кровью клетчатую рубашку насквозь. Вернее, волосы – это последнее, на что он обращал внимание. — Куда мы едем? — бросил Ян, высматривая силуэты деревьев в окне так, будто мог опознать по ним знакомую местность. Но он не мог припомнить ни одной федеральной трассы, которая шла через такие тёмные заросли. Они по-любому были. Бесплатные дороги без уличных фонарей вдоль. Но он на них не попадал никогда. — Мы везём тебя на дело, — пояснил Гриша, снова взглянув в его сторону с водительского сиденья. Дружелюбно почти. Ян хотел спросить что-то ещё, но машина остановилась, несмотря на разлитое в прстранстве размеренное звучание двигателя. Лес за окном сменился белым уличным светом. Естественным. Как будто время уже близилось к обеду или типа того. Дверь машины открылась. Соколовский взглянул на тротуар под ногами из салона, затем перевёл взгляд на попутчиков, которые теперь смотрели на него в ожидании, поджав губы. Затем обернулся снова. Дверь из машины теперь вела к другой двери. Приоткрытой. Он видел сотни таких дверей в подъездах элитных или просто современных жилых комплексов. Стандартных. Соколовский выпрыгнул из машины, обхватывая пальцами ручку двери. Та поддалась легко, открывая проход в квартиру. Здесь не пахло гнилью. Только чёрным перцем и амброй. И ещё чем-то отдалённо, но Ян и не мог уловить чем. Он бросил взгляд на пол. Здесь, прямо у его ног, на межплиточном шве в прихожей засохло пару капель крови. — Долго ты, — бросила Мария расслабленно. Соколовский поднял взгляд. Прямо напротив прихожей, в кухне Мария стояла спиной к нему у тумбы, нарезая что-то. Плотно прикрыв дверь, Ян зашёл внутрь. Взгляд скользнул по силуэту, огибая оголённые плечи, бретельки белой майки. Стекая ниже к пояснице и задерживаясь на серых коротких домашних шортах. Это было почти безвольно. Вряд ли Ян мог оторвать взгляд от того, как они натягивались на её коже при каждом движении, если бы не звук лезвия, звякнувшего о мраморную столешницу. Мария отложила нож и повернулась к нему лицом. Со спокойной улыбкой, влияющей на него гипнотически почти. Это было что-то типа выброса эндорфинов, ощущение счастья, когда Мария улыбалась так. Спокойно. — Проголодался? — спросила она. Мария подошла к духовке и, наклонившись, открыла дверцу. Оттуда повалил дым, но на противне, который она вытащила, стейки выглядели весьма сносно. По крайней мере, издалека. Она поставила их на обеденный стол и вернулась к нарезке овощей. — Ты эти стейки в духовке приготовила? — с сомнением произнёс Ян. И, указав пальцем на мясо, очертил круг в воздухе. — Думаешь, я не способна приготовить стейк в духовке? — спросила она, складывая нарезанные овощи в бамбуковую миску. Соколовский осмотрел стол, зацепившись взглядом за сервировку на двоих. Белая посуда с серебряным обрамлением по краям и пара пустых бокалов. Мария, похоже, действительно ждала его, и какая-то мысль в его голове билась осознанием, что довольно долго. — Я думаю, что стейки в духовке — это не стейки, а запечённое мясо, — Соколовский подошёл ближе, рассматривая телятину. — Ты когда-нибудь видела, чтобы я так делал, Мари? Корочки нет даже. — Брось, это рибай, — скептически парировала Мария, водружая чашку с салатом на стол. Затем она подошла к шкафчику и, открыв дверцу, выудила оттуда ещё одно блюдо для того, чтобы переложить мясо. — Для него корочка не так важна, как равномерный прогрев. Сначала в духовке при ста десяти градусах, потом на раскалённом чугуне по минуте с каждой стороны. Корочка есть, но она не угольная. Ты просто не разбираешься. Ян поднял бровь скептически, но внутри него что-то отозвалось болезненно. Её голос в такой манере вызывал какое-то странное тёплое чувство под его рёбрами. Когда они в последний раз говорили так? — Смотрела видео на ютубе? — усмехнувшись, произнёс Ян, когда Мария села за стол. — Я смотрела три видео на ютубе, читала статью и форум поваров-любителей, где сорокалетние мужики оскорбляют друг друга из-за температуры мяса, — она из-под стола достала бутылку вина и поставила её на стол, — Это был дивный новый мир. Я теперь знаю, что такое мраморность, степень прожарки medium rare и почему нельзя протыкать мясо вилкой. Кажется, я реально познала азы кулинарии. Ян рассмеялся коротко и сухо. Это ощущалось как разучиться смеяться, но сделать искреннюю попытку. Он отодвинул стул и присел тоже. Прямо напротив неё. — Главное, чтобы тебе нравилось, — произнёс Ян, пожав плечами. — Иной раз бывает столько наваливается… Нужно периодически разгружать мозг и смотреть видео на ютубе, пытаясь научиться готовить стейки. Я так модели самолётов кукурузников собирал из дерева в одиннадцать лет. — Классное хобби, — подметила она, указывая на Соколовского остриём вилки, сжатой в правой руке. Ян положил мясо в тарелку Марии и себе, прежде чем перейти к вину. То оказалось уже открытым. — А потом что? Бросил? — Мой отчим их выбросил, — как бы невзначай произнёс Ян, разливая вино по бокалам. Затем взглянул на неё серьёзно. — Штук четырнадцать. Я их два года коллекционировал. Благо у моего друга мама работала на заводе таких игрушек, она подгоняла. Из жалости, наверное, — Соколовский выдохнул, вспоминая чужую маму, кажется, с теплом. — Хорошая была женщина. Добрая. — Это жестоко, — выдохнула Мария, не скрывая сочувствия в своём голосе. А затем, прожевав кусочек мяса у себя во рту, поспешила сменить тему, — А ты умеешь готовить стейки? Соколовский поднял на неё взгляд, замерев секунд на тридцать, наверное. Время в этой квартире вообще ощущалось инородным каким-то. Нереальным. — Я же готовил тебе, — спокойно напомнил Ян. — Много раз. — Д-да… — неуверенно протянула Мария, уткнувшись носом в тарелку. Она просто ковырялась вилкой в еде, как будто. — Вроде да… Готовил. Ян замер на какое-то время. Пространство вокруг словно сместилось, делая всё похожим на заевшую музыкальную пластинку. Искажённый, поцарапанный диск в виниловом проигрывателе. Мария всё так же продолжила ковыряться в своей тарелке, дублируя одни и те же действия вилкой. — Мари, — позвал он. Она промолчала. Соколовский отставил бокал в сторону и посмотрел на свою тарелку. Перед ним мясо лежало нетронутое и абсолютно сырое. С кровавой мазней на белом фарфоре. Может, рибаю и не важна была корочка, но явно не до такой степени.

***

Соколовский проводил взглядом бегущую по рекламному баннеру строку, затягиваясь дымом. Очередная скидка на бизнес-ланч в столовой напротив клуба. Он поджал губы и потянулся уже раз третий за последние минут десять. Рефлекторно. Но это не помогало избавиться от кинжальной боли, пронизывающей рёбра и грудную клетку. Ему иногда даже вдохнуть было больно, но Ян никогда не мог понять, когда именно. Чтобы хотя бы не двигать корпусом так, как делал это перед самой яркой вспышкой боли. — Это межрёберная невралгия, — умозаключил Вася, встряхнув пепел от сигареты на тротуар прямо у входа в клуб. На чистоту, на самом деле, плевать было. Осень в этом году гоняла такие ветра с дождями, что им не снилось даже. Будто у природы с людьми были какие-то свои счёты. — У меня тоже такое было. Кучу раз. Уснул, наверное, в неудобной позе. Соколовский усмехнулся невольно, делая затяжку. В неудобной позе. Это мягко сказано. Вместе с прозаком врач назначила атаракс для прикрытия на первые две недели. Он пьёт уже третью, чтоб не срываться на всех подряд. Потому теперь спит иногда полулёжа или даже сидя. Вырубается просто. — И что делать мне? — уточнил Ян раздражённо слегка. Он выпустил клуб дыма, но тот моментально сдуло ветром, заставляя сигарету истлевать, прежде чем организм получит достаточную, привычную ему дозу никотина. — Ибупрофена выпей, — Вася пожал плечами. — Да ты не парься. На тебе всегда, как на собаке, всё заживает. Он бросил окурок в мусорку, и Ян повторил за ним, потому что докурить свою сигарету до конца приравнивалось к риску быть унесённым ветром. Буквально. Вася сел за руль машины Соколовского. Включил печку. Пространства салонов их машин, домов и квартир затягивались серостью с улицы. Погода за окном не менялась практически. Она вторила внутреннему состоянию всех в городе, сказываясь осенней хандрой. — Тебе куда? — Вася нажал на кнопку на панели двери, и сиденье немного придвинулось к рулю, под него. — В центр, — Ян откинулся на спинку сиденья и немного открыл окно, когда Вася завёл машину. На сантиметр буквально. В надежде, что в салоне ветер не будет заставлять тлеть сигареты быстрее. — Там клиника психологической помощи типа. Увидишь. Вася, на удивление, не подкалывал. Он переключил селектор автомата и сдал назад, выезжая с парковки. Соколовский нащупал в кармане чёрной жилетки помятую пачку и, выудив оттуда сигарету, щёлкнул кремнием зажигалки, подкуриваясь. — Это что-то вроде тех, где помогают жертвам насилия? Я видел в центре только один такой, — аккуратно уточнил Вася. — Просто если да, то ты как будто не нуждаешься в помощи, — покосившись в его сторону, добавил он. — Это клиника, — поправил Ян сухо. — Там много…много врачей. Просто акцент на психологии и всё в таком духе. Даже от алкоголизма лечат. — Ты же уже месяца два туда ходишь, — неуверенно произнёс Вася. Они выехали на главную улицу, — Тебе нравится? Раздался смешок, и если бы в машине был измеритель иронии, то стрелка зашкаливала бы. Соколовский встряхнул пепел в узкую полоску открытого пространства окна, и ветер не дал тому даже шанса испачкать стекло. — Как ты думаешь, насколько вообще может нравиться ходить к женщине старше тебя лет на пятнадцать и рассказывать о том, как ты дрочишь по утрам на девушку, которую сломал? — он повернулся в сторону Васи, глядя с вызовом, — Или вдаваться в подробности своих мыслей и чувств в те моменты, когда держал её за горло? — Пиздец, — выдохнул Вася спустя, наверное, секунд тридцать тишины. Рука невольно потянулась в карманы потрёпанной кожаной куртки в поиске сигарет. Это вышло машинально почти. Он помолчал ещё какое-то время, прежде чем спросить, — А ты туда как пришёл? Ну… То есть, подошёл такой типа к регистратуре и сказал: «Я абьюзер, и мне нужна психологическая помощь»? — Хорош, — предупреждающе бросил Ян под аккомпанемент нервной усмешки своего друга. Раздался звук смс, и его лицо, кажется, стало ещё угрюмее, когда взгляд Соколовского упал на дисплей смартфона, — Эта Нюта… Как же она меня заебала. Время шло. Два или три месяца. Ян знал точно, но просто не хотел признавать. Через пару недель уже ноябрь, а он так и не продвинулся дальше. Абсолютно. Едва ли у него когда-либо девушки вызывали такое же отвращение, как сейчас. И он реально пытался вдолбить себе в голову, что это от прозака или типа того. Низкое либидо. Дело ведь не в Марии? И плевать, что у Яна стояк каждый раз, когда он пересматривает её старые фотографии в Инстаграме, потому что новые она не выкладывала уже полгода. Как сопливый мальчишка, наткнувшийся на видеокассеты с немецкими фильмами для взрослых. Очень тупо. Очень. Но его тяга к другим женщинам пропала точно не из-за Марии. Стопудово. — А эта… — произнёс Вася так, будто до него только сейчас дошло, о ком говорил Ян, — Которую Диана попросила на работу взять? А чем она тебе не нравится? — Она копия Алены Шишковой в её двадцать, — вяло ответил Ян, возвращая фильтр сигареты к обветренным губам, — Внешне она не может не нравиться. Дело в том, что мне никто не нравится, — он поморщился, задумавшись, — А эта ещё и липнет, как жвачка. Они проехали ещё метров сто, прежде чем Ян выбросил бычок в окно, недовольно глядя на капли воды, которые начали стремительно покрывать лобовое стекло под барабанящий звук. От дождя тошнило уже. — Она будет на дне рождения Ди, — немного подумав, добавил Вася, стараясь не отвлекаться от дороги. Вася ездил гораздо спокойнее Соколовского. Это теперь было второму на руку, потому что пока шло привыкание к таблеткам, врач рекомендовала Яну не водить. Натали вообще очень много чего рекомендовала, начиная с ведения личного дневника, заканчивая техникой пустого стула, но он еще не настолько поехал головой, чтобы представлять перед собой свою мамашу и устраивать разбор полетов с фактически пустым местом в комнате. Нужно было видеть выражение лица психотерапевта, когда выяснилось, по какой причине нет смысла закрывать точно такой же гештальт с отчимом. — Предлагаешь мне ебнуть её? — произнёс Ян, задорно улыбнувшись краешком губ. — Имею в виду… — Я понял, что ты имеешь в виду, — перебил Вася. Он остановился на светофоре, почти идеально поравнявшись с другими машинами по бокам. Затем взглянул на Соколовского устало. — Если ты хочешь переключиться и пойти дальше, то да. Не думаю, что секс с девчонкой, которая по тебе тащится, когда-то был проблемой. Просто, скорее всего, Нюта будет флиртовать или типа того. Если ничего не хочешь с ней, то постарайся хотя-бы не грубить, — искренне попросил Вася, — Чтобы не испортить праздник. — Не парься, — беззаботно произнёс Ян, закидывая руку за голову. Здесь, в приятном тепле салона, соблазн вздремнуть был почти так же высок, как и на жёстком стуле. Соколовскому теперь вообще было плевать, где спать, — Я нагрублю ей раньше. Машина затормозила у шлагбаума. Вася с интересом осмотрел здание — куб с панорамными окнами, большой дорогой вывеской и серыми стенами с рядами панорамных окон. Света снаружи почти не было, но холл светился изнутри мертвенным белым, и даже с парковки, метров за десять, было видно, как этот свет скользит по мраморной плитке, превращая пол в зеркальную лужу. — Здесь, похоже, услуги оказывают только очень богатым жертвам насилия и насильникам, — усмехнулся Вася, паркуясь почти рядом со входом. Большинство мест были свободны. Он повернулся к Соколовскому, глянув на него слегка прищурено, — Ян. — М? — промычал Соколовский, с неохотой разлепляя глаза, которые прикрыл минуту назад только. — Знаешь, на кого ещё очень похожа Нюта? — аккуратно уточнил Вася, заставив тем самым Яна взглянуть на него. Хотя он и сам знал. Подмечал детали. Соколовский лязгнул замком, подтягивая тот по молнии к горлу почти, готовясь выйти. И посмотрел на Васю в ожидании. — На Киру. Он молча кивнул, поджав губы, и вышел из машины, захлопнув дверцу. Дождь успел промочить почти насквозь рукава его чёрной водолазки, которые не скрывала жилетка, пока Ян шёл к входу. Это ощущалось даже инородно немного. Быть промокшим до нитки в дорогом абсолютно стерильном холле. Выпидоренным до блеска. Девушка в регистратуре знала его по имени и отчеству. Провожала через турникет к шкафчикам, открывающимся индивидуальной ключ-картой, и улыбалась бесконечно добродушно. Так, будто Соколовский платил лично ей. Он утаил от Васи, что третий кабинет на втором этаже здания принадлежал не психологу, а психотерапевту. Хотя и сам до конца особо не понимал между ними разницы, кроме наличия у одного из них права назначать колёса. Золотая табличка на белой двери с именем врача. Соколовский вчитывался в чёрные буквы каждый раз, когда стоял здесь, прежде чем войти. И каждый раз прикидывал в своей голове, насколько правильно поступает. — Добрый день, — сухо произнёс Ян, заходя внутрь. Женщина напротив него в строгом юбочном костюме серого цвета оторвала взгляд от блокнота на своём столе, взглянула на него, поздоровавшись, и поправила очки в маленькой оправе на своей переносице. Цвет ткани был таким же серым, как погода за окном, но хотя бы освещение в кабинете компенсировало эту тусклость достаточной яркостью. Даже слишком, потому что Соколовский нахмурился. — Вы сегодня не в духе? — аккуратно уточнила Натали Андреевна, натянув на лицо какое-то подобие улыбки. Но говорила мягко.— Кажется, будто вы чем-то расстроены. Ян рухнул в тёмное кожаное кресло, сложив ногу на ногу. Напротив другого такого же, где обычно сидела врач. За последние пару месяцев менялись только цвета её юбочных и брючных костюмов. Но не позы. Они сидели почти всегда зеркально друг другу. Разве что в её руке был коричневый кожаный блокнот, а в его — ничего. Сколько таких у неё было? Взгляд Соколовского периодически натыкался на этот переплёт, покрывающий сшитую бумагу. Как много в этом городе было таких же, как он? Богатых мудаков, которые слишком поздно осознали своё мудацкое поведение? Комичности ситуации прибавляло, что Натали от школьных училок отличала только дороговизна ткани её костюма и аккуратная, идеальная почти укладка каштановых волос. Ян иногда ощущал себя учеником в какой-то частной гимназии, где его держат только потому, что родители вовремя осуществляют благотворительные взносы. — Да нет, — усмехнувшись, парировал Ян. Взгляд невольно прирос к голой ветке дерева в окне. — Просто чувствую себя овощем, — затем он посмотрел на лицо Натали и посерьёзнел мгновенно. — Это вообще нормально? Я же должен быть типа счастлив? Ингибиторы обратного захвата серотонина и всё такое. Натали мягко усмехнулась, поднимаясь со стула и подметила, — Вы запомнили. Ян несколько раз ударил подушечками пальцев по кожаному подлокотнику кресла. Натали обогнула рабочий стол и присела в кресло напротив него. Почти все их сеансы начинались так. Немногословно. — Антидепрессанты работают, — спокойно произнесла врач, подперев голову рукой, — Но у них накопительный эффект. Это нормально, что они не помогают сразу. А что конкретно вы имеете в виду, когда говорите, что чувствуете себя овощем? — То и имею, — пожав плечами, едко произнёс Ян. — Я так понимаю, они сдерживают меня от желания ворваться в жизнь Марии тупо сонливостью? Натали Андреевна помолчала, обдумывая ответ. Ян смотрел на неё в упор, почти агрессивно. Так, как смотрят, когда ждут подвоха. Или когда уже знают, что услышат не то, что хотят. — Антидепрессанты не сделают из вас полностью здорового человека, — сказала Натали наконец. — Это делает терапия. Они просто выравнивают фон. Убирают крайности. Чтобы у вас были силы работать над собой, а не лежать в кровати и смотреть в потолок. — Или спать полулёжа с адской болью в спине, — добавил Ян. — Или спать полулёжа, — согласилась она. — Вы принимаете таблетки уже третью неделю. Это очень маленький срок. Серотониновый синдром не наступает по щелчку пальцев. Организму нужно привыкнуть, а вам научиться жить в новом состоянии и адаптироваться. Мы можем отменить атаракс, если он так сильно клонит в сон. Я бы даже сказала, что его уже точно пора отменить, — немного подумав, добавила она. — В каком? — Ян ухватился за её слова о новом состоянии и добавил с презрением, — В состоянии овоща, который не хочет никого трахать и не может нормально спать? Соколовский не был глупым. Он понимал, что хороший результат требует времени и усилий, но в его голове терапия выглядела гораздо проще, чем тошнота по утрам, запрет на алкоголь из-за несовместимости с антидепрессантами и бесконечно одолевающая сонливость. — В состоянии, когда вы думаете, прежде чем возникает желание кого-то сломать, — оборвала Натали, но все еще достаточно мягко. Ян каждый раз обещал себе вести себя сдержаннее с ней, но за три месяца лечения он не продвинулся ни на шаг. Казалось, стало только хуже, потому что помимо одной зияющей дыры на его душе, пришлось расковырять, изрезать еще несколько покрывающихся рубцами ран. Хотя, вряд ли такое могло зажить, в самом деле. Один Гриша чего только стоил, не говоря уже о родителях или Кире. — Контроль над другими сменяется на контроль над собой, — добавила Натали, когда поняла, что Ян всё еще её слушает, — Это очень важно, если вы хотите когда-нибудь снова сойтись с Марией или с любой другой женщиной, но уже…экологично. Ян дёрнул челюстью и отвернулся к окну. За стеклом моросило, ветер гонял мокрые листья по асфальту парковки и он очень надеялся, что когда все это кончится, Вася будет ждать внизу. Все эти беседы приравнивались к лекциям по точным наукам в универе. Алгоритмы поведения, взаимосвязи циклов жизни и промежутков, куча, засоряющего ум, хлама только для того, чтобы оправдать свои гнилые поступки, но никто по факту ничего не объяснял. Подталкивал, направлял, давал советы, чтобы в итоге всю работу проделывать самому. — Я не хочу другую женщину, — бросил Ян раздраженно, глядя Натали прямо в глаза. Ему понадобилось секунд десять, чтобы остановить мысль о том, что они с Марией будут всю жизнь порознь друг от друга, на пути к сердцу. Она грозилась опутать мышечный орган, заставляя тот сокращаться быстрее, беспокойнее, и это было прогрессом, потому что еще месяц назад, Ян мог разгонять эту мыслительную жвачку до получаса. Соколовский втянул воздух через нос и расслабился, откинувшись в кресле, — Мы так и не общались. Уже месяца три. Мария сейчас в Сочи, хотя я вообще не понимаю, что можно там делать в такое время года. — Как я помню, вы разорвали с ней все отношения, к тому же, довольно резко…— без осуждения уточнила врач, — Ваш интерес к её жизни сейчас…просто интерес? Или что-то другое? Она даже не спросила интересно ли ему, сразу поставив перед выбором. Соколовский усмехнулся мысленно и задержал взгляд на морщинках в уголках карих глаз Натали, задумавшись. Пытаясь понять, интересно ли ему, на самом деле. Или это всё-таки притуплённое колёсами беспокойство за девушку, которая снимает квартиру на берегу моря в самое дождливое время года, живёт одна и ходит к психологу. Он как будто бы знал слишком много для того человека, которому просто интересно. И невероятно много для того, кому все равно. — Я не знаю, как это можно назвать, — притупив пустой взгляд, произнёс Ян. — Скажем так, мне не наплевать. Разговор не шёл. Жизнь больше не ощущалась как рейв по волнам на яхтах с голыми задницами девчонок и дубовым виски в дорогих рокс-стаканах. Соколовский ожидал от терапии эффекта чудо-таблетки, а не анализа собственных мыслей и действий, которые в меланхолию, казалось, вгоняли ещё больше. Его утро начиналось в обед с сигареты и таблетки, запитой кофе. Потом ещё час мутило, так как антидепрессанты желательно было принимать с едой. Не так он себе представлял свободную, не обременённую отношениями жизнь, но тяга к выживанию была слишком высокой, как и желание жить счастливо в принципе. Если вся эта поебень с таблетками и разговорами ни о чём может лишить Марию того шлейфа очарования, которое подталкивало его на разного рода преступления, начиная с сексуального принуждения и заканчивая убийством его друга, то Ян готов был. Потерпеть. — А что еще вы чувствуете? — спросила Натали, продолжая смотреть на него, сидя в кресле напротив, — Как часто в течение дня думаете о ней? Это было единственным упоением посреди всего это хлама с мертвецами и сценами насилия из детства. Говорить о ней. Мария была самым плотно запутанным клубком из сотен мыслей, посещавших его голову не то, чтобы в течение дня. Всегда. Как фоновое чувство типа тревоги или легкой боли в мышцах во время долгой работы, которые практически не замечаешь при занятости, но они есть. Где-то там. И Ян ощущал особенно острое желание избавиться от этого, всучить кому-то в руки ворох из мыслей и чувств, чтобы ему объяснили почему все блять выходит так. — Постоянно я о ней думаю, — сглотнув, сказал Ян, глядя на Натали, — Мне было гораздо проще летом, когда все мои мысли занимал Гриша, но это прошло почти. Особенно после начала приема таблеток, — Соколовский наклонил голову набок и произнес разочарованно, — Но Мария нет. Не прошла. — Если бы это было навязчивым состоянием или психозом, то таблетки убрали бы и мысли о Марии, — сказала Натали так, будто делала акцент. Хотела, чтобы Ян обратил внимание. Соколовский не понял сразу. Он раздраженно повел плечом, будто отмахиваясь от её слов, но затем замер, осознав. Ян пришел сюда три месяца назад с целью понять причину своей одержимости, будучи уверенным в том, что все его больные чувства завязаны на какой-то психической травме или типа того, но слова Натали звучали почти как диагноз. Это не было утешением, наверное. Зарываться носом в изгибе шеи Марии по утрам, очерчивать узоры на её теплой коже, пахнущей перцем и амброй, пальцами. Целовать, касаться, называть феей, быть в курсе всего происходящего в её жизни. Отвечать за неё. Заботиться. Обладать. Если все это не проявление больной психики, то неужели настолько уродливой могла быть любовь? Такой, какой он любил её. — Если вы не против, я выскажу своё мнение, — Натали кивнула так, будто была готова к молчанию с его стороны. Она разгладила ладошками серую ткань юбки на своих коленях, прежде чем снова взглянуть на Соколовского и сказать, — Я вижу перед собой человека, который пришёл в этот кабинет три месяца назад и который продолжает сюда ходить. Не всегда с удовольствием, — она нервно прочистила горло. — Точнее, совсем без удовольствия. Вы пьёте таблетки, тащите себя на психологические сессии, которые, как вам кажется, не помогают. Вы беспокоитесь о девушке, которая сейчас находится одна в другом городе, и всё это – проявления здоровой привязанности. Желание измениться. Это даже в какой-то степени прогресс. — Предлагаете сойтись? — спросил Ян, усмехнувшись едко. — А вы считаете, что готовы? Соколовский улыбнулся краешком губ, хотя вряд ли это в самом деле походило на улыбку. Лицо буквально сочилось сарказмом. Проснуться в одно утро и осознать, что он здоров. Что вот сейчас можно вставать на одно колено, делать предложение, играть пышную свадьбу с декорациями из живых цветов и приглашёнными музыкантами. А потом рожать детей. Он неоднократно представлял себе что-то подобное. Мария ходит по дому в своих шёлковых пижамных костюмах или даже сорочке. С кружевами на груди. Печёт что-то в те дни, когда не ходит в спа с подружками или работает. Он бы позволил ей многое. Обеспечил. Такого никогда не будет. Нет. Но все эти образы – как сладкое утешение перед сном. Надежда на то, что всё может стать возможным. — Всё устроено гораздо сложнее, чем просто быть готовым, — немного подумав, произнёс Соколовский. — Она наконец-то полюбила меня в ответ, но я ставлю на то, что это всё последствия моего нездорового влияния на её жизнь. Мария хочет и будет счастлива только с хорошим парнем. Я на такого… мягко говоря, не похож. — Мы сейчас говорим об организованной преступности? — уточнила Натали. Он кивнул. — Секс, власть, деньги, адреналин, — протянул Ян, растягивая каждое слово. — Это то, на чём строится наша жизнь. Она по сути только так и имеет вкус. И только поэтому я взял Марию сразу, как только увидел. Вседозволенность, — хрипло добавил он. — Вы же упоминали Васю, кажется, — осторожно подметила Натали. — Судя по вашим рассказам, он сильно отличается от того фундамента, о котором вы говорите сейчас. — Не, — Ян вяло махнул рукой, нахмурившись. — Вася это скорее исключение. Мы все такими были. Кто-то больше, кто-то меньше, но по сути, — произнёс Соколовский, щёлкнув пальцами пару раз. Будто слова, которые он пытался подобрать, витали в воздухе. — Проблема даже не в том, что голодные пацаны дорвались до больших денег. Моральные ценности и границы… Всё это сильно размывается. Боюсь, что Марию уже в это нехило затянуло. Я её не обезопасил. Соколовский даже не осознавал до конца, в чём конкретно заключалась проблема быть с ней. Страх навредить, принудить, схватить за горло в очередной раз. Ян испытывал Марию слишком долго, чтобы теперь хотя бы раз в жизни повысить на неё голос, но он бы повысил, если бы пришлось. За три месяца терапии бесконечные тягучие размышления упёрлись всего в два вывода, построенных на страхе: она не любит его по-настоящему. И он испортит ей жизнь. Тупо своим присутствием. Одно вытекало из её постоянного общения с кем-то, а второе – из опыта, который у них уже был. — Вы чувствуете на себе ответственность за её безопасность, — сказала врач скорее утвердительно. Яну плевать было на диагнозы, которые она поставит. По факту он ответил так, как чувствовал, глядя на Натали с непоколебимой уверенностью в своем ответе: — Да. Натали черканула что-то в своём блокноте. Она делала так несколько раз в течение каждой встречи и с какой-то определённой регулярностью. Этот звук чирканья шариковой ручки по плотной бумаге бил по мозгам. — Что вы имеете в виду, говоря, что её затянуло? — спросила Натали, снова закрывая блокнот. Это была коричневая кожа исписанной увесистой тетрадки. Ян задержал на ней взгляд на несколько секунд, прежде чем снова посмотреть в глаза врачу. — Уже были какие-то ситуации, говорящие об этом? Ян сидел развалившись в кресле, неподвижно практически. Сложив руки в замок на своих ногах. Одна из лучших клиник в стране. Соколовскому понадобилось около секунд сорока раздумий, чтобы напомнить себе, что он платит достаточно, чтобы весь их разговор оставался приватным. К тому же, разглашение, донос в полицию… Всё это просто уничтожило бы профессиональную репутацию Натали. Они обсуждали это уже много раз. Подписывали документы. — Она убила человека, но не знает об этом, — произнёс Ян спокойно. Почти обыденно. Так, будто говорил о погоде или новостных сводках. — Это была месть. Мой сотрудник когда-то чуть не убил её. Она подогнала бабки организатору боёв, чтобы его поколотили, но в конечном счёте… травмы головного мозга, несовместимые с жизнью. И это всё случилось… примерно в тот период, когда она поняла, что чувствует ко мне что-то. Ещё и в долги влезла. Бля, я её буквально порчу. Натали смотрела на него минуту, наверное. Это самое долгое молчание за все их сессии. Соколовский уверен был, что та действительно пыталась не придать этим фактам эмоциональную окраску. Своё мнение. Человеческое, а не врачебное. — Вы… вы утаили это от неё? — тихо спросила Натали. — Конечно, — хмыкнув, произнёс Ян. — Всю жизнь прожить, зная, что ты кого-то убил. Она не выдер… — он осёкся, поймав себя на том, что, кажется, в очередной раз решает за Марию. — Ей будет тяжелее, чем мне. Натали сняла очки, положила на стол. Жест был медленным, почти усталым. Она потёрла переносицу, на которой стёкла оставили два маленьких красных следа. — Ян, — сказала она. — Вы хотите её защитить. Я понимаю. Но вы лишаете её выбора. Соколовский нервно повёл челюстью, усмехнувшись, и отвёл взгляд в сторону так, будто пытался сладить со всем этим бредом, происходящим в кабинете на протяжении последних трёх месяцев. Расспросы о матери, первых преступлениях, детстве и об опыте построения отношений с другими женщинами. Ян был готов поклясться, что каждый раз выходил из кабинета, балансируя на сарказме и истерике, осознавая бесполезность, ненужность всего этого. Но возвращался снова. Каждую неделю. — Вы предлагаете мне рассказать? — спросил Ян, и голос прозвучал жёстче, чем он хотел. Почти агрессивно. — Прийти к ней и сказать: «Мари, помнишь того мудака, который тебя чуть не убил? Ну, он мёртв. Ты его убила. Поздравляю, ты такая же, как я»? И что дальше? — он раздражённо усмехнулся. — Она лечится сейчас. Возможно, ей лучше. А эта новость её уничтожит. — Я не говорю «рассказать», — Натали снова надела очки и тихо выдохнула, прежде чем продолжить дипломатично. Кажется, абсолютно никакого внимания не обращая на эмоциональный выпад Соколовского. Так было всегда. — Я лишь прошу вас сделать заметку здесь. Обратить внимание на то, что вы снова контролируете её жизнь, принимая решения о том, знать Марии что-либо о себе или нет, за неё. Ян поджал губы и отвёл взгляд в сторону, вмазавшись в какую-то незамысловатую картину. Тупую абсолютно. Подсолнухи, написанные маслом. Для заведения такого уровня здесь явно должно быть больше осмысленности. В этот момент в его голове мелькала какая-то мысль, похожая на осознание правоты психолога, но ей всё ещё не доставало крепости. Он подумает об этом позже, но уже наедине с собой. — Мне пора ехать, — выдохнул Ян приглушённо, — Меня ждут внизу. Натали не стала останавливать. Они поднялись почти синхронно. Соколовский обвёл взглядом кабинет, в последний раз зацепившись взглядом за эти сранные подсолнухи на стене и кожаный блокнот, который Натали теперь сжимала в своей правой руке, стоя в метрах двух от него. — Подумайте об этом, Ян, — отозвалась Натали, когда Ян уже почти отвернулся. Направился к двери. — Это первое, что требуется сделать в вашей ситуации. Вернуть Марии контроль над собственной жизнью. Соколовский сжал пальцами металлическую ручку двери и замер на какое-то время, прежде чем кивнуть. — До свидания.