Ourself

«Все было так, как будто надо почти умереть, чтобы тебя полюбили. Как будто надо зависнуть на самом краю — чтобы спастись».

Чак Паланик, «Удушье».

      Может, в этом больше нет смысла.       К чему-то стремиться.       Потому что дальше – только пропасть.       Джон – самый лучший в этом мире. Реальности. Не во Вселенной, потому что это слишком огромные масштабы. Джон не отрицает, что, возможно, есть кто-то, кто достиг чего-то большего, чем он. Та его версия, которая когда-то сделала выбор в пользу себя. Та его версия, которая когда-то приняла правильное решение. Та его версия, которая, – правда, он еще не достиг этого момента, – не опустила руки тогда, когда сам Джон разочаровался в себе. В своих амбициях, в своих решениях, в своей личности, которую выстраивал, иногда жертвуя чем-то высокоморальным, чем-то, что считалось бы неотъемлемой частью любой личности. Он это уничтожил. Но не до конца.       Может, его версия из другой реальности пошла по другому сценарию становления этой личности. Гениальной. Несдерживаемой никакими моральными принципами. Идеальной.       Однажды Джон проявил слабость, и это уничтожило его еще тогда. Просто понял он это только сейчас. И сейчас уже поздно что-то менять. Джон уже на краю пропасти.       Возможно, Лололошка – его лучшая версия, а не наоборот. Возможно, Джон все это время глубоко ошибался в отношении самого себя.       Что еще нужно сделать, чего еще достичь, чтобы хоть немного приблизиться к Лололошке? В чем измеряется сила?       А кто победит в драке? Если – всерьез? Если – насмерть? Если пустить все свои силы на то, чтобы уничтожить того себя, которым ни одному из них не хотелось бы стать? Избавиться от этой неидеальности – и проблема решена.       А кто из них все-таки та самая версия?

***

      Джон где-то в самом дальнем углу их общего сознания. Сейчас их мысли – это мысли Лололошки. Их голос – голос Лололошки. Их движения – движения Лололошки. Сейчас Джон – просто его внутренний голос. Маленькое проявление шизофрении. Бес на левом плече.       Джон рискует, когда позволяет Лололошке полностью контролировать их тело. Он думает, что, возможно, Лололошка примет верное решение. Именно то, которое, сделав его сильнее, потянет за собой Джона. Возможно, здесь их пути пересекаются. И нужно пройти их – его – как один, чтобы в конечном итоге приблизиться к идеалу. Если они пройдут одни и те же пути развития, все равно останутся разными личностями. И тогда узнают, чье прошлое было правильным.       Джон догадывается, что не его. Джон, догадывается, что его. Возможно – точно – он сильнее Джона. Совсем немного. Но ведь это не мешает им быть одним целым? Просто нужно, чтобы кто-то спас Джона. Чтобы кто-то сделал из него часть…       Джон изо всех сил пытается отделить свои мысли от мыслей Лололошки, но ведь не всегда удается.       Кто бы победил в драке? Возможно – точно – не Джон. Возможно. Возможно. Джон.       Если – уничтожить того, кем они не хотят стать? Того, кем не хочет стать он.       Уничтожить.       «Стой, подожди, кто сейчас об этом подумал – ты или я?»       «Не знаю... это ужасно!»       Это Джон думает о самоубийстве или Лололошка – об освобождении?       «Нет, не думай так, с чего ты взял, что – тебя?»       «Может, это ты взял».       «Я бы никогда…»       Чьи бы они ни были, эти мысли ужасают.

***

      Наверное, это все-таки Джон думает о самоубийстве. Предполагает. Рассчитывает вероятности. Как скоро развалится мир, если он все же пойдет на это?       Что еще нужно сделать, чтобы хоть что-то значить для Вселенной?       Джон больше не может влиять на события мультивселенского масштаба своими обыкновенными действиями. Своим существованием. А если – наоборот?       Что изменится, если его не станет?       Джон думает, размышляет. Предположение. Не более. Наверное, ничего. Если Лололошка – центр этой Вселенной, то его путь не оборвется даже в том случае, если исчезнут вообще все, кого он знал. Впрочем, так и происходит. Практически всегда.       Лололошка не помнит тех, кто уже мертв. Джон помнит. И это тянет его на дно – это осознание, что, возможно, он мог хоть что-нибудь сделать. Он не может убить это в себе, и это убивает его. Когда-то он все-таки облажался.       Может, другая его версия никогда ни о чем не сожалеет.       Может, она давно разучилась чувствовать. И Джон бы очень хотел также.

***

      Лололошка – не та версия. Потому что он слишком эмпатичен для существа, живущего миллионы лет, слишком чувствителен, слишком эмоционален. Он только-только осознает свою силу, только-только начинает выстраивать ту самую осознанную личность. И самое ужасное – он все еще думает, будто сможет спасти всех.       Он любезно предлагает побыть подушкой для чужих слез. Джону плакать не хочется, потому что он просто не способен на это. Больше – нет. Это именно то, что он уничтожил в себе первым делом. Но только, кажется, стало хуже.       Когда Лололошка обнимает его, он думает, что спасает. На самом деле это Джон дает ему возможность почувствовать себя спасителем. И не знает зачем. Потому что стоило бы показать, что это не работает. Чтобы он перестал пытаться. Но сколько бы раз он ни ошибся – не перестанет. Этим они и отличаются.       Джон мыслит шире. Глобальнее. Можно пожертвовать одной жизнью ради спасения миллионов. И миллионами ради одной. Вполне в духе JDH, если «одна» – это его собственная.       А что изменится, если его не станет?       Сейчас бы Лололошка не тратил время на глупости. Он бы вообще, может, меньше думал о всякой ерунде. Если бы Джона рядом не было – такого, каким он стал теперь. Может, если бы они никогда не встретились…       Джон бы стал той самой идеальной версией, если бы снова не облажался, если бы не позволил другому человеку оказаться слишком близко. Джон бы не сожалел.       Однако еще не поздно все исправить.       – Ты бы не стал, – говорит Лололошка.       Джон соглашается:       – Да. Ты без меня долго не протянешь.       Теперь, если Джона вдруг не станет, Лололошка запомнит это. И уже никогда не забудет. И это будет тащить его на дно всю жизнь.       Джону уже не страшно.       Кого-то терять – не впервые. Даже если он дал слабину и позволил себе кого-то полюбить, Джон уже на краю пропасти.       – Но я имел ввиду не это, – продолжает он. – Стать таким, как ты – это деградация. Вообще, знаешь… мы оба об этом подумали.       Джон не думает о самоубийстве. Он думает об освобождении.       И Лололошка сразу понимает.       – Мы одно целое, – говорит Джон. – По крайней мере, были им на тот момент. Я не хочу уничтожить тебя, я хочу уничтожить ту часть нас, которая в дальнейшем может создать проблемы.       Лололошка тут же отлипает, отстраняется быстро, будто бы они действительно сольются воедино, если коснутся друг друга. В любой момент – и насовсем. Как тогда, когда они не могли это контролировать.       – Мы не должны быть одним целым, – говорит Лололошка.       – Я долго думал, – говорит Джон. – Насчет «идеала». Той самой версии. И, знаешь… это не я и не ты. Мы вместе, как единое целое – это она. Мы – идеал.

***

      Лололошка где-то в самом дальнем углу их общего сознания. Сейчас их мысли – это мысли Джона. Их голос – голос Джона. Их движения – движения Джона. Сейчас Лололошка – просто его внутренний голос. Маленькое проявление шизофрении.       Больше нет смысла к чему-то стремиться.       Потому что дальше – только пропасть.