Без неё никак

      В приёмном отделении многолюдно и очень напряжённо: судя по всему, сюда привезли большую часть пострадавших этой ночью. Медперсонал снует туда-сюда, искусно обходя толпу таких же, как и он сам, безутешных, паникующих родственников, пытающихся найти своих близких. Отовсюду раздаются всхлипы, причитания и даже самые настоящие вопли отчаяния, подходящие уже больше на животный вой. Марк чудом не впечатывается в какого-то мужчину, который так же потерянно бродил, видимо, пытаясь прийти в себя после услышанного. Тишман еле-еле пробивается к стойке и умоляюще смотрит на девушку за ней, готовую одним лишь полусонным-полуубитым взглядом послать куда подальше — такие, как он, к ней пристают уже всю ночь и не дают нормально работать: при таком потоке людей любая система рано или поздно даст сбой.       — Мужчина, Вы к кому? — не сумев подавить протяжный зевок, уточняет у него постовая медсестра, изрядно вымотанная за последние сутки. Сейчас единственное, что ей хочется — дождаться сменщицу, уйти домой спать и забить на существование утренних пар в медвузе. Ночка выдалась ужасной — врагу не пожелаешь таких смен, в которые понимаешь, какого ненавидеть работу, в которую однажды влюбился.       — У меня жена сюда попала после авиакатастрофы, — глухо отвечает Марк, надеясь, что его поймут.       — Как фамилия? — вновь протяжно зевает девчонка, готовясь вбивать нужные данные для поиска по базе на компьютере.       — Паршута.       — Реанимашка наша, что ль? — раздаётся сбоку удивлённый голос пожилой женщины. — Так Вам к врачу её надо, он больше скажет. Катюнь, она у Михалыча, я отведу к нему, он как раз собирался родственников искать.       Полусонная Катя даже возмутиться не успевает, как санитарка уводит от неё мужчину, только в очередной раз зевает и пишет сменщице с вопросом, когда её ждать на сутки.       — Всё сильно плохо? — едва они подходят к отделению реанимации, у Марка ноги подгибаются и к горлу подступает ком в очередной раз за всё то время, пока они идут по больничным коридорам, пропитанным запахом хлорки — кажется, совсем недавно тут прошла уборка — и ощущением безысходности вперемешку с надеждой.       — Точнее тебе только врач скажет, но и он не всевышний. Но если честной быть, соколик, то я б на твоём месте выбивала бы возможность с ней попрощаться. Такие травмы в жизнью не сильно совместимы.       Марку кажется, что сердце замирает и прекращает биться — слышать такое подобно смерти.       — Попрощаться? — свой голос он не узнает — тот звучит сипло, потерянно, безжизненно, словно из него разом ушли любая вера, надежда и… Нет, любовь не ушла и не уйдёт, наверное, никогда.       Несправедливость судьбы: кому-то не хватает одной женщины, и он переключается на пятую, десятую, а кому-то не хватает жизни, чтобы любить одну-единственную.       — Лидия Ивановна, — строго осаждает её подошедший мужчина примерно того же возраста, что и Марк. Синий хирургический костюм ярко контрастирует с такими же синими глазами, в которых за прошедшую ночь скопились боль, горечь, усталость и желание уйти из профессии после ещё одного пополнения в его личном кладбище — как бы его не восхваляли и не возносили пациенты, которых он вытащил с того света, он всё же был не всесилен и не всемогущ. Чуть за полночь, придав голосу отстраненности, мужчина попросил зафиксировать время смерти пациента после безуспешной реанимации, а после, желая занять голову чем угодно, кроме гибели человека на операционном столе, он пошёл на вторую сложную — другие он после назначения и не проводил — операцию, бросая вызов старухе с косой, а следом и на третью. Пока за эту никак не заканчивающуюся ночь смерть вела со счётом два-один, который едва не перевела в три-ноль. — Прекратите выдавать родственникам ту информацию о пациентах, в которой Вы не уверены наверняка. И запугивать тоже прекращайте.       Женщина, недовольно цокнув языком, уходит восвояси, и Марк вновь обращает свой взор на доктора. В груди вновь возрождается слабый огонёк надежды.       — Не обращайте внимания на её слова, пожалуйста, — просит мужчина, устало потирая переносицу, — Лидия Ивановна у нас иногда говорит, что думает, но далеко не всегда это близко к истине. Покровский Артём Михайлович, заведующий отделением. Вы по какому вопросу? И к кому?       — У меня жена сюда попала после авиакатастрофы, — сбивчиво тараторит Марк, едва ли подбирая слова, чтобы объяснить, что ему нужно. — Юля. Юля Паршута.       — Да, была такая, — что-то припоминая, кивает головой Покровский, — операция буквально часа полтора назад закончилась. Она сейчас в реанимации, но можем пройти к ней, заодно, если позволите, вкратце расскажу о её состоянии. Только подождите, Вам медсестра выдаст полное обмундирование. Татьяна, помоги мужчине, пожалуйста!

*

      Юлю Марк замечает не сразу — она лежит в палате реанимации, опутанная проводами, с мертвенно-бледным лицом — таким, что оно почти сливается с белой простынёй. Приборы размеренно отсчитывают биение сердца, давление, сатурацию и прочие важные показатели, в которых он ни черта не смыслит, и Марк отчаянно боится, что вместо ломанной кривой кардиограммы вдруг окажется прямая линия, сопровождаемая противным писком.       Он не знает, как сдерживает крик, как вообще ещё держится на ногах, но сил хватает лишь на лёгкое касание губами её руки и тихого: «Вернись, пожалуйста». Хочется верить, что всё пройдёт, что они всё переживут, что у их семьи будет будущее и что у детей-двойняшек будут оба родителя, а не один убитый злодейкой-судьбой отец.       — Состояние крайне тяжёлое, врать не буду, — упавшим голосом сообщает врач, наблюдая за его действиями, — мы ввели её в состояние комы. Держим на аппарате искусственной вентиляции лёгких. Множественные переломы рёбер, пневмоторакс, черепно-мозговая травма, субдуральная гематома… Всё перечислять не буду, слишком много терминов, а Вы сейчас точно не готовы к тому, чтобы воспринимать ещё и их. Пока её сюда везли, была одна остановка сердца. Пока оперировали, была вторая… Не знаю, какой у Вашей жены ангел-хранитель, но ей здорово повезло, что в операционной из анестезиологов Вероника Алексеевна была — она за неё боролась до последнего… С того света буквально вытащила… И есть ещё один момент, — осторожно добавляет Покровский, внимательно следя за реакцией собеседника, — но насколько Вы его сейчас готовы воспринимать?       — Говорите, — стараясь, чтобы голос звучал как можно твёрже, выдавливает из себя Марк. Хуже уже точно не будет. Не будет же?       — Юлия была беременна, — с сочувствием сообщает Артём Михайлович. Сколько бы он ни сообщал пациентам грустных и скорбных новостей, привыкнуть к такому было невозможно. Ему обещали, что это чувство рано или поздно атрофируется, но то ли ему ещё было рано, то ли подобный расклад был не для него. — Ориентировочно неделя третья-четвёртая. С травмами такое несовместимо. Мне жаль.       — Какие прогнозы? — севшим голосом спрашивает Марк, нервно сглатывая. На полученной информации он пытается не зацикливаться: всяко лучше, чем окончательно разрыдаться прямо в реанимационной палате.       — Пока наблюдаем, — заученными фразами отзывается врач. Дать какие-то прогнозы, приближенные к реальности он сейчас не сможет, а врать родственникам пациентов и тешить их ложными надеждами — мерзко. — Сейчас критические сутки, так что до завтра я Вам ничего точно сказать не могу. Если хотите, можете остаться на время с ней, но недолго. Поговорите с ней, ей нужно что-то, что заставит выкарабкаться.       — Спасибо. У меня есть просьба, — выдавливает из себя Тишман, вспоминая о взрывающемся от сообщений и звонков телефоне, — никакой информации журналистам и в целом кому-либо кроме меня.       — Врачебная тайна — не пустой звук, — исчерпывающе отзывается Покровский. — Держитесь, — хлопает он Марка по плечу, с сочувствием глядя ему в глаза, и оставляет его наедине с женой, на мгновение оборачиваясь в дверном проёме. Эта пара его определённо чем-то цепляет. И дай бог, у них всё будет хорошо.

***

      Как он садится за руль и доезжает до дома после всего увиденного и услышанного, он не знает. Как не врезается ни в кого и ни во что по дороге — тоже. Чудовищных впечатлений хватает на пару жизней вперёд так уж точно. Перед глазами опять возникает бледная Юля, опутанная проводами, от чего кожаная обивка руля крепко, до побелевших костяшек, сжимается вмиг тонкими пальцами, и Марк наконец выпускает нечеловеческий крик в пустоту. Никогда, ни разу в жизни он не рыдал так — навзрыд, до саднящего горла, до затуманенного взора.       Телефон разрывается: звонят коллеги, друзья — все, кто знает о произошедшем из новостей, — и спрашивают, чем могут помочь. Поступают и звонки от журналистов, прознавших про катастрофу и жаждущих его комментариев по этому поводу. Марку отчаянно хочется завопить: «Оставьте меня в покое!» — но то ли его крик настолько немой, что вселенная не слышит и не даёт ему нужной сейчас тишины, то ли это самый большой покой, который ему сейчас доступен.       Он сидит в машине пару часов, не прекращая выпускать эмоции. Как там говорят? Мальчики не плачут? Ну, да, не плачут, но ровно до тех пор, пока не попадают в такие ситуации, которые заставляют их рыдать. Осудят? Пускай. Марк даже под страхом казни не пожелает такой судьбы никому на свете, даже самому злейшему врагу. Потому что видеть, как твой любимый человек угасает — худшее, что могло с ним случится. Хуже только хоронить собственных детей и дай бог, ему не придётся это пережить.       Слёзы не заканчиваются, но остатки здравого смысла вынуждают успокоиться и взять себя в руки. Его дома ждут двое детей, которые сегодня едва не потеряли мать, и сейчас им нужен отец, потому что ни одного из родителей бабушка, даже бесконечно любимая, заменить ни в коем случае не сможет.       — Папочка! — с разбегу налетает на него Аня, крепко обнимая отца за шею. — Ты куда был?       — Правильно говорить «где ты был», а не «куда», кнопка, — натянуто улыбается Марк, щёлкая дочку-непоседу по кончику носа. — По делам ездил. Соскучиться успели?       — Да, — выдаёт подлетевший следом Даня, прося отца взять на руки и его тоже — отказать ему Тишман не смеет.       — Ну ребят, ну дайте отцу раздеться и поесть, потом уже наседайте, — качает головой вышедшая следом бабушка. — Он устал наверняка.       — Мам, — успокаивающе прикрывает глаза мужчина, натянув лёгкую улыбку, — пусть наседают, мне не в тягость. Ну что, дети, обедать будем или вы уже поели?       — Нет, — тянет Анечка, проводя крохотным пальчиком по едва заметной щетине Марка, — мы тебя ждали, без тебя мы есть не хотим! — она звонко целует отца в щёку и крепче обнимает его за шею, точно чувствует, как папе сейчас необходима поддержка. — Всё, пошли ручки мыть, — скачет на его руках маленькая непоседа, — бабушка там тако-ой вкусный борщ приготовила!       Они проводят вместе время до вечера, выходят втроём на площадку, где дети носятся друг за другом, вовлекая в свои игры и Марка — отвлечься на время благодаря двойняшкам ему всё же удаётся. Без них он бы точно сошёл бы с ума.       Засыпают они после насыщенного дня быстро, и мужчина благодарит всех богов за это и за отсутствие у них вопросов про маму — он бы явно не сдержал слёз в один момент, и дети бы всё поняли, а это явно не то, чего ему сейчас хотелось бы.       — Что врачи говорят? — осторожно уточняет мама, накрывая его ладони своими в знак поддержки, когда дети мирно спят по своим кроватям, а они остаются на кухне вдвоём. В её глазах стоят слезы, а голос едва слышно дрожит — за Юлю она переживает точно за родную дочь.       — Множественные травмы. Чудо, что вообще выжила, — срывающимся голосом сообщает мужчина, набравшись сил. Говорить это было страшнее всего: пока не скажешь, можно до бесконечности убеждать себя, что это ночной кошмар, что сейчас он проснется от крика и Юля спросонья недовольно пихнет его локтем в бок, чтобы не орал на весь дом и не будил детей. Но сон всё никак не заканчивается, а крик рвётся наружу в новой реальности, в том мире, где сегодня могло не стать его любимого человека.       — Она выкарабкается, — уверяет его мать. — Юленька сильная и ей есть ради кого бороться.       — Мам, — в глазах Марка застывают слёзы, когда он вспоминает ещё одну составляющую анамнеза, услышанную от врача, — у нас должен был быть третий ребёнок… Юля… Юля вылетела пораньше из-за этого, она поделиться хотела новостью. Меня побить, что опять её в декрет отправляю, — он нервно смеется, стараясь разбавить гнетущую атмосферу дурацкой шуткой, но не выходит. — А теперь и ребёнка не будет, там без шансов было, и Юля на грани с мизерной вероятностью на выход из комы. Мне сегодня сказали, чтоб я… попрощаться успел… Пока ну…       Марк уже не сдерживает слёз — беззвучно рыдает, точно мальчишка, разбивший коленки при падении с велосипеда.       — Поплачь, мой хороший, поплачь, Марик, — тепло прижимает его к себе мать, беззвучно рыдая вместе с ним. — Пусть со слезами вся боль уходит.       — А что если… — произнести самые страшные слова не поворачивается язык. — Что я детям скажу?       — Типун тебе на язык, негодник! — возмущается женщина, легко ударив его по лбу. — Не смей даже думать об этом! Слышишь меня?       — Мам…       — Давай я останусь у вас, — перебивает его она, намекая, что тема закрыта и его страхи не должны переплетаться с реальностью, — помогу по дому чем смогу… Лена-то в курсе?       — Да, — коротко кивает головой Марк, роняя голову на сложенные на столе руки. — Писала недавно, сказала, что билет на самолёт нашла, прилетит завтра утром.       — Не говори ей пока про ребёнка, — мягко советует мама, с любовью гладя его по волосам. — Юля сама скажет, если нужным посчитает.       И Марк искреннее надеется, что слова матери станут реальностью и его жена вновь вернется к нему с детьми, через время позабыв этот ужас, что происходит с ними сейчас.

***

      Елену Владимировну мужчина встречает в аэропорту ранним утром, пока за спящими детьми дома приглядывает его мама, параллельно готовя завтрак. Тёща выглядит убитой, точно с новостью о случившемся с дочерью стареет в одночастье на несколько лет.       — Привет, Марк, — тихо здоровается она, тепло его приобнимая. — Ты как?       — Мне кажется, это я у Вас должен спрашивать, как Вы… — неловко переминается он с ноги на ногу. — После таких-то новостей… А отец как?       — Василий на хозяйстве остался. Но видно, что сам не свой, за Юлю переживает, — она с силой сжимает ручку собранного впопыхах чемодана, что костяшки на пальцах белеют, — вот кто ж её так тянул-то в ночь лететь, ещё и так спешно билеты поменяла, — причитает Елена, пытаясь прокрутить в голове события, которые уже никогда не станут реальностью, потому что всё сложилось так, как сложилось, и её дочь улетела именно этим злополучным рейсом и чудо, что осталась жива.       Марк лишь с силой сжимает губы в тонкую полоску, чтобы ненароком не ляпнуть то, что слышать ей не следует. Он прекрасно знает, почему Юля там молниеносно сорвалась в Москву, попавшись в хитрые лапы судьбы-злодейки, знает, что ей двигало, почему ей нужен был именно тот полуночный рейс.       — Поехали домой, там Аня с Данилой Вас очень ждут, — единственное, что голубоглазый оказывается в состоянии вытащить из себя в ответ на тёщины переживания. А что тут ещё скажешь? «Извините, Елена Владимировна, Юля летела, чтобы мне о третьем ребёнке рассказать и старших поскорее увидеть, но не долетела немного»? Или поведать о нелепой ссоре, случившейся в день её отлёта в Сочи? Это даже звучит так себе.

***

      На часах половина десятого, совсем скоро подъедет такси, которое умчит её в родной Сочи на концерт, а после на пару денёчков в отчий дом, где Юля сможет хоть немного отдохнуть от маленьких детей, которые вот-вот должны были пойти в детский сад. Они могли пойти туда ещё год назад или ещё раньше остаться с няней, давая возможность маме выйти на сцену в краткие сроки после родов, но Юля волевым решением отказалась от этой возможности, желая быть с детьми рядом в первые годы их жизни, когда они активно познавали мир.       — Марк! — кричит Юля, быстро шагая по коридору и собирая сумку на ходу, — Марк! — повторяет она еще раз уже с большей нервозностью в голосе, когда не получает ответа.       — Чего ты раскричалась? — мужчина просит быть её тише и аккуратно прикрывает дверь детской, где он только что еле-еле уложил детей.       — Да потому что! — с очередными претензиями, ставшими в последнее время постоянными спутниками разговоров между ними, восклицает артистка, — куда ты опять паспорт мой дел?!       — На место положил, — он кивает в сторону шкафа, где обычно хранилась папка со всеми документами.       — Ты издеваешься? Сколько раз я просила не перекладывать мои вещи! — её голос звоном отлетает от стен и бьёт по ушам, вдобавок с совсем инфантильным топаньем ногой от переизбытка злости. — Если я что-то где-то оставила, значит так надо было!       — Я считаю, что там документам не место в любом случае. Логичнее их хранить здесь, — разводит руками Тишман и устало потирает переносицу, пытаясь пропустить хотя бы половину фраз из потока недовольств от своей жены.       — Ради бога храни своё здесь, но моё не трогай! Я после тебя в жизни ничего не найду! — бросает на пуф сумку, которая звонко ударяется пряжкой о стену и заставляет немного сощуриться от слишком громкого и неожиданного звука.       — Да пожалуйста! Превратим квартиру в свинарник, почему нет, — голубоглазый в ответ вываливает на нее усталость и уходит в спальню не попрощавшись.       — Ну и замечательно! — эгоистично кидает ему вслед Паршута и гулко хлопает дверью, забывая о спящих двойняшках за стенкой.

***

      Этот хлопок двери всё ещё звенит у него в ушах. Марк уже несколько раз за эти дни мысленно возвращался к тому вечеру, вспоминая ссору в деталях, будто можно что-то исправить. Она тогда уехала — злая, раздражённая, уставшая — и уже не вернулась. Вроде бытовая размолвка, каких в их жизни было десятки, если не сотни, но именно эта, последняя, теперь прожигает его изнутри. Вот бы отмотать время назад. Вот бы просто остановить её в коридоре, прижать к себе, сказать что-то, но не про паспорт, а про то, как он её любит. Теперь не осталось ничего, кроме вот этих «вот бы» да еле дышащей надежды. И пусть она позвонила ему, приземлившись в Сочи, и попросила прощения за то, что вспылила, получив в ответ его извинения и заверения, что она может класть свои вещи куда захочет, но это всё равно было не то. В век технологий то, что сказано лично, казалось живее, чувственнее, искреннее, что для того, чтобы окончательно оставить эту ссору в прошлом, не хватало именно прижать её к груди и прошептать: «Я тебя люблю!»       После приезда Елены Владимировны новых хозяек в доме становится ровно в два раза больше, чем прежде. Артиста это хоть немного успокаивает — наконец-то дети будут окутаны полноценным вниманием и, может быть, поток вопросов про маму чуть сбавит свою интенсивность. После того, как он привез тёщу из аэропорта, кажется, прошло не больше двух часов, а женщина уже нашла себе хлопоты и ходила туда-сюда по квартире, пытаясь занять себя хоть чем-то до наступления времени посещений, чтобы только не оставаться наедине с гнетущими мыслями.       — Марк! А что это за вещи на стиралке? — кричит Елена Владимировна из ванной — заваленная с горкой корзина для грязного белья вынуждает устроить чистый четверг прямо сейчас.       — Не трогайте! Я уберу потом, — моментально вскакивает мужчина, чувствуя неловкость перед тёщей даже сейчас, когда времени и моральных сил на бытовуху нет никаких.       — Это Анюткина? — интересуется женщина, вытаскивая бледно-голубую футболочку с неотстиранным после многих попыток тёмным пятном от ягодного сока.       — Да, она ещё летом умудрилась посадить в Сочи, с тех пор никак не смогли вывести.       Приятные воспоминания, еще не успевшие окончательно вытесниться произошедшим, всплывают в памяти — долгожданный отпуск в окружении самых родных и близких впервые после рождения двойняшек они провели вне дома: раньше законные двадцать восемь дней дробились на множество единичных, которые полностью растрачивались на перебежки между поликлиниками, магазинами и прочей бытовой рутиной, не оставляя возможности молодым родителям выдохнуть хоть на мгновение. В этот раз все было уже по-другому: дети чуть подросли и не требовали внимания к себе каждое мгновение, прекрасно развлекая себя самостоятельно.       Марк присаживается на край ванны и непроизвольно улыбается, проводя пальцем по пятнышку, а потом лезет в галерею в поисках снимков с того дня, где они все были вместе, чтобы показать их Елене Владимировне.

***

      Анюта, измазанная по самые уши малиновым соком, выползает вслед за дедушкой из колючих кустов и кидается к отцу, показывая поцарапанную ладошку и глядя на него большими заплаканными глазками.       — Вот хитрюга, ты же только что за обе щеки уплетала ягоды и даже не задумывалась об этом, а папу увидела — так все, — усмехается Юля, поправляя панамку на голове сына, который удобно устроился на её коленях в тени и в лёгкой полудрёме теребил завязки на купальнике.       — Ну покажи-покажи, что там у тебя, — подыгрывает малышке Марк и присаживается перед ней, чтобы лучше рассмотреть, — смотри, совсем же крошечная. Не расстраивайся, моя девочка, она быстро заживёт, — целует детскую ручку и успокаивающе поглаживает ранку, чтобы не обидеть маленькую копию своей жены, требующую сейчас внимания и сочувствия.       Тишман подхватывает ребёнка и усаживает её на свои плечи, сводя их руки в одно целое, создавая подобие крыльев самолёта. Марк аккуратно покачивается, словно пикирует в небе, под звонкий и заливистый смех дочки у самого уха — самое ценное для него в данный момент.       — Пап! Ещё, — упрашивает Аня, обвивая шею и прислоняясь горячей щёчкой к его, — пожалуйста.       — Ещё говоришь? — смеётся Марк и вновь слегка подбрасывает ребенка, потому что невозможно ей отказать, когда она так умоляюще шепчет, — наш борт готов к полету! Пилот, Вы пристегнулись? Мы взлетаем!       Юля со стороны наблюдает за их играми и аккуратно перебирает слегка влажные тёмные волосы Данилы, окончательно уснувшего у неё на груди после утренней беготни на берегу моря. Его размеренное сопение и восторженный крик дочки в отдалении вызывают очередной прилив неимоверной любви к происходящему. Девушка до сих пор иногда не может поверить, что это всё происходит в её жизни, что они с Марком уже как три года родители и четыре с небольшим как женаты. Она по-настоящему счастлива, безусловно и безоговорочно.

***

      Снимок всё ещё светится на экране телефона, но Марк уже не смотрит туда — он застыл, вцепившись в вещь, будто в якорь из прошлого, не дающий окончательно скатиться в пропасть. Пусть это будет напоминанием о том, как было, и зачем всё ещё стоит держаться на плаву. У него есть, как минимум, два человечка, ради которых нужно жить и бороться.       — Тише, тише. Иди сюда, — ласково зовет его мама Юли, а у самой слёзы стоят в глазах, и притягивает его к себе, поглаживая по волосам ровно также, как он вчерашним вечером Анютку с Данилой. — Всё хорошо будет. Она у меня девочка сильная, боевая.       — У нас, — Тишман крепко прижимает её в ответ и чувствует, что тело буквально чуть ли не сотрясается в подступающей истерике, — только вот сейчас я должен Вас успокаивать, а не наоборот, — шепчет прямо на ухо и аккуратно, боясь сделать больно, сжимает её плечи в попытке немного привести мышцы в тонус и разогнать кровь по организму. В данный момент он обязан стать для них опорой, а не хлипкой тростинкой, которую нужно всем дружно удерживать, чтобы её не сдуло при первом порыве ветра.       — Глупости не говори. Сейчас столько всего свалилось: тебе тоже необходимо кому-то выговориться — не смей держать эту боль в себе, — Елена Владимировна немного отстраняется и изучающе смотрит на него, а потом натянуто улыбается, пытаясь хоть как-то подбодрить зятя, — зови давай этих гавриков обедать, там суп на плите уже готов, наверное, — женщина вдобавок похлопывает по-матерински по спине и уносит с собой пакет, крепко сжав его пальцами.       — Елена Владимировна! Я поражаюсь Вам каждый раз: только прилетели — уже кулинарное шоу затеяли, — шутит голубоглазый в попытках отвлечь и себя, и её от дурных мыслей.       — Давай бегом — нам через два часа надо у Юли быть.       — Может, всё-таки завтра? — нерешительно уточняет Тишман, будто прячась от серьёзного взгляда тёщи, — Вы отдохнете нормально.       — Марик, я сюда не отдыхать приехала. Не придумывай, всё в порядке, — грустно улыбается она, пока Марку думается, что, видимо, у них с Юлей это семейное — говорить, что всё в поядке, когда из-под ног уходит земля.

***

      Дорога до больницы и реанимации проходит в абсолютной тишине: каждый погружен в свои собственные мысли, грузить которыми друг друга совсем не хочется. Юля всё так же до ужаса бледная лежит неподвижно среди белых простыней, вот-вот сольющихся с цветом её кожи. Потрескавшиеся губы сжаты в тонкую болезненную полоску, а волосы небрежным полотном свалялись на подушке. Елена Владимировна при виде дочери в таком состоянии еле слышно всхлипывает и зажимает рот ладонями, чтобы не закричать от разрывающей на части боли. Марк напористо усаживает её на стул рядом и протягивает бутылку воды, от которой женщина отказывается, продолжая неотрывно изучать взглядом Юлю. Она точно так же, как и он вчера, проводит ладонью по прохладной руке своего пусть и повзрослевшего, но всё же ребёнка и задерживается на ладошке, осторожно перебирая тонкие пальчики.       — Ну что ты, девочка моя маленькая, просыпайся поскорее, — почти беззвучно просит женщина, губами сжимая светло-голубой носовой платок — дневную уверенность в том, что все будет хорошо, сметает на ходу отрезвляющая реальность, — что говорят врачи? — обращается она к Марку, всё это время стоящему где-то позади и кусающему до крови губы в попытках не издать ни одного звука.       — Пока ничего непонятно, надо ждать реакции организма. Сейчас всё от Юли зависит, — голос Тишмана звучит безжизненно и эхом расходится по палате, заставляя ещё сильнее поёжится.       — Маркуш, не зажимайся при мне. Я же вижу, что ты вот-вот рухнешь от напряжения, — Елена Владимировна пытается вытащить лёгкую улыбку, затаившуюся явно до лучших времен, чтобы поддержать зятя, — езжай домой и поспи нормально, пока детей родители гулять увели. Я серьёзно, у тебя синячища под глазами с кулак, — куда напористее просит женщина встречаясь с немым сопротивлением во взгляде.       Он всё так же стоит рядом с дверью, как будто боится лишним неосторожным шагом смести крупицы былого равновесия. Плечи подрагивают не то от злости на собственное бессилие, не то от того, как сильно он хочет провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть её такой.       — Я никуда не поеду, — сейчас совсем по-детски звучат его слова, — вдруг она придёт в себя, а меня нет рядом, — в голосе сквозит надежда, ещё не потушенная временем и прогнозами врачей.       Елена Владимировна резко вздыхает, хочет что-то сказать, но вместо слов вырывается судорожный отчаянный всхлип. Она обратно опускает взгляд на свою Юльку и не может поверить в то, что происходящее здесь и сейчас — новая страшная реальность для их семьи. Материнские слёзы капают прямо на белоснежную простынь, моментально растворяясь на ней вместе с остатками самообладания. Женщина торопливо вытирает лицо, но слёзы текут снова и снова, падая на руки, халат и носовой платок.       — Марик, рядом врачи. Тебе надо домой, — голос дрожит, но на внушающую стальную интонацию она находит силы. — Мне нужно побыть с ней. Одной. Пожалуйста, — буквально умоляет женщина зятя. Чего стоит только её взгляд — красные, уставшие глаза, морщины вокруг которых как будто появились в одночасье.       Тишман сдаётся. Подходит ближе, чуть касается плеча женщины, будто неуверенно спрашивает разрешения уйти. Та только кивает. Когда дверь за артистом тихо прикрывается, Елена Владимировна какое-то время сидит неподвижно, будто сама застыла в этом безвременье вместе с Юлей, а потом, как подкошенная, медленно склоняется над дочерью, прижимаясь лбом к её прохладной ладошке. Из груди вырывается сиплый, рваный вдох. Руки снова дрожат, губы едва шевелятся в беззвучной молитве. Она не плачет вслух, молчаливая боль распирает изнутри и не находит выхода, кроме как в этих судорожных вздохах и спазматичном сжатии пальцев. Всё замирает, будто время сдалось и оставило их одних. Только капельница упрямо отсчитывает мгновения, словно напоминая, что дочку всё ещё можно вернуть.