Без неё никак

      Проходит неделя, потом ещё одна. Юля по-прежнему без улучшения. Врачи называют это стабильно-тяжёлым состоянием, каждый раз избегая лишних слов. Они не обещают ни хорошего, ни плохого — только «наблюдаем», «мониторим», «реакций нет». Елена Владимировна всё это время почти не отходит от неё в часы посещений. Женщина, кажется, врастает в стул у больничной койки, где, будь её воля, сидела бы целыми сутками, шепчет дочери что-то на ушко, гладит по всё такой же бледной коже и рассказывает о внуках. Каждый день похож на предыдущий: в нём отражается всё та же белая палата, всё те же шторы, та же убивающая тишина. Мир перестал вращаться вокруг, словно их всех одномоментно накрыли герметичным куполом. Никаких новостей, никаких подвижек, никакой жизни.       Марк приезжает в больницу после тяжёлого съёмочного дня. Часы посещений давно закончились, Елена Владимировна наверняка уже сидела дома с внуками, но он всё равно выпрашивает хотя бы пять минут, чтобы навестить жену.       Он садится на уже привычное место возле кровати, обхватывает её ладонь своими и беззвучной просит кого-то сверху о хорошем конце для этой главы их жизни. Проходит явно больше пяти минут, но его никто не трогает, точно понимая, как важно ему каждое мгновение, проведённое с Юлей. И когда наконец кто-то зовёт его по имени, Марк вздрагивает всем телом, боясь услышать что-то непоправимое, то, что он всё это время отчаянно гнал прочь из своей головы.       — Марк Иосифович, хорошо, что я Вас застал, — неуверенно и чуть потерянно звучит голос Юлиного лечащего врача за спиной Тишмана. — Есть важный разговор, который не терпит отлагательств. Можем пройти в мой кабинет?       Вопрос звучит слишком серьёзно, и Марк внутренне сжимается, не представляя, чего ожидать от предстоящего разговора и какой неприятный сюрприз ему на этот раз подкинет судьба.       Артём Михайлович идёт медленно, что Тишман едва не наступает ему на пятки — он словно пытается оттянуть неизбежное как можно сильнее, но кабинет всё приближается, а ситуация не меняется никак.       — О чём Вы хотели со мной поговорить? — спрашивает Марк дрожащим голосом, пытаясь расшевелить врача и начать диалог. От того, рано или поздно он начнётся, не изменится ничего, только нервная система пошатнётся ещё сильнее от томительного ожидания худшего.       — О состоянии Вашей жены, — с трудом начинает Покровский, нервно заламывая пальцы. — Не поймите меня сейчас неправильно, пожалуйста, но я должен Вам о таком сообщить. Как Вы знаете, мы ввели Юлию в искусственную кому. И на данный момент никаких подвижек в её состоянии нет, оно по-прежнему стабильно-тяжёлое. Сейчас жизнедеятельность её организма почти полностью зависит от приборов, к которым она подключена, а это, как Вы понимаете, не будет длиться вечно. И слишком велика вероятность, что в себя она может так и не прийти, и в таком случае…       Он замолкает, не зная, как закончить предложение, и с трудом поднимает взгляд на мужа пациентки. Марк видит в его глазах боль, и до убитого тревогой и горем мозга наконец доходит сказанное. Тело окутывает паника, попытка захватить ртом кислород не приводит ни к чему, и он ощущает себя выброшенной на берег рыбой, а сердце бешено стучит в груди, и его стук шумом отдаёт в висках и заглушает все звуки извне. Марку кажется, что земля уходит из-под ног, а кровь отливает от лица.       — Можно что-то сделать? — глухо спрашивает он, пытаясь найти хоть какую-то возможность выкарабкаться из чудовищной ловушки.       В ответ Покровский лишь пожимает плечами, грустно качая головой. Марк поджимает губы и, не сказав больше ни слова, быстрым шагом уходит из больницы. В глазах вновь застывает слёзы.

***

      Глухой поворот ключа в замочной скважине служит предвестником появления мужчины в квартире. После длинного дня на съёмках телепередачи и сидения на неудобном больничном стуле в компании до сих пор не пришедшей в себя Юли хочется, чтобы дети давно спали в своих кроватях и не висли на нём, как мартышки на лианах. После новостей из больницы — особенно.       Но вопреки всему желаниям редко свойственно сбываться: вылетающая из-за угла в пижаме и одном носке Анечка тому явное доказательство. Девочка поскальзывается и чуть ли не растягивается на полу вместе с гулким воем и набегающими слезами.       — Вставай! — неожиданно грубо даже для самого себя выдает мужчина сиплым после слёз голосом и протягивает крохе руку, тяжело вздыхая: ни один вечер без истерик, ссор и соплей обойтись не может. И как Юля раньше это переваривала и умудрялась всех разнять без потерь и пострадавших? Видела бы она сейчас эту сцену и его поведение отнюдь не взрослого мудрого человека — от него бы уже и мокрого места не осталось.       — Я сама, — проявляет характер девочка и с усилиями, чтобы не расплакаться, но теперь от угнетающего взгляда отца, поднимается и утирает маленькими ладошками глаза.       Данила, наблюдающий за происходящим из-за угла, выйти к Марку не решается, потому что чувствует, что раз даже Анюта — папина любима — вместо приветственных обнимашек получила раздраженный вздох и непривычный холод в словах, то ему на что-то подобное можно и не надеяться вовсе. С совсем недетской серьёзностью и неодобрением происходящего мальчишка молча уходит в комнату — он уже с первой минуты после прихода отца понял, что сегодня они останутся без сказки на ночь. Разве что, бабушка сжалится и придёт к ним с книжкой.       — Ну раз сама, так сама, — разводит руками артист. Усталость тяжёлым грузом падает на плечи и стирает границы самообладания, заставляя остро реагировать на любой внешний раздражитель. Собственные дети, к сожалению, сейчас стали триггером, способным вывести и без того шаткую нервную систему из состояния держащегося на соплях равновесия, — а теперь бегом в кровать! — всё также серьезно и снисходительно командует мужчина, засовывая ребенку в руки лежащую на пуфике плюшевую собаку, скорее всего брошенную кем-то из них во время игры, и аккуратно разворачивает тонкими пальцами за плечи.       Дверь в детскую закрывается совсем незаметно и бесшумно — он настолько их напугал, что дети даже лишнего звука издать не хотели. Марк падает на диван, всё ещё заваленный конструктором и парочкой кукол, которые мигом слетают на пол, закатываясь частично под мебель, закрывает глаза и откидывается на спинку. Макушка касается прохладной стены, немного усмиряющей пыл, но прийти в себя такой действо помогает слабо — на троечку с жирным минусом до Владивостока.       Голова буквально разрывается от непонимания происходящего, от давящих больничных стен и неутешительных прогнозов врачей, от работы, которая совсем не помогает отвлечься, а только сильнее заваливает обязательными делами и выматывает ночными съёмками, от стыда за срыв на малышню, попавшую ненароком под горячую руку. А ведь они сейчас — единственные, кто заставляет хоть немного держаться на плаву и жить — и хотя скорее это больше похоже на существование, но всё же это лучше, чем было бы без них.       Аня и Даня каждый день видят его синяки под глазами, перекошенную нервную ухмылку, взъерошенные волосы, почти безжизненный взгляд и боятся лишний раз подойти к отцу. Хотя он прекрасно знает своих детей: сейчас им особенно важен контакт хотя бы с Марком, чтобы почувствовать себя в безопасности. Анютка уткнулась бы ему в плечо и быстро уснула, перестав ворочаться в разные стороны совсем как её мама. Дане же достаточно было бы просто посидеть на коленях и послушать что-нибудь про космос, мечтательно задрав голову и представив вместо потолка звёздное небо с десятками тысяч созвездий.       Сейчас он их просто отогнал, заставил почувствовать ненужными, лишними — самое страшное для маленького ребенка. Поганое чувство ненависти к себе сжирает изнутри подобно самому живучему паразиту и выворачивает наизнанку. Заглушить наливающуюся кровью рану несколько рюмок коньяка не в состоянии: они лишь дезориентируют в пространстве, но навигаторы в его организме не путаются и доставляют болевые ощущения точно по адресу — сердце болезненно скулит, точно оставленный на улице в слякотную холодную погоду щенок. Совсем немного успокаивает лишь то, что Елена Владимировна совсем тихо проскочила мимо него к малышам и, вероятно, успокоила тех, спев привычную колыбельную. А как бы он хотел, чтобы его точно так же убаюкали, но своя мама уже как часа два вернулась назад — и даже к счастью: за такие сцены перед ней было бы потом стыдно.

***

      Утро начинается паршиво: голова гудит хуже некуда, глаза слипаются, а желание что-либо делать покидает тело всерьёз и надолго. Марк пытается на скорую руку сотворить какой-никакой завтрак для детей, чтоб они хоть немного поели, и идёт будить малышей.       Из-за закрытой двери детской раздаётся приглушённый всхлип, а за ним следует явное беспокойство Данилы:       — Ань, не плачь. Ну почему ты плачешь?       — Папа нас не любит, — скулит Аня, едва сдерживая вой, чтобы отец не услышал и не разозлился на неё. — Он на нас ругается и злится.       Марк как наяву видит, как рядом мечется перепуганный Даня и пытается хоть как-то успокоить сестру. Закатывать истерики Аня всё-таки умеет. Как любит шутить бабушка Лена — вся в мать (та в детстве, судя по рассказам, брата могла доводить куда сильнее).       — Я хочу к маме, — рыдает дочь. — Мама нас любит! А папа нет!       Внутри у Марка что-то обрывается с грохотом. Слышать от своих самых родных человечков, что он их не любит, сродни ножу в спину. Что ещё ужаснее — виноват в таком исходе он сам.       Он собирает себя в кулак, натягивает на лицо улыбку и проскальзывает в детскую.       — Папа вас тоже любит, — хриплым тихим голосом выдавливает мужчина сквозь ком в горле.       Аня смотрит на него глазами, доверху заполненными слезами, и неверяще хмурит брови — один в один как Юля.       — Нет, — насупившись, чётко выдаёт она, прожигая его слишком осознанным для трёхлетки взглядом.       Даня на эту картину смотрит с растерянностью, не зная, на чью сторону ему встать.       — Анютик, ну ты чего? — ласково уточняет Марк, присев перед детьми на корточки.       — Ты нас не любишь, — настойчиво, точно заевшая пластинка повторяет дочь, скрестив маленькие ручонки на груди — и Марк вновь ловит флэшбеки на Юлины привычки. — Я хочу к маме! — её нижняя губа подрагивает в подступающей истерике, и Марк, закусив изнутри щёку, чтоб не расплакаться вместе с дочерью, мысленно считает до десяти. Теперь кажется, что разбитые коленки были самым меньшим злом на планете.       — Аня, не плачь, — подлетает к сестре Данила, крепко её обнимая. — Хочешь, я отдам тебе любую свою игрушку? Ну не плачь!       — Зайцы, идите-ка сюда, — тихо просит Марк, располагаясь на стоящем в углу детской кресле, в котором нередко засыпала Юля, вымотавшись от того, что приходилось подолгу укладывать двойняшек.       Дети, нехотя перебирая ногами, двигаются в его сторону. Хотя правильнее будет сказать, что это Данила с неожиданным упорством тянет сестру к отцу.       — Я не кусаюсь, не бойтесь, — легко улыбается он, резво усадив малышей на колени. — Послушайте меня, пожалуйста. Я вас очень сильно люблю несмотря ни на что. Что бы вы ни сделали, что бы ни натворили, но я вас буду любить. То, что произошло вчера, было один раз и больше такого не повторится. Простите меня, что я заставил вас расстраиваться из-за этого и переживать. Я обещаю больше так не делать, договорились?       Первой к нему с объятиями прилипает дочь, тихо рыдая в плечо в попытке выплеснуть эмоции, следом за ней, точно посмотрев за старшей, его обнимает и сын в попытке получить тепло и любовь от папы.       — Завтракать пойдём? — тихо уточняет Марк у двойняшек по очереди целуя их в макушки.       — А конфеты можно? — заискивающе выдаёт Анечка, состроив рожицу кота из Шрэка.       — Вымогательница! — ничуть не удивляясь резкой смене настроения, хохочет он, но на хитрость дочери закрывает глаза, решив, что один день может им позволить вить из него верёвки.       Рой мыслей, вызванный вчерашним разговором с врачом, всё никак не утихает. Они крутятся в голове с удивительной настойчивостью, как сломанная пластинка — одни и те же слова, мелькания белого халата, сдержанные интонации врача. Самый близкий человек в коме, и, судя по вчерашнему разговору со врачом, не факт, что она из этой комы вообще выйдет. Страшно. Страшно представлять, что она уйдёт. Навсегда. Уйдёт, не увидев, как взрослеют их дети-двойняшки: на удивление спокойный сынишка и шаловливая дочка.       Марк разрывается. В последние три недели старый график «работа-дом-работа» перекраивается на «работа-больница-дом». Он пытается успеть решить рабочие вопросы — как никак деньги, чтобы жить с двумя детьми, нужны определённо — и уделить время как Юле, прикованной к больничной койке и опутанной кучей проводов, так и детям, безумно скучающим по маме. Не всегда всё удаётся так, как хотелось, но пока они все держатся из последних сил. Марк даже не думает, что с ними будет, если… Нет, об этом и речи быть не может. Без если.       — Пап, — едва чудом успокоившаяся Аня уносится в ванную, чтобы почистить зубы и с разрешения отца накрасить глазки маминой косметикой, сын кротко дёргает его за штанину, чтобы на него обратили внимание, — а когда мама вернётся? — шепчет он как можно тише, чтобы не услышала сестра, для которой этот вопрос является чуть ли не номером один за эту неделю.       Марк понимает, что дело совсем плохо, если уже Данила не может сдержаться и сильно переживает, когда прошло уже так много времени — хотя для ребенка целая вечность — после того дня. Он уже не знает каким образом придумывать отговорки и всячески отвлекать братцев-кроликов: фантазии и моральных сил на это просто не хватает.       — Сынок, скоро, совсем скоро, — как мантру повторяет Тишман, веря в то, что это должно сработать, иначе просто никак, — а давайте пока ей видео запишем, и я отправлю? Анютка, беги сюда!       Аня, едва услышавшая про видео для мамы, пулей влетает к ним, так и не докрасив один глаз. Марк смеётся, быстро исправляя ситуацию.       — Садитесь за стол. Давайте я включу камеру и оставлю вас, а вы маме скажете все, что хотите, — подхватывает двойняшек на руки и усаживает их на соседние стулья.       — Может, позвоним? — с надеждой тянет мальчишка, маленькими пальчиками сжимая края футболки.       — Ты что! Там не работает телефон! — прерывает мечты брата Анечка, звонко шлепая ладошкой по столешнице, — да, пап?       — Да. Так, ребятня, я выйду, чтобы не мешать вам. Говорите все, что угодно. Я подслушивать не буду, — протягивает детям мобильник с включённой записью.       — Обещаешь? — не унимается Аня, оборачиваясь в сторону отца.       — Обещаю.       Несколько секунд двойняшки мнутся и стесняются, переглядываясь друг с другом, будто выбирая того, кто начнёт первым.       — Мам, а мы по тебе скучаем. Когда ты приедешь? Скоро, да? — девочка не выдерживает и озвучивает то, что крутится на языке уже не первый день, но сдерживается каждый раз, чтобы не огорчать папу — его реакция на этот вопрос говорит громче любых слов.       Даня молчит, обдумывая, что хочет сказать.       — А Данька опять молчит. Не молчи, скажи маме что-нибудь, — пихает брата в бок, потому что мысли совсем не идут, хотя сказать хочется так много.       — Мамочка, — всхлипывает мальчишка, — возвращайся скорее. Я обещаю, что буду убирать игрушки и слушаться буду всегда… Только вернись, пожалуйста, не бросай нас.       — Мама нас не бросила! — восклицает Аня, хмуря брови. — Дурак! Мам, ты же нас любишь и не бросишь никогда. Правда?       — Сама ты дура! — насупившись, бурчит Данила. — Почему мама нам не звонит? Ты нас больше не любишь? — на последней фразе ребенок устремляет глазенки прямо в камеру и не отводит взгляд туда несколько секунд, будто ожидает ответа.       — Значит, туда нельзя звонить! Я же сказала! — психует малышка и прячется за косичками, неаккуратно заплетёнными Марком, — представляешь, а к нам бабушки приехали и столько конфет привезли! — после затянувшейся паузы с детской непосредственностью хвастается девочка и тянется за тарелкой с ними, чтобы показать Юле.       — Поставь обратно, нам разрешили после обеда, — командует Данила на правах главной зануды, когда замечает, как проворные пальчики разворачивают обертку.       — Мам, ну ты же не расскажешь? Пожалуйста-пожалуйста, — хитрит девчушка и запихивает шоколад в рот.       — Мы честно слушаемся папу! Это Анька сейчас вред-ни-ча-ет. Честно-пречестно, — возмущается мальчик и недовольно смотрит на старшую, словно Юля не приезжает обратно только по этой причине.       — А еще папа плакал вчера! — выдаёт наконец Аня то, что её мучало всю ночь. — Я слышала! Я хотела его обнять, но он ругается, если мы не спим.       — Я тоже слышал! Мамочка, мы по тебя очень-очень скучаем, возвращайся побыстрее, без тебя плохо, — мальчишеский голос практически срывается, и, если бы Юля действительно смотрела бы это видео, то заметила бы в глазах сынишки слёзы, которые он не по-детски умело сдерживал.       Даня резво жмет на кругляшок с красным прямоугольником, когда понимает, что вот-вот расплачется — огорчать маму и пугать сестру ребенок не намерен. Он же их защитник, как и папа, который сейчас почему-то тоже подавлен — наверное, тоже сильно скучает.       — Вот и умницы, — Марк целует в макушку каждого из них после того, как громкий крик «папа, мы всё» зовет его обратно на кухню, — останетесь с бабушкой, ведите себя хорошо.       — А ты куда?       — Мне надо отъехать по делам, но я ненадолго, — легонько щёлкает по любопытным носикам детей и отправляет их играть в свою комнату.

***

      На парковке у больницы сегодня непривычно тихо и немноголюдно. Тишман всё теребит руль не в силах собраться и зайти в это здание, ставшее чуть ли не полностью изученными изнутри за эти три недели. На телефон приходит оповещение — тёща, оставшаяся сегодня с внуками, прислала фотки утонувших в ярко-оранжевой листве детей. Они веселятся и, кажется, вообще не думают ни о чём, кроме игр, забывая и про долгое ожидание мамы, и про крики отца на них. Их беззаботности хочется только позавидовать.       В галерее рядом с записанным видео появляется целый ряд снимков, но глаза упрямо стремятся к детской записи. Марк не выдерживает и нарушает обещание, данное малышне буквально минут сорок назад, нажимая на проигрыш. Увидеть это должна была только Юля. Но он просто обязан знать, что происходит с Аней и Данилой на самом деле в этот непростой период. На экране вылезают две сосредоточенные мордашки, которые слишком напряженно решают, что же такого сказать маме. Марк легонько улыбается, когда видит, как девочка запихивает в рот сладкое и умоляет маму не выдавать её, хотя прекрасно знает, что отец не будет ругаться — лишь наиграно пригрозит пальцем. Аня давно просекла, что из отца можно вить верёвки, а он этому будет только потакать.       Всю лёгкость словно волной от сильнейшего цунами смывают последние секунды: как бы он не пытался скрыть от них все свои переживания, дети всё-таки умудрялись сдирать маски со взрослых своей проницательностью и непосредственностью. Случилось то, чего он больше всего не хотел в данной ситуации: братцы-кролики ещё слишком маленькие, чтобы в полной мере понять, что произошло, но, как оказалось, уже доросли до умения считывать эмоции окружающих и, особенно, близких людей. Марку совсем не хочется, чтобы они вновь подумали на себя, пытаясь найти причину его подавленного состояния. Но что делать с этим всем за это время мужчина так и не придумал.       Горячие слёзы очень быстро скатываются по щекам, капая на экран невыключенного телефона — только здесь и сейчас он может дать волю эмоциям и не бояться быть услышанным. Постепенно лёгкое скуление перерастает в отчаянный вопль, проходящий на вой какого-то раненого животного. Брюнет цепляется за руль и несколько раз его ударяет в порыве истерики, разрываемой на клочья изнутри.

***

      — Привет, — едва слышно шелестит Марк, заходя наконец к Юле. Вид бледной жены, практически сливающейся с белыми простынями и накинутым на его плечи халатом, заставляет сердце болезненно сжаться. — Я надеюсь, ты уже скоро вернёшься… Дети постоянно спрашивают, когда ты наконец-то вернёшься… И я скучаю по тебе, Юль. Возвращайся, пожалуйста, — невольно цитирует сына он.       Марк тяжело вздыхает и переводит взгляд на приборы, следящие за жизненно важными показателями. В бессознательном состоянии Юля пребывает уже почти месяц. Врачи никаких прогнозов толком не дают, говорят, что сам факт того, что она выжила после такой катастрофы — уже удача чистой воды. А медсестра, которая ещё в первый день предлагала ему попрощаться с женой, сейчас каждый раз сочувствующе смотрит ему вслед, подкармливает пирожками и отправляет домой к детям, которым нужен отец. Она пораженно качает головой, когда Юля держится за жизнь в течение самый тяжёлых первых суток, а сейчас и вовсе молится за неё, кому только может. «Молодые умирать не должны — это прёт против всех правил природы», — тихо говорит она однажды, но Марк всё равно слышит. И правда не должны. А ещё дети не должны оставаться без мамы. Особенно когда они такие маленькие и к тому же двойняшки, для которых мама является ещё и главным примирительным средством.       — Хочешь, вместе посмотрим видео, которое тебе дети записали? — Марк снимает блокировку с телефона и открывает недавно улетевшее в галерею видео.       На экране опять дети вещают о том, как плохо им без мамы, и в какой-то момент Марку сквозь пелену слёз вдруг видится, что ресницы Юли дрогнули.       — Я тебя люблю, — Марк почти невесомо касается губами её щеки, когда видео заканчивается и он собирается домой. — Возвращайся поскорее. Без тебя невыносимо вообще и жизнь не жизнь. Я пытался, но без тебя вот вообще никак. Не успевает он дойти до выхода с реанимационной палаты, как за спиной раздаётся писк…