Старшая сестра

Сакура была слишком маленькой, чтобы помнить. Мираи бежала в укрытие и прижимала ее к себе так сильно, что боялась сломать. Дети — ужасно хрупкие существа, вот что она поняла в неполные шесть и, кажется, повзрослела. Там, среди мирного населения, ее руки беспорядочно двигались. Погладить Сакуру, дать воды, прошептать молитву Ками и по кругу, пока собственное сердце не успокоится. Их родители выступили в команде сопровождения. Они эвакуировали тех, кто не мог идти и тех, кто боялся сдвинуться с места. Где-то сражался Четвертый, где-то были Учихи, Хьюга, Нара… Словом, все, кто имел право на это. До сих пор Мираи не знала, что значит быть шиноби. Она просто жила своей маленькой жизнью, корчила рожицы Сакуре, ластилась к маме и бегала по Конохе, срывая дикую вишню. Но тогда все изменилось. Спустя несколько часов, покидая убежище, она совсем иначе смотрела на жизнь, на сестру, разрыдавшуюся в руках матери… Мираи хорошо запомнила, как перешагивала раненых и мертвых, как стояла в комнате и слушала завывания ветра. Четвертый погиб. Девятихвостого запечатали. Пустые слова для бесклановой девчонки. Просто страшная ночь и миллионы будущих. Ей начали сниться кошмары. Она могла часто проверять дыхание Сакуры, касаться ее и ругать за слишком смелые выходки. Мираи — старшая сестра и первая дочь. Она просто не может позволить своей семье погибнуть. В шесть она сбежала в Академию. Третий Хокаге, верно, сошел с ума, раз принял ее в одно время с гениями, но что-то ему приглянулось. Мираи не знала, что. Она только… стремилась в убежище, по-прежнему чувствуя вес сестры на руках и острый, пропахший смертью воздух. Говорят, детская психика гибче. Им проще принять страх. Но Мираи, похоже, была взрослой, потому что раз и навсегда поместила внутри себя это чувство. Она смотрела на будущих товарищей и видела тела на земле. Не толстяка-Акимичи, не задиристую Инузука, а их обескровленные тени. День за днем, неделя за неделей. — Какая-то странная, — перешептывались голоса за спиной. — Пойдем-ка отсюда… Только однажды стало легче. Когда ее одиночество нарушил тот, кто мог понять.

***

— Отстань, слышишь?! Знать тебя не хочу! — топот. Не в первый раз. Не в первый — успокаивала себя Мираи, замерев как была: в жилете токубецу-джонина, под которым остались только изорванная в клочья майка-сетка и пара бинтов. Она бежала, Ками-сама, бежала со всех ног, чтобы увидеть, как Сакура наденет протектор и отправится во взрослый мир шиноби. Не успела. Никогда не успевает. Ни на дни рождения, ни на поступление в Академию. Теперь вот выпуск пропустила. — Ксо, — выдохнула, сползая на пол. Перед глазами плыли черные пятна. Тело, после изнуряющей гонки, почти не слушалось и единственное, что Мираи по-настоящему радовало: она была одна. Родители на задании, Сакура — на распределении по командам, а это значит, что никто не увидит, как старшая Харуно, Молчаливый Вихрь, ползет к себе в комнату, чтобы забыться сном. — Давай, Мираи, раз-два, — уговаривала она себя, пытаясь подняться. — Давай, жалкий слизняк, оставь еще капли крови, пусть все знают, что ты не справилась! — А это так, Мира-чан? — вкрадчиво спросил знакомый голос. И Мираи сорвалась. Неужели, все правда так плохо, что она пропустила вторжение? Она, известная своей осмотрительностью? — Мира-чан, — вздохнул все тот же голос, — почему ты не в госпитале? — Отстань от меня. Сгинь. Но Он никогда не слушал. Или умело притворялся. Будь Мираи чуть бодрее, и она ни за что не позволила бы какому-то джонину бесцеремонно хватать себя. Даже если это — семпай, чертов Хатаке Какаши. — Разве… ты не должен быть на распределении?.. — Скажу, что заблудился по дороге жизни, где в очередной раз встретил Харуно, — усмехнулся Какаши, а затем вдруг крепко-крепко прижал ее к себе и спросил, наклонившись к уху: — Почему ты, токубецу-джонин, не отправилась в госпиталь?! Почему… Потому что на остатках воли летела домой. Хотела увидеть, как малышка-Сакура обувает сандалии и выходит наружу, уверенная в себе, красивая девочка. Ее сокровище. — Мира-чан… Я видел, с какими ранами вернулась твоя группа. Мелкие царапины, как всегда — вот, что мне доложила Хана Инузука. Благодаря тебе, понимаешь? Опять. Уверен, что прямо сейчас Третий обдумывает, какую награду выдать за досрочно оконченную миссию, но ни он, ни кто-либо еще не знает, в каком состоянии командир. О чем ты вообще думаешь?! — А сам-то… Уж кто-кто, но только не Хатаке мог читать ей морали. В свое время они работали вместе, и вдвоем оказывались на грани, потому что слишком упрямые, чтобы признавать себя слабыми. Тащились по ночным улицам Конохи, прижимаясь друг к другу. «Мне направо, но я пройду еще пару кварталов, Мира-чан». «Нет, Какаши-семпай, это я доведу Вас». Дураки. Свалились вот так перед домом Гая и еще долго слушали его причитания о силе Юности и силе Идиотизма. От нахлынувших воспоминаний Мираи чуть улыбнулась и тут же закашлялась. Пожалуй, ей и впрямь не хватало нескольких пилюль Акимичи. Но, вот беда, съела последнюю перед тем, как войти. — Послушай, — Какаши прислонил ее к стене, поддерживая рукой, чтобы смотреть прямо в глаза: — Ты — сильная, смелая, железная куноичи. Но не бессмертная, понимаешь? Никому не станет легче от того, что одна Харуно покинет этот мир. Ни мне, ни твоим товарищам. Поэтому сейчас я доставлю тебя в госпиталь и, если понадобится, попрошу привязать к кровати до полного восстановления. — Семпай… — Все. Какаши просто вырубил ее. Последнее, о чем успела подумать Мираи — это о похабной книженции в подсумке Хатаке и о том, как быстро огонь сумеет уничтожить детище Джирайи. А Какаши смотрел на нее. Все время, пока нес до палаты. Чувствовал рваное дыхание, вес тела. Возможно, он думал о той ночи, когда сама Мираи так же несла Сакуру и клялась ей, что больше никогда не отпустит. А, возможно, в Хатаке просто взыграл долг. В конце концов, никто никогда не мог сказать, что творится в душе Копирующего ниндзя. Он — тень боевого имени, как Харуно — своего. И только ирьенины слышали гнев в чужом голосе. — Ни на шаг не отпускайте ее! Мираи слишком часто забывает о себе. — Хай! Да, возможно, Какаши что-то видел в ней. Себя или кого-то другого, Мираи никогда не интересовалась, у нее не было времени, чтобы разбираться с чьими-то чувствами. Она — шиноби, а, значит, боевая единица деревни. У куная не спрашивают, любит ли он, перед тем, как вогнать в тело врага. И Хатаке жил теми же принципами. По крайней мере, когда они встретились.

***

— Йо, — вот и все, что сказал чудик в маске. Мираи кивнула в ответ. Так произошло знакомство двух не самых простых людей. Еще в Академии многие заметили, что Харуно не любит пустых разговоров, она вообще мало кому могла сказать хоть пару слов. Ледышка. Бесчувственная глыба, попавшая в звездный выпуск и не отличившаяся ничем, кроме хорошего контроля чакры. И ее проверяли. До первой серьезной миссии, послужившей началом к чему-то большему. Мираи сама не могла объяснить, почему не убегает, не боится и не плачет после убийств. Она… пустая. Может быть, правда ненастоящая. Хана, например, бросила вздрагивать только к шестому разу, а Абураме Шо — к седьмому. И никто не говорил об этом, просто приняли как факт, что Харуно — ненормальная. С ней не делились проблемами, ее не звали в бар после миссий, только скупо кивали при встрече. Получила ранг чуунина. Мама приготовила ужин. Сакура впервые кинула палочки и убежала в комнату. Мираи могла по пальцам руки пересчитать все разы, когда сестра по своей воле оказывалась рядом. Чем толще становилось личное дело старшей Харуно, тем сильнее она чувствовала свое одиночество. Родители отдалились, когда стало понятно, что они ни на гран не знают свою дочь. Слишком странная, слишком закрытая. Мираи хотела бы сказать им, как не спит по ночам, как в восемнадцать лет продолжает бежать в поисках убежища и слышит стоны умирающих людей, но это было бы ошибкой. В семье наладилась своя жизнь, куда совсем не вписывалась поломанная девочка. И вот, Хатаке Какаши назначили ее семпаем. Еще не токубецу-джонин, но уже что-то вроде. По крайней мере, Третий намекал на повышение, ради которого Мираи трудилась столько лет. Все пошло наперекосяк почти сразу. Никто прежде не замечал, как часто она берет удар на себя. Это — нормально. Харуно справится, ей не больно. А он заметил. Наорал прямо на привале, разорвав сетку, чтобы обработать раны. «Что ты о себе думаешь?! Ты — всего лишь чуунин!». Мираи знала. Другие — нет. Никому до сих пор не было дела, в каком состоянии она добирается до Конохи, как часто глотает пилюли и сдерживает крик. Какаши почему-то зацепило. И не отпускало вплоть до сегодняшнего дня. Он вообще слишком сильно принялся ее опекать, что сказалось на общей эффективности. Теперь Мираи ставили только в авангард, не допуская на первую линию. Товарищи враз оценили, каково это: когда Харуно на твоей стороне, когда она как верный песик выскакивает и в последний момент переводит внимание врага на себя. «Эй, Мираи. Ну ты как?» — спустя восемь лет знакомства спросила Хана. Казалось, ее правда волновало состояние той, к кому нельзя было подойти, чтобы не нарваться на пустой взгляд мутновато зеленых глаз. Цвет бутылочного стекла. Ничего красивого. Мираи больше нравились глаза Сакуры — как весенняя травка, как ласковое, переливающееся море. «Как ты?» — вторым прошептал Абураме, когда она попала под шальную технику, и Хатаке орал благим матом, вышагивая перед ними. «Мираи, Мира-чан», — словно боги сжалились над ее личным одиночеством, решив подселить не в меру деятельных товарищей. Да, это по-прежнему пустой разговор, но… Но. Что-то изменилось. Например, однажды Какаши не справился с собой, и Мираи заметила, как тот, кто твердил ей про жизнь, сам не может ею наполниться. Они ползли вместе по ночной Конохе, слишком одинаковые, слишком брошенные. Тогда семпай посмотрел на нее, остановившись. — Не потеряй себя, Харуно. Ты… хороший человек. И лед, которым она так бережно окружала себя, дал трещину. Потому что до сих пор ей не говорили этого. Может, однажды, так давно, что и не вспомнишь. — Хороших людей жалко, понимаешь? Особенно, когда они хотят погибнуть. Огни деревни горели над ними, где-то лаяли псы, и Какаши выглядел так, словно обращался не к ней, а к кому-то другому, но Мираи было плевать. Впервые за долгие годы она плакала, прижимаясь к теплому телу, и чувствовала себя совсем крошечной. Маленькой девочкой, которой до убежища оставался всего один шаг. Токубецу-джонин Харуно Мираи получила боевое прозвище — Молчаливый Вихрь за хладнокровие и мастерское владение техникой ветра, ее уважали в деревне, побаивались за пределами и никогда не смели назвать слабой. Никто, кроме Хатаке Какаши. Да и он делал это в своей манере, например, волоча по улицам до госпиталя, где, через пару часов сна, должен был разразиться скандал. Мираи ненавидела жалость. И часто путала ее с заботой. Но ту ночь, единственную, где могла оплакать себя-из-прошлого, уже не забывала. Возможно, поэтому у Какаши сохранилось личное право на… дружбу.