Глава 1. Хаос на перемене
4 июля 2026 г., 17:20
Спрингфилд, штат Огайо. Старшая школа Спрингфилда.
Майкл поджег мусорку в 11:47. Это был не акт вандализма. Это был перформанс. По крайней мере, он сам себя в этом убеждал. Он чирикнул зажигалкой, сунул её в карман толстовки и пламя лизнуло края металлического контейнера. Бумага загорелась быстро – старые контрольные, обертки от чипсов «Pringles», чей-то выброшенный проект по биологии с жирной F в углу. Дым поднимался в осеннее небо Спрингфилда, и Майкл сделал шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой. – Ты псих, – сказал Джамал, наблюдая за происходящим с безопасного расстояния. Его огромное тело занимало полторы скамейки, а бас-гитара в чехле торчала из-за спины как гранатомёт. – В прошлом месяце тебя предупредили. Выпрут. – Не выпрут, – Майкл сунул руки в карманы дырявой толстовки. – Я привлекаю внимание к экологическим проблемам. – Ты привлекаешь внимание миссис Риверы и её проблем с давлением. – Тоже важно. Пламя трещало. Вокруг начали собираться зеваки – пара девятиклассниц, которые хихикали в телефоны, Тайлер Бриггс с командой по лакроссу и два учителя, которые делали вид, что не видят, пока не будет приказано видеть. Майкл чувствовал их взгляды. Это было его любимым чувством – быть центром. Быть тем, про кого говорят «этот парень бешеный», но не»этот парень странный». В этом была огромная разница. Странный – это тот, кого избегают. Бешенный – тот, кого запоминают. Майкл давно выбрал нужное. Джамал ткнул его локтем: – Бро, реально. Потуши. – Само потухнет. – Оно уже разгорается. Майкл вздохнул. Сходил к питьевому фонтанчику, набрал в ладони – половина пролилась на кроссовки – и плеснул на огонь. Пламя дрогнуло, зашипело и погасло, оставив после себя мокрое пятно и горький запах гари. Из динамика на стене раздалось: «Дэвис, после уроков к директору». – Слышал, – крикнул Майкл в сторону камеры. – Жду с нетерпением. Кто-то засмеялся. Тайлер Бриггс не засмеялся – он смотрел на Майкла с холодным любопытством, как будто сканировал на предмет слабых мест. Тайлер учился в десятом классе, Майкл – в девятом, они играли в разные команды – баскетбол против лакросса. Тайлер был тем типом человека, который никогда не смеётся первым. – Твой глаз опять чешется? – спросил Тайлер. Майкл опустил руку, которую сам не заметил, как поднёс к лицу. – Аллергия на идиотов. Тайлер усмехнулся, но не обиделся – он редко обижался, предпочитая запоминать. Он развернулся и ушёл, а Майкл выдохнул чуть громче, чем хотел. Линза. Чёрт. Она съехала. Он моргнул дважды.***
Элли было восемь. Она жила в мире единорогов и громких вопросов, и Майкл её обожал с такой силой, что сам себя не узнавал. Когда мама была в ночную, он забирал Элли из продлёнки, готовил ей макароны с сыром и слушал про то, как «Лиза из второго класса сказала, что розовый цвет – для малышей». Элли плакала полчаса. Майкл тогда сел с ней на пол, посмотрел серьёзно и сказал: «Розовый – цвет мяча в Super Smash Bros. Это лучшая игра в мире. Лиза просто ничего не понимает». Элли высморкалась в его футболку и согласилась. Он научил её играть в приставку. Теперь она лупила его персонажем Пикачу так, что контроллер трещал. Майкл иногда поддавался. Иногда – нет. Когда он выигрывал, Элли кидала в него подушкой. Когда проигрывал – она садилась ему на спину и кричала : «Я королева!». Он возил её по ковру на четвереньках. Мама знала о гетерохромии. Как она могла не знать? Она родила его. Она первой увидела, что у младенца один глаз карий, а второй светлеет с каждым месяцем, пока не стал ледяным. Врачи сказали, что это просто генетическая особенность, ничего страшного. Но отец думал иначе. Мама никогда не заставляла Майкла скрывать глаз. Она говорила: «Ты красивый, какой есть». Но после того как отец ушёл –а Майкл всегда верил, что именно из-за его глаз, – он сам захотел прятаться. В десять лет, после случая в бассейне, он попросил маму купить цветные линзы. Она вздохнула, но купила. «Только не навреди глазам», – сказала она тогда. И больше не спрашивала. Теперь Майкл носил линзу каждый день. Не потому, что мама требовала. А потому, что не мог смотреть на себя настоящего. Мама не лезла. Но иногда, когда он возвращался и первым делом бежал в ванную – проверить, не съехала ли линза, – она смотрела на него с грустью. И ничего не говорила.***
Отец. Майкл редко думал о нём. Не потому, что не хотел. А потому что думать было не о чем. Даррен Дэвис ушёл, когда Майклу было девять, а Элли едва исполнился год. Забрал свои старые вещи, свою коллекцию старых пластинок (которые потом продал на eBay, как сказала мама) и свою машину. Исчез. Не звонил. Не писал. Не появлялся на днях рождения. Мама говорила : «Мы просто не сошлись характерами». Но Майкл помнил взгляд отца. Тот самый взгляд, когда Майкл впервые пришёл со школы и сказал, что мальчишки дразнят его «глазастым уродом». Отец посмотрел на него – не жалостливо, нет. С отвращением. Как будто Майкл был бракованной вещью, которую нельзя вернуть в магазин. «Не ной», – сказал отец. – «У тебя нет ничего, чего нельзя было спрятать. Сделай это.» Майкл сделал. Сначала прятал взгляд. Потом – линзу. Отец ушел через полгода после того разговора. Майкл иногда думал: если бы он тогда не «заныл», если бы сразу надел линзу и молчал – папа остался бы? Вопрос без ответ. И Майкл перестал его задавать.***
В раздевалке после физры Майкл ждал, пока все уйдут. Баскетбольная команда сегодня играла товарищеский матч против десятых классов, и раздевалка была забита потными телами, громким смехом и запахом дешевого дезодоранта. – Давай, Хаос, – крикнул кто-то. – Три штрафных подряд забил. Колдуешь? – Талант, – отозвался Майкл. – И хорошие кроссовки. – Или глаз черный? – спросил другой. – Вчера подрался? Майкл моргнул. Линза не сдвинулась. Значит, никто не заметил. – Спать надо больше. – сказал он. Он дождался, пока последний игрок – Джамал – вышел, сославшись на звонок от мамы. Он остался один. Майкл подошёл к зеркалу, вынул линзу и на мгновение задержал взгляд на своём отражении. Ледяной голубой глаз на тёмной коже – для него это был не «кусочек неба», а напоминание. О бассейне. Об отце. О фразе «сделай это». – Нормально ты выглядишь, придурок, – сказал он зеркалу и надел линзу обратно.***
В коридоре его ждал Джамал. – Ну что, после уроков к директору? – спросил он, закидывая чехол с гитарой на плечо. – Может, заодно потребуешь, чтобы отменили домашку? – Потребую, чтобы отменили алгебру как вид пытки. – Это в духе революции. Только вряд ли прокатит. Они прошли по коридору. Мимо пробежала девчонка с косичками – Зои Уокер, кажется. Майкл видел её раз сто, но никогда не запоминал. Она была из тех, кто сидит у окна, молчит и носит толстовки даже в жару. Серость. Незаметность. Внутри что-то кольнуло – непонятно, что. – Слышал про неё? – спросил Джамал. – Её в прошлом году к школьному психологу отправляли. Говорят, что-то прячет. – Все что-то прячут. – ответил Майкл. – Я ничего не прячу. – Ага. А кто тогда на бас-гитаре перебирает риффы группы с коровой на обложке? – Это искусство, – обиделся Джамал. – И вообще, это классика. – Классика, которая называется «Му-у-у»? – Не называй их так. У них глубокие тексты. – У них на обложке корова, Джамал. Глубокая корова. Джамал закатил глаза, но улыбнулся. Майкл улыбнулся в ответ. Но краем глаза посмотрел вслед девушке в серой толстовке. Она свернула за угол, в туалет старого крыла. Всегда одна. Наверно, просто странная, подумал Майкл. Таких много. Он и не знал, что через месяц эта «странная» перевернёт его жизнь. И что у неё тоже есть тайна. И что их тайна – две стороны одной монеты. Но пока он просто шёл на выговор к директору, чувствуя, как линза слегка давит на глаз, и надеясь, что Джамал не заметит, как он моргает чаще обычного. А вечером он заберёт Элли с продлёнки, и они будут играть в приставку, и Элли снова назовёт его «лузером», когда он поддастся, и мама вернётся в пять утра, и всё будет как обычно. Обычно. Спрятано. Безопасно.
