Десятиднев

— Может, попробуем ещё раз? — Эграссель уже практически бегал по комнате, стараясь изо всех сил соображать, что же могло пойти не так. — У всего должно быть своё объяснение. Он старательно прокручивал варианты в голове, сохраняя, как умеет, терпение. Он считал: двадцать две попытки они пытались попасть домой. Лололошка не раз успел подчеркнуть свою усталость и головную боль, Эграссель даже попытался воспользоваться Искрой сам, но смутные объяснения от напарника ему не помогли. Они могли только перебрасываться болезненными взглядами, которые наверняка означали бедственность их положения. Оба тяжело дышали — Лололошка от напряжения и усталости, а Эграсса от волнения и даже паники. Первые несколько попыток сопровождались раздражёнными вздохами, тогда как последние привели их к полному согласию: всё к чертям сломалось. Никто не был виноват, просто оба ещё не до конца умели распорядиться своей силой. — Не буду я пытаться ещё раз, — Ло взвалился на постель и закрыл глаза в кромешном утомлении, — Я устал. — Заключил он, закапываясь среди матрасов и подушек. На этот раз он занял всё пространство, не позволяя собеседнику даже присесть рядом, и твёрдо настаивая, что он собирается как следует выспаться. — Иди к себе. Эльф жалобно поглядывал на спутника, но сдаваться не собирался. Он твёрдо сам освободил себе место, присев на самый край кровати так, чтобы Лололошка сам убрал ногу.  — Мне нужно домой. — Он обратил на себя внимание и теперь синие глаза пристально наблюдали за его реакциями. — Если мы не попытаемся хотя бы ещё один раз, я буду винить себя до конца жизни, что Тадмавриэль что-то сделал с Археем. Медленно убрав в сторону одеяло и присев, междумирец неуверенно постучал по краю губ пальцем, складывая руку в кулак. Всю свою волю, кажется, он собрал именно туда: — Ты оставишь меня в покое? — Лололошка зажмурился, и, получив утвердительный ответ, протянул Эграсселю руку. Теперь он уже даже не задумывался об Архее, направляя свою мысль в сторону сна и своей усталости, и в таких обстоятельствах, стоило Искре возникнуть, за ней последовал Пожар. Если до этого ничего не получалось, и от этого спина выражала ему только лёгкое неодобрение, то сейчас его как будто вдарило в шею костоправом — он быстро выгнулся в направлении боли и стиснул зубы, истошно заорав от удара. Он потерял дыхание на минуту, бесполезно держась за плечи обоими руками, стараясь приложить холодные руки к перегретому телу. Он повалился назад, пока его спина горела, и задрожал от падения температуры, когда перестала. Кажется, всё это время он кричал, но сам он уже не вспомнит — в попытке справиться с напряжением он сильно зажмурился, и, как ему рассказывали позже, он потерял сознание. Крик никого не привлёк, кроме самого Эграсселя, который безрезультатно звал на помощь и непонятливо разговаривал с Лололошкой, спрашивая, что случилось. Глаза разомкнулись сами по себе, когда вспышка ушла и даже юродивая голова перестала гудеть. Мысли словно прояснились, а этого припадка и вовсе не случалось. Лололошка быстро пробежался взглядом по комнате, молча наблюдая за паникой Эграсселя, который пытался поораться хоть до кого-то. Если честно, его гул бил по ушам даже больше, чем стоило бы. — Я тебе говорил, что пытаться опять не надо. — Он вставил слово и эльф тут же замолк, застыдившись. Будто бы он даже удивился, что больной снова заговорил, и счёл это высшим чудом, которое когда-либо с ним случалось. Секунду назад его друг корчился от боли, а сейчас мерит его осудительным тоном и нисколько не рад своему волшебному исцелению... — Теперь-то ты веришь, что я устал? Эграссель кивнул и виновато прислушался к Лололошке. Тот, совсем не тронутый этим, вернулся к своему изначальному плану и, договорившись, что теперь его точно оставят в покое, снова закрыл глаза. "Сын Отца Науки" ещё недолго пялился на него и нерешительно расхаживал по комнате, не произнося ни слова, пока не удалился к себе. Там он, поглощаемый раздумиями, решил уподобиться напарнику и лечь спать, отложив тревоги на будущее. Усталость дала знать о себе пуще прежнего. Организм сам требовал от него махнуть рукой и уснуть, поэтому он быстро закопался в здещние одеяла и подушки. Однако, как это разумело нервным людям в ужасных условиях, к первому бессонному часу он безнадёжно начёсывал себе глаза и рассчитывал надавить на них так сильно, что они просто отключат его мозг. Классическая "тяжесть век", которая описывается при милой сонливости, сейчас капала на нервы, заставляя считать каждую секунду, когда у него болит голова. Оставалось только заморить себя до полной отключки. Если в обычной обстановке он бы просто обожал закатный свет, который бил в спальню по вечерам и наполнял её игрой всех оттенков оранжевого, то сейчас он до глубины души осуждал каждый сантиметр, нанизанный этой волшебной благодатью. За время, когда он пытался "усыпить себя", он умудрился даже переодеться, что не сильно помогло его общему ощущению. Одежда воняла странной смесью рыбы и помидоров (или ему так казалось), а вонь постельного белья изящно дополняла этот ужас привкусом "грязной воды" сухой ткани. Он даже подумал встать и обратиться к кому-то за помощью. Но побоялся, что если он хоть кому-то расскажет о бедственном положении Лололошки — ему нарушат сон и он только больше обозлится. Эграссель не переставал думать о произошедшем ни на секунду. Внутренний монолог, который он вёл почти вслух, привёл его к тому, что он принялся пытаться выслушать Ло, всячески стараясь уподобиться его ритму дыхания и редким сменам поз... Однако даже сами мысли о присутствии товарища где-то рядом нисколько не принесла ему надежды, нет. Она его опечалила. Анализируя, что же пошло не так, он довольно быстро пришёл к выводу, что сам во всём виноват: Эграссель солгал ему и всему Архею, жестоко обошёлся со своим отцом и даже сымитировал его смерть... Из-за него его близкий в очередной раз лежит в соседней комнате, раненый, и не знаешь, как к нему относиться. Если бы он не притащил сюда Эграссу, они бы не пошли по этой тропинке — но шаг в сторону, и обнаружится мраморная дорожка, которую эльф последовательно выкладывал долгие месяцы, которая вела через зябкие болота. Утопая в не самых полезных размышлениях о природе этого конфликта, он провалился в попытке "заскучать" себя до сна, а только обеспечил себе самый тревожный сон за последние пару недель. Ему ничего не приснилось. Иногда ему даже казалось, что он не спит, а медленно моргает — настолько часто перед глазами у него мелькал блёклый потолок, который убаюкивал его не единожды. Отрезки сна сопровождались самоуговорами, что ему нужно отдохнуть или хотя бы перестать надумывать всякую чушь. Ни кошмаров, ни красивых пьес. *** Продрав глаза и очутившись в неуютной комнатушке, он оглянулся в поиске соседей. Все они крепко спали, не давая чёткого понимания, как долго он пролежал в постели. Если его тело совсем не отдохнуло, а душа почувствовала себя только отвратительнее — представьте, как сильно он пытался нажать на глаза теперь, когда посреди ночи он проснулся в кромешной тишине, сопровождаемый только присущей "дневной дрёме" вязкостью во рту. Когда ничто не сработало, он решил, что выспался, и даже попытался встать. Он лишь слегка дёрнулся и потянулся ногой к полу, как на него тут же налетела Ланька. Она зажала его рот ладонью и придавила ему горло рукой, чтобы он ни за что не пискнул, и он от удивления смог только широко раскрыть глаза, которые, казалось, перестали болеть. Она была удивлена не меньше Эграсселя, но потом обозлилась и нахмурила брови, как будто прислушивалась к чему-то: — Лежи так. — Ланька даже сквозь шёпот смогла наорать на него так сильно, что он просто послушно поднял ноги обратно на кровать и кивнул, — Как тебе повезло, Эграссель, ой, как тебе повезло... — Она убрала руки и прищурилась, в темноте ночи стараясь понять, не обозналась ли. Завидев длинные уши и непонятливую растерянность, она поняла, что не ошиблась, и тут же села по соседству с ним, — Удивлён? Она подозрительно посмотрела на пол, где рассматривала что-то уже которую секунду, не отвлекаясь на что-либо ещё. Заметив это, Эграссель уподобился ей, стараясь как можно реже смотреть на саму Ланьку: — Очень, — Процедил он, отходя от шока. Он глубоко дышал, успокаивая шальное сердцебиение, и как тряпичная кукла подчинялся каждому её жесту, выделив ей место на своей кровати, — Что происходит? — Ты сказал, ты тут всего на день! — Словно это её вина, что она не объяснила всё ещё днём, она начала копаться в своей зелёной мешковатой кофте по широким карманам. — А я тебе говорила, а ты меня не послушал... — Она наткнулась на нужный предмет. Немного помешкав, Ланька протянула Эграсселю флакон свежей воды, чтобы он смочил горло. Всё так же тихо-тихо, она начала объяснять, что расскажет всё днём: — Тебе бы только утра дождаться. Поспи, ещё часа три до рассвета. — Эльф непонятливо принял флакон, не вставляя в её короткие речи ни слова. Он издал вздох, сигнализирующий, что конец его паники подошёл к концу, — Расслабься главное. Ланька обратила внимание на пол. Камень, разложенный снизу, начал слегка дрожать, а из трещин пошёл горький дым. Казалось, она хотела поднять тревогу или даже нервно вскрикнуть, но она только испуганно дёрнулась в ответ этому странному явлению. Эграссель стал подражать ей, и даже если сперва он успокоился, теперь он боязливо уставился на неё, как будто выжидая момент своей печальной смерти. Женщина не стала его успокаивать — едва ли она даже что-то сказала. Она медленным движением, чтобы не пугать знакомого ещё больше, спустилась с невысокой кровати. И пропала. Вместе с ней ушёл и дым, и тряска камня на полу... Она просто растворилась в адском огнище, которое поджидало её снизу, а то и утонула в нём, совсем как при пожаре. Её действия казались самоубийственными даже для существа, которое буквально прошлой ночью угрожало себя прикончить. Ланька оставила после себя пустое место, которое говорило только об одном — спускаться сейчас ни в коем случае нельзя. Можно ли в таких условиях помыслить, что он хотя бы на секунду сомкнёт взгляд с пола? Теперь он полностью прибит к тёмному окружению приюта, где стены казались ему океаном, а чистая кровать с лёгким летним одеялом — спасательным кругом. Вода, которую ему протянула Ланька, не играла никакого особенного значения и казалась предельно бесконечной, ведь сколько бы раз он не дотронулся до неё губами, она не кончалась. Он держался за этот несчастный бутыль как за последнюю крупицу собственного рассудка, напоминая себе же Тадмавриэля, который пару суток назад высасывал из какого-то неживого кристалла всю его красоту. В своей тяге к прозрачным блестяшкам они были схожи, ну совсем как отец и сын. Он оглядывался по сторонам. Сперва на чужие кровати, а затем и на в них спящих господ. Им эта картина с исчезающими людьми была настолько привычна, что они позволяли себе хорошо высыпаться и ни на что не жаловаться. Утром они все хорошенько посмеются над бедным эльфом, резво объясняя ему, что это для них дело житейское — бояться вставать по ночам. — Ланька, — От безнадёги он как можно тише обратился к полу, к которому предварительно опустился лицом, — Ланька. — Он уставился на каменную плитку, которая полностью его игнорировала и даже насмехалась над его положением, — Отзовись, пожалуйста, Ланька. Вернётся ли она? *** Лололошка проснулся в то же время. Выспался он гораздо лучше Эграсселя и смог даже отдохнуть, несмотря на всю тяжесть обстоятельств — всё же, расположенности к саморефлексии у него меньше, — и поэтому десяток минут проблемы внешнего мира нисколько его не трогали и не волновали. Пока он не проснулся как можно мягче, совсем как принцесса, он не позволял себе сделать ни шагу. Держа в голове, что некогда ему было плохо, он старался не двигать спиной и шеей, лёжа. Даже шорох, доносящийся из другой комнаты, его не особенно волновал, пусть он и принадлежал Эграсселю. Очевидно, он проснулся — так что Лололошка доберётся до него когда пойдёт прогуливаться по ночному городу. Парочка добряков, с которыми он работал, весело уверяли его, что полуночный Аполис — это чудо во плоти, поэтому, пока они с Эграсселем не уйдут, им просто необходимо им полюбоваться. Ночные пейзажи Эшхолда и ближайших городов изрядно надоели ему, за столько-то лет жизни, поэтому он решил напоследок вдохновиться новыми землями. Он уже представлял, как задорно заглянет в комнату, и с порога вежливо пригласит его на прогулку. По пути он будет рассказывать те же самые байки, которые ему рассказали каторжники: мол, Король здешнего государства всячески приветствует своих гостей, после их первой ночи в королевстве унося их в чудесные приключения на серебряных повозках, которые тянут быки, сотканные лучшими магами царства из сапфиров. Конечно, в эти байки он не верил, но увлечь им собеседника он бы точно смог — к тому же, им надо было хоть как-то разобраться в состоянии Лололошки, поэтому это будет хорошим началом. Поняв, что ему нужно хотя бы привести себя в порядок, междумирец резво поставил ноги на пол и тут же в него провалился. Правда, он этого не заметил — обстановка вокруг осталась прежней, а на резкую пропажу соседей он не жаловался, потому что он их никогда и не видел. Спал ещё до того, как они пришли. Физика его тела, решив уступить ему эту прогулку, нигде не загудела: все признаки некогда режущего, горячего и игольного состояния испарились. Он пришёл к выводу, что это была единичная боль, и если бы он не допустил истощения, она бы и не случилась. Пройдя несколько метров, он сразу окружил себя шумом улицы, который был даже хлеще дневного. Люди галдели снаружи, кони рычали друг на друга, общаясь, и, похоже, сейчас народ работал даже больше. С таким диким рабочим графиком оставалось только удивляться, как у людей остаётся энергия на вечерние рандеву — всё же, они работали ненормальные шесть часов в сутки ради крова. Он смог различить даже задорный смех среди многообразия голосов, доносившихся оттуда. Пройдя мимо комнаты Эграсселя и там его не обнаружив, он пожал плечами и двинулся в сторону выхода, решив, что он уже вышел. Звёзды были ему судьями, и под их суд в ту ночь попал десяток людей, которые встретили его на улице. Они странно на него косились, а среди них не было ни одного знакомого лица. Более того, они, кажется, переоделись — бело-голубые рубахи и брюки сменились на тёмно-зелёные жилетки и чёрные плащи, а их удручённые бледные моськи свидетельствовали о привычности к такой ночной деятельности. Их выцветшие глаза непонятливо впивались ему в кофту, которая была для них подозрительно светлой, и их воровская натура неприветливо целилась в его карманы, чего он упорно не замечал. Улыбнувшись парочке незнакомцев, быстро прошагал мимо, пока из толпы его не выдернуло незнакомое лицо. На него быстро натянули чёрный плащ, внутри сияющий серебром, и накинули на него капюшон, заправляя под воротник одежды белые элементы одежды. Ланька ругалась на него, хищно обхаживая его внешний вид, и кропила, что её сегодня до могилы сведут. Она старательно всматривалась в вид Лололошки, стараясь признать в нём хоть кого-то, и, убедившись, что она его не знает, она приблизилась ближе: — Ты напарник Эграсселя? — получив в ответ один лишь жалкий кивок, она злобно вскинула руки и закатила глаза, словно он доставил ей миллион неприятностей. — Чего ж вы такие идиоты-то, ну что за ужас! Кто тебе разрешил слезать с кровати, м? Иногда она чувствовала, что вместо одного ребёнка, который по праву был её кровным, она за один день заимела ещё трёх без своего ведома. Она повела собеседника подальше от работающей толпы, общаясь с ним на ходу. — Никто не разрешал, — отозвался Лололошка, совершенно не понимая в чём дело. — А я должен был у кого-то спрашивать? Где Эграссель? — Он посмотрел ей за плечо, выискивая знакомое лицо. Ланька в ответ раздражённо перекрыла ему дорогу, мешая как следует осмотреться, — Он уже ушёл? — Он в Аполисе, — по одной только её манере говорить можно было сообразить, что она ему не очень-то собралась что-то объяснять, но он этого так и не понял, вопросительно подняв бровки. — Не здесь. В Биполисе его нет, веришь, нет. Затем она, не давая ему и словечка вставить, пролепетала какую-то чушь про то, что он узнаёт всё утром, и полостью удалила его с поля зрения местных жителей. Он явно действовал всем на нервы, хоть и не вполне этого задумывал — ожидая тёплого приветствия от Короля, он забрёл в какие-то дебри, не пройдя и ста метров с кровати. Ланька, по доброте душевной, проводила его обратно в комнату. Она сказала укладываться на постель и засыпать, но он, конечно, её ослушался. Навострив уши, он смог узнать знакомый голос, но ему неприветливо пригрозили побоями, реши он сдвинуться с места. — Если выспался, то хотя бы другим спать не давай, — сопровождаемая жалобными зовами Эграсселя из другой комнаты, она пуще прежнего вздохнула. Ланька уже сравнивала новых знакомых с непонятливыми детьми, которых ей оставили на передержку, так что не могла не отозваться на чужие речи, — Часа три отсидись на кровати, завтра вы всё равно уйдёте. Убедившись, что её послушали, она вновь испарилась в каменном полу, как делала это прежде.