Они называли любовью свой эгоизм

Почему ты не оставишь меня с моим одиночеством? неуже ли тебе не хочется всё это бросить?

      Если Хонджун падал, приходил с синяками на коленях или в слезах, — не подходил никто. — Сильный, сам встанет, — говорила мать. — Мужики плакать не должны, не бабы. — И он вставал. Сам. Тихо, без криков, слез и истерик, научился держать себя в руках еще в детстве. Он научился не просить о помощи, только приказывать.       Потом школа, вечные драки и вызовы родителей в школу. Отец хвалил, мать одобрительно молчала, в глазах читалась гордость за сына. Сам Хонджун чувствовал власть, впечатывая подростков в шкафчики, ломая носы и руки. Его начали бояться еще в младшей школе.              В двенадцать он окончательно понял, что отличается от других, в парке с родителями, смотрел на старшего мальчика во дворе. Тот курил, качался на качелях: кудрявые волосы, тонкие пальцы, веснушки. Европеец.       Хонджун смотрел, внутри было как будто нехорошо, но тепло, что-то переворачивалось и делало тройное сальто. А потом пришёл отец, сказал: — Будешь смотреть на пидоров, станешь как они. — И ударил.       За то, что был «не такой», за то, что почувствовал.       Старшая школа была другой: запахи, атмосфера, люди. Он сидел на задней парте, крутил ручку между пальцев и наблюдал. На соседнем ряду — худой, вечно жующий жвачку, смешной, с торчащими волосами и красивыми пальцами, Хвитэк. Он часто смеялся и выглядел как ангел, Хонджун его почти ненавидел. Хотел бы ненавидеть.       На перемене он посмотрел на него на секунду дольше обычного, целую вечность, глаза смотрели насквозь, как будто знали, не боялись, как будто хотели. — Хули пялишься, урод?       Это было автоматически, так научили, это поощряли, этого ожидали. Колено в живот, за волосы лицом об парту, плевок, кровь. Из толпы кто-то кричал: «туда этого пидора», и Хонджун соглашался мысленно, не сердцем. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь остановил, сломал нос или руку, выбил из него всё дерьмо, но вокруг только одобрительно смеялись. Все ненавидели геев.       Этой ночью Хонджун не спал, он смотрел в потолок и сгрыз половину ногтей до крови. Он бил его не потому, что ненавидел, не потому что посмотрел, не потому что «пидор». Он бил, потому что сам хотел, чтобы на него смотрели так же: без страха, без отвращения, чтобы просто видели. Он бил не из-за ненависти, он бил, потому что на секунду почувствовал в этом настоящего себя, которого прятал где-то глубоко внутри.       На следующий день Хвитэка не было в школе. Кто-то сказал, перевелся, сказали, что просто не пришел, кто-то докинул, что сбежал. Никто не знал точно. А Хонджун просто забыл, он научился быстро забывать.       Однажды, после школьного выпускного, его босс сказал: — Если ты хочешь рулить, ты должен быть трезвее всех.              А через месяц умер от передоза. Хонджун взял его людей себе. Тогда он выяснил для себя одну вещь: лучше быть тем, кто держит иглу, чем тем, кто от нее зависит. Он быстро понял еще одну истину: главное — тишина.       Никаких дорогих тачек, часов за пять месячных зарплат офисного работника, нельзя кричать. Хонджун не тусил так, словно в последний раз, не носил цепей, украшений, не появлялся в дорогих местах без нужды. Он просто знал, кому занести, кого шантажировать, кому не улыбаться, а кого нужно убрать тихо, без свидетелей. За десять лет он прошел все этапы: сначала мальчик на побегушках, потом парень для связи с клубами. Постепенно выкупил контроль над своим районом. Он быстро стал тем, к кому идут все, даже если есть выбор.       Не потому, что сильный, не потому что уважаемый, а потому что не боялся быть один, потому что держал слово. Шел на встречи, как на похороны. Четко и прямо по делу, никогда не перебарщивал с угрозами. — Если ты обещаешь смерть, ты должен ее дать, — объяснял он Чанбину, когда тот не хотел выбивать долг. — понимаешь? Люди будут знать, что нам можно доверять, если мы выполняем свои обещания.       Чанбин понял, вернулся с кровью на кулаках и ужасом в глазах, это был его первый раз, но лишних вопросов не задал.       Среди клиентов Хонджуна уважали, среди дилеров боялись, среди друзей… их почти не было.       Однажды кто-то из богатеьких клиентов спросил: — Как ты вообще дошёл до такой жизни?       Хонджун ответил сухо и быстро: — Я просто не хотел, чтобы меня били, теперь бью я. — и затушил сигарету об мраморный стол в чужом доме.       Тот, кто сидел напротив, не возразил.       Единственным другом Хонджуна был Юнхо. Он никогда не задавал лишних вопросов и был здесь еще до всего. До начала пиздеца.       Им было по семнадцать, когда традицией стало пить три банки пива пятничными вечерами на крыше заброшенной фабрики какого-то дерьма. Внизу ловили неудачливого воришку, на весь район гудела полицейская сирена.       Оба молча курили, смотрели на небо и ничего не говорили. Такое приятное молчание успокаивало. Сирена потихоньку уходила куда-то вдаль. — Знаешь, — тихо начал Хлнджун, — я иногда мечтаю проснуться и понять, что день — просто день. Не поле боя, не вечная борьба за выживание, а просто тупой скучный день. Не надо никого бояться, думать, что, если я однажды просто не вернусь. Что будут делать родители, найдя меня с чьей-то пулей в голове? Знаешь, такой день… просто тупо обычный день. — Я не знал, что ты о таком думаешь. — говорит Юнхо, он удивлен. — Я не думаю, я об этом мечтаю. Когда снится что-нибудь хорошее, когда утром хочется готовить завтрак вместо «Джуни, надо разобраться с должниками». Знаешь, когда снится не кровь и убийства, а что-нибудь нормальное. — Почему мне? — Потому что ты мой единственный друг, ты знаешь. Мне больше некому, и ты не делаешь вид, что всё в порядке.       Они были втроем, Сонхва с отличным почерком и дисциплиной, Юнхо с калькулятором и яблоками с травкой в портфеле, Хонджун появился позже. Юнхо познакомил их не потому что хотел, просто так совпало, поступление в сеульский надо было отметить, кто-то должен был купить им пива. И однажды он заметил, что Сонхва смеется чуть иначе с Хонджуном, чем с ним. Как-то чуть более… искренне? Следующим отмечали поступление Юнхо, было весеннее утро. Хонджун притащил выпивку, Юнхо пиццу, Сонхва колонку. Музыка, смех, корочки от пиццы на полу, мама точно будет ругаться.       Юнхо вышел на балкон подышать, не то чтобы было душно — просто где-то под кожей чесалось. Когда вернулся — увидел:       Сонхва сидит на диване, Хонджун рядом, непозволительно близко для простого друга. Их пальцы переплетаются, легко, только кончиками, без показушничества, но так, как переплетаются пальцы у тех, кто делает это не в первый раз. Они не заметили его сразу, потом Сонхва поднял глаза, услышав шорох и вдруг неожиданно смутился. Словно мальчик, впервые в жизни пойманный на лжи. На секунду ему показалось, что он в этой ситуации предатель. Как будто предал друга, которому до этого доверял всё: рассказывал про первую любовь, жаловался на родителей и давал списывать. А Хонджун просто кивнул, позже они вместе вышли покурить. — Ты злишься? — Нет, мне просто… никто не сказал. Обидно.       Хонджун отвернулся в сторону: — Потому что ты бы посмотрел как сейчас. — Как? — Как будто я украл что-то — Не пойми меня неправильно… — Юнхо стряхнул пепел куда-то вниз. — Просто у меня такое ощущение, будто ты украл у меня почти брата. Ты для меня тоже очень близкий друг, вас всего двое в моей жизни. И я боюсь, что теперь между вами для меня нет места.       Он был не из тех кто истерит, он видел многое и принимал многое. Но в тот вечер, когда он увидел Сонхва в таком состоянии на случайной вписке, — понял. Это была не просто травка, и уж точно не ешки с кислотой. Не просто «расширить сознание». Позже в курилке он случайно услышал, Уён рассказывал кому-то, чьего лица не было видно: — Да, спиды попробовал. Ага, реально, фен, отвечаю. Я ему говорил, что это не то. А? Да, Хонджун был рядом, но не он, какие-то другие типы принесли. Сначала всё красиво, как в фильмах, в жизни я не видел такого…       Юнхо подобрался ближе, расталкивая людей. Уён заметил, кивнул в знак приветствия, и продолжил: — Электронка в зубах, ровная дорожка, всё лицо в блестках, я как будто на съёмке фильма. Хонджун на стиральной машинке сидел, кто-то в ванной угашеный. В основном, там все нюхали. Но мне такое не нравится, ты знаешь, я другое люблю. Потом? Да я ушел почти сразу, минут пятнадцать назад только видел, как он блевал в мусорку на кухне. Хонджун за волосы держал, ёбаный джентельмен. — Неоправданно красивый он для наркомана, — заметил кто-то из толпы. — Ага, ему бы бросать своего и нормальную жизнь строить. — Только он уже сломанный, — сказал Уён, затушив сигарету о стену здания. — Не мешайте ему, он в эдите. — Донесся откуда-то женский голос, и громкий смех пронёсся сквозь толпу.       Юнхо почувствовал, как внутри всё сжимается. Не от обиды, от предательства. Хонджун ломает всё хорошее, что попадается ему в руки.       Он пришел к ним на следующее утро, без предупреждения, вернуть зажигалку. Просто предлог. Хонджун был на кухне в майке и с кружкой кофе в руках, Сонхва — наверху. Ловил отхода, догадался Юнхо       Он долго молчал, пытался собраться с мыслями, но Джун как будто всё понял. Ждал. — Я не был против, когда мы вместе начали курить. — начал Юнхо. — Я даже не сказал и слова, когда ты первый раз дал ему экстази в ту ночь, помнишь? Я знаю, я не святой, но я просто надеялся, что ты не такой… Блядский фен? Как ты мог такое допустить?       Хонджун молча пил кофе, переваривал. — Он мне рассказывал, что первый раз попробовал наверху, в той комнате, где вы потом трахались.       «Пытались трахаться» — подумал про себя Хонджун, но вслух: — Это было его решение, я просто предложил. — Не было. Посмотри на себя: весь такой крутой. Человек, на кого хочется быть похожим, в чьих глазах хочется быть крутым. Я курить в четырнадцать стал только из-за тебя, потому что увидел, как ты это делаешь, хотел быть частью твоей жизни. — Не надо. Ты правда думаешь, что я держу его насильно? — Нет, ты делаешь хуже: ты делаешь так, чтобы он думал, что остается тут по своему желанию. — Пауза. — Когда вчера я услышал, не поверил ушам. Не Сонхва, только не он, но, когда мне рассказали, что ты был рядом, всё встало на свои места. Ты сделал это. В этом виноват ты, Хонджун. — Я люблю его — Я не… Это не любовь. Ты медленно убиваешь его, называя это заботой.       Хонджун смотрел на Юнхо, глаза в глаза, как учили, долго. Собирался с мыслями, понимая, что он прав. Джун ломает всё, что ему нравится, по-другому не умеет. — Он был несчастным и до меня. — Но он хотя бы не умирал.       Юнхо встал, собираясь уйти, но промолчать не смог: — Ты был моим другом. А теперь ты человек, который превратит того, кого я люблю, в ходячий труп, Хонджун. Он мне как брат, блять, ты это понимаешь?       Он ушел, мягко закрыв за собой дверь, оставив на столе зажигалку, которую Джун подарил ему в прошлом году, и щемящее чувство несправедливости внутри. И в этот момент Хонджун впервые почувствовал себя тем, кто ломает, но боится признаться в этом.       Они встретились через неделю, вечером, Юнхо и Сонхва. Дом Хонджуна, в этот раз пустой, та же самая кухня, чуть больше грязной посуды в раковине, чем в прошлый раз.              Он уехал «по делам».       Сонхва — растянутый на полу с пледом, как будто его некому обнимать, смеялся и рассказывал всякую чушь, Юнхо сидел за столом, слушал внимательно. Не как раньше, когда пытался убедить, позаботиться, накормить, а просто был здесь, как в старые добрые времена. — Ты злишься, да? — спрашивает Сонхва, выдыхая сигаретный дым в потолок. — За то, что я смыл свою жизнь в унитаз? — Я злился раньше, теперь просто смирился. Устал что-то доказывать, кричать, запрещать. Ты же у нас взрослый мальчик, да? — А хочешь попробовать? — Хва достает откуда-то из заднего кармана джинс небольшой зип пакетик с таблетками. — Что это? — Амфетамин. Этот не нюхают, Хонджун дал мне.       Юнхо отвечает не сразу, думает, сраный Хонджун. Он смотрит в потолок, потом на Сонхва. — Я не хочу быть выше тебя. Я просто. Я хочу понять, что с тобой происходит.       Он берет вторую таблетку, кладет на язык, Сонхва улыбается. Не от кайфа, а от ощущения, что он не один. Через час они лежат на полу, оба укутанные колючим пледом. Сонхва смеётся, Юнхо не может найти места ногам. Они говорят о глупостях, о школе, о старой училке, которая всем ставила двойки, о парне, в которого они оба были влюблены. — Ты знаешь, я иногда думаю, если бы ты не был таким правильным… — Я не правильный, — перебивает Юнхо, — я просто медленный. И у меня свой путь. — А я быстрый, получается? Как гоночная машина или как падение? — Падение. Я, если что, прыгаю после тебя.       Они замолкают, и в этой тишине не слышно ни упреков, ни замечаний, ни осуждения, ни попыток спасти. Юнхо просто был. Был рядом, держал за руку и прыгнул следом. На самом деле он не простил, не сдался, но понял: если не может вытащить, то хотя бы не даст упасть одному.

И мне так гадко на душе, что не хочу быть пьяным...