Они называли любовью свой эгоизм

      Зеркало в ванной было треснуто у верхнего края, и Сонхва каждый раз, смотря на свое отражение, хотел разбить его до конца. В полный рост, находясь в ванной комнате, оно лучше всего показывало всё, что Сонхва ненавидел. Отвратительная серо-коричневая кожа, словно выцветшая под солнцем фотография, неровная и сухая, местами шелушащаяся. Желтый синяк на сгибе правой руки, который никогда не исчезал, яркие выступающие вены на левой, они выглядели, как синяя паутина, которую хотелось срезать ножом. Плечи и шея обвисли, кожа была похожа больше не пергамент, но не тот, который используют для выпечки. Она была словно тот прозрачный и тонкий, готовый вот вот порваться, и казалось, что через нее можно было увидеть всё, что внутри.        Смотреть в зеркало после душа было словно выворачивать душу наизнанку, читать его внутренности, как открытую книгу. Ключицы и рёбра болезненно выпирали, каждая кость врезалась в кожу так, что казалось, может вот вот прорезать её изнутри. Сонхва готов был выть от того, насколько ужасным он сделал себя сам, каждая деталь организма напоминала ему об этом. Он ненавидел это дерьмо. Он ненавидел собственное тело и не понимал, как Хонджун мог смотреть на него без одежды, не задаваясь каждый раз вопросом: трахает ли он полуживой труп или настоящего, живого человека?       Отражение в зеркале не шептало, оно уже вопило: «ты не человек, ты сломанная кукла». Когда-то красивый и подтянутый; раньше там, где виднелись проблески пресса, теперь была яма размером с Марианскую впадину, — живот втянут, но некрасиво, просто нет мяса. Рёбра под грудью можно было без усилий сосчитать, даже не прикасаясь руками, как на учебном пособии по анатомии, они выпирали так, что хоть полотенце вешай, на спине позвоночник выступал острыми углами. Сонхва ненавидел то, как каждый раз после душа был вынужден видеть себя настоящего, не прикрытого слоями одежды. Отвратительный, некрасивый, ужасный, сам виноват.       Глаза, полные усталости и боли, уже были не способны плакать, они утонули в тёмных впадинах там, где у нормальных людей простые синяки от недосыпа. Хва чувствовал себя чужим в собственном теле, но успел смириться, что до конца жизни будет видеть живой скелет, каркас вместо человека. Он заметил синяк на левом бедре, хотя не помнил, откуда он. Хотел сначала оттереть пальцами, будто пятно на коже, но синяк не исчез. В голове пронеслось на мгновение «Хонджун», но тут же пришли отрезвляющие мысли — Хонджун не распускал руки уже пару недель, просто не было поводов. Синяки начали появляться сами по себе, один за другим, для этого не нужно было ломаться, тело делало всё само, оно уже было сломанным. — Блять, — только и смог выдавить Сонхва из себя, закрывая лицо руками. Он не ненавидел смотреть на себя, он боялся.

Leave me dreaming on the bed, see you right back here tomorrow

      Сонхва хотел начать одеваться, когда в ванную комнату зашел Хонджун. Без стука, просто зашел, потому что хотел, потому что мог. Он задержался у двери, глядя так, будто увидел ангела, словно перед ним стояло не изнеможденное тело, а что-то безоговорочно прекрасное. Сонхва ощутил этот взгляд как ожог, но не от смущения, больше от непонимания, как можно любить это? Как можно хотеть это? Как, черт возьми, тело, больше похожее на полуживой труп, вообще может привлекать?       Хонджун не просто целовал, он исцелял, трогал, заставляя спину покрыться мурашками, шептал на ухо, гладил по голове и мягко обнимал. Он не знал, что творится у Сонхва в голове, потому что тот не рассказывал. Не рассказывал, потому что его никогда и не спрашивали. Внутри Джуна желание защитить и сломать были естественно переплетенными, он целовал каждый синяк и шрам, оставленный им же, каждую душевную рану и слова. Он любил по-своему, Сонхва безрезультатно пытался понять почему.       Колючий плед царапал спину, когда Хва, лёжа под Хонджуном, старался не заплакать. Он давно перестал получать оргазмы, давно перестал хотеть, но сейчас внутри появилось что-то. Когда его целовали везде, когда его гладили, а глаза смотрящего были полны любви и заботы, он понял, что сегодня совершенно точно хочет быть вытраханным. Раньше он делал это потому, что Хонджун хотел, сегодня не согласился, сегодня предложил сам. — Может быть, сегодня попробуем без резинки? — просьба тихая, осторожная, как будто не про тело вовсе, а про что-то другое… про доверие.       Он поворачивает голову к Хонджуну, обнимает его за талию, смотрит, как будто знает, что получит отказ. — С тобой?       В комнате повисла тишина, и в этой тишине все уже было понятно.       Там, где раньше были поцелуи, теперь горело чувство стыда. Зачем спросил? Знал же, какой будет реакция. — Мы уже это обсуждали, и не раз. — голос грубый и холодный, резал, как только что купленная бритва. — Я знаю. — почти не отступает Сонхва. Он не рыдает, не умоляет, просто надеется. — Я подумал, вдруг ты передумаешь?       Хонджун встает с кровати, в движениях резкость, отстраненность, он берет со стола сигарету и закуривает, после чего выдерживает небольшую паузу, давая Сонхва обдумать то, о чем он только что попросил. Глаза все еще смотрят с надеждой, а может быть…? — Ты идиот?       Хва молчит, пальцами перебирая простынь, ему страшно, но смотрит прямо в глаза. Хонджун так учил. — Мы уже тысячу раз это обсуждали, — Хонджун наконец садится на кровать, голос становится громче. — Я не буду трахаться с тобой… без презервативов. — пауза. — Можешь бросить колоться, тогда мы вернемся к этому вопросу.       Сонхва смотрит на него в тишине без злости, не знает, что сказать, они ведь обсуждали это раньше. Просто внутри что-то, что и так уже сломано, треснуло чуть сильнее. — Понял, — говорит тихо и не узнает свой голос.       Хонджун смотрит на чужую спину, на выпирающие лопатки и позвонки, на родинку над поясницей, шрамы на левом бедре, — от него. Он хочет сказать, что просто боится, но не может. Любить у него получается только в форме контроля. Он тушит сигарету, возвращается в кровать. Обнимает Сонхва сзади, крепко прижимаясь к нему всем телом, и заботливо целует затылок. — Я всё еще хочу тебя. — шепчет куда-то на ухо. — Даже таким.              Сонхва не отвечает, просто поворачивается и целует. Он тоже хочет, но не так. Он хочет нежно, с любовью, чтобы его не презирали, но в целом может понять, почему все происходит как сейчас. Понимает, но чувствует по-другому.       Воздуха, казалось, становилось всё меньше, и каждый громкий выдох Хонджуна буквально вдавливал его в матрас, хотелось раствориться в тепле чужого тела. Он чувствовал, как рука будто вычерчивает его контур на его спине, изучает всё: шрамы, выступающие кости, рёбра, которые можно пересчитать, впадины там, где когда-то было человеческое. Он знал, что Джун видел всё это сотни раз, но каждый раз это чувство разрывало одинаково. Стыдно и приятно одновременно.       Пальцы скользнули ниже, ладонь мягко приземлилась около головы Сонхва, и его взгляд зацепился за чёрные линии на чужой коже, — его собственное имя, выведенное под локтем у Хонджуна. Эта татуировка всегда жгла изнутри: он не понимал, как можно навсегда вписать в себя кого-то настолько испорченного, как он. Но в целом, иногда, может быть совсем немного, ему это льстило.       Сонхва выгибался навстречу, ему было приятно, но над ухом что-то шептало: «смотри, ты же уродливый, почему он вообще к тебе прикасается?». Дыхание над ухом горячее, руки, такие же крепкие, как и всегда, сжимали запястья, не давая поменять положения, от этого внутри живота что-то сворачивалось в тугой комок. Сонхва позволял себе негромко стонать, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не слышать, словно так можно было спрятаться от собственного тела. В голове всё еще предательски вертелись мысли: Хонджун видит, каким он стал.       Но все же, когда теплые руки стали гладить его по голове, а шею начали покрывать поцелуи, эти мысли начали потихоньку отступать. На короткое мгновение Сонхва забыл, что ненавидит себя, забыл, насколько сильным был стыд за свое тело перед Хонджуном каждый раз, когда он видел его без одежды. В этот момент он почувствовал себя живым, даже если потом снова придёт отвращение, слезы и жалость к себе. И этого было достаточно.

***

      Универ встретил Сонхва дружелюбно, настолько, насколько это вообще возможно. Отголосками, по углам коридоров все еще прятались слухи: кто-то кому-то сказал, что другой видел… Некоторые шептались, но в целом всем было плевать. Его никто не знал, практически никто не помнил его странного поведения, никто уже не связывал его с тем самым видео, даже драка казалась давно забытой.       Теперь Сонхва не просто «тот странный парень с задней парты», он научился жить со своей зависимостью, с Хонджуном, и научился всегда выглядеть хорошо хотя бы внешне. Прическа аккуратная вместо спутанных волос после трехдневной рвоты, макияж, скрывающий огромные синяки под глазами, одежда на пару размеров больше. Так, чтобы точно спрятать тело, похожее на полуживой труп. Джун всегда следил, чтобы он выглядел прилично, неважно, шли ли они на вечеринку с кучей наркотиков и таких же объебанных джанков, в ресторан или так, куда-то «в люди», но дома мог выглядеть, как угодно, и Сонхва, который чаще напоминал бездомного, был благодарен. Тот факт, что он хоть иногда мог почувствовать себя человеком, был для него одной из самых бесценных вещей в мире.       В кабинете почти никого не было, кому вообще надо приходить за полчаса до начала пары? Сонхва не спал всю ночь: вмазавшись еще вчера днем, так и не смог уснуть, а в четыре утра просто решил: да пошло оно все к черту, собрался. Он обвел взглядом людей, и зацепился за одного. Светлые волосы, тогда кудрявые, с россыпью ярких дешевых заколок, теперь были аккуратно уложены, чистый, красивый, опрятный, улыбка — разрывной снаряд. Ёсан. Одежда всё такая же аккуратная, только в тот вечер она казалась нелепой, сейчас была совершенно к месту.       Он сидел, склонившись над учебником, что-то читал, может быть, повторял материал, но не поднимал взгляда до тех пор, пока Хва не сел рядом, поздоровался первым: — Привет. — словно старому приятелю. Словно они виделись последний раз вчера, а не с месяц назад, оба пьяные, а один почти под кайфом. Словно случайная встреча в ванной не существовала, как-будто это было с кем-то другим. — Давно не виделись. — Да, давно. — Сонхва улыбнулся, и внутри что-то перевернулось. В нос врезался резкий запах чего-то сладкого, приятного, того, что еще неделю оставалось на футболке после того вечера. Запах, который он боялся потерять. — Нам говорили, что будет восстановившийся студент, — сказал Ёсан, — но я и подумать не мог, что им будешь ты. Типа, ты же вообще не похож на студента медицинского? — Я? В свое время я был легендой, писал курсовые за деньги, учился отлично, а потом… — осекся Хва, не желая вдаваться в детали. — А потом выгорание, и вот я здесь, забавно? — Забавно. — кивнул Ёсан, закрывая материал лекции, и посмотрел на него. — Слушай, ты всегда так аккуратно выглядишь? — Сонхва указал на волосы и аккуратный образ. — Просто… все выглядит на месте? Как будто из рекламы. Ты тогда тоже такой был, не как остальные. — Стараюсь, — за этим коротким ответом последовала улыбка, разрывающая сердце. — А у тебя… Тоже все нормально? — Можно и так сказать. Всё как обычно. — Сонхва пожимает плечами, Ёсану не обязательно знать, что значит его «обычно». — Ты всегда приходишь заранее? Материал повторяешь? — Иногда. Чтобы никто не мешал. А ты? — Ну, может быть, просто хочется посидеть и ничего не делать. Дома скучно, а сегодня была бессонница, стал собираться в четыре утра, смотри, даже макияж сделал. В такое время и в метро пусто. — Ха, — усмехнулся Ёсан, — Утро, когда метро почти пустое, — редкость. Обычно уже на первой станции дышать становится тяжело, все давят. — Когда все спят, мне иногда кажется, можно почувствовать, что мир немного твой. Хотя бы на полчаса. — Полчаса достаточно, чтобы никто не мешал.       Сонхва улыбнулся, чуть наклоняясь ближе: — И можно встретить кого-то знакомого. Хотя, наверное, это даже не связано, просто удача. — Ну, удача. — Ёсан пожал плечами, но глаза у него заискрились. — Я рад, что эта «удача» сегодня пришла именно сюда. — Я тоже. — Кивнул Сонхва. — Ничего особенного, просто… приятно.       Это становится рутиной: утро, Сонхва приходит пораньше, садится с Ёсаном, болтают. Обсуждают материал, сплетничают и просто делают друг друга счастливыми, им большего не надо. Ёсан ноет про своего бывшего, который все еще пишет ему в два часа ночи голосовые, Сонхва всегда громко смеётся и говорит, что набьет ему ебальник при случае, все довольны, всё, наверное, ахуенно. Ёсану приятно, ему нравится, что кто-то готов за него заступиться, даже если это просто слова.       Месяц весны сменяет другой, цветёт сакура. Сонхва начинает приносить два стаканчика кофе: один себе, черный, другой Ёсану, — строго с тем количеством сахара и молока, которые он как-то случайно назвал. И Хва запомнил. Лёгкие касания пальцев, как будто случайно, тоже становятся рутиной, никто не говорит об этом, но каждый думает. Совместные проекты и решения сраной домашки (Сонхва не может привыкнуть к этой части его «нормальной» жизни) уже перестают быть учебой, они становятся большим предлогом. Предлогом, под которым можно наблюдать, чувствовать, держаться за руки, не позволяя зайти себе дальше, но не обсуждать. Оба знают, но никто не хочет начать первым. Сонхва думает, что дома ждет Хонджун с ужином, и, возможно, свежей дозой, Ёсан, что они из разных миров.       Первая сигарета случилась спонтанно после пар, по пути домой, Ёсан закашлялся, слёзы выступили в уголках глаз. Сонхва смеялся: — Первый раз у всех такой. Лёгкие еще не совсем обосранные, понимаешь? — Я просто хотел узнать поближе, чем ты живёшь. — обиженное. — Лучше не надо, тебе не понравится. Одно сплошное дерьмо и разочарование — Да ладно? Та вечеринка была ничего, правда… Ты мне тогда даже имени своего не назвал, помнишь? Сказал только, что есть кто-то, но мне же на самом деле типа всё равно было. Ну есть и есть.       Ёсан пытается сделать вторую затяжку, теперь, помимо жжения, в легких прибавилась приятная тяжесть. — Я тогда особо не думал, просто мне казалось, что ты красивый. А сейчас мне кажется, что у тебя очень мягкие руки. — отвечает Сонхва.       «и я хочу это повторить» — думает, но вместо этого произносит: — И Хонджун дома ждет.       Есан кивает и скуривает сигарету полностью. Его короткое: «А, теперь понял, почему» режет сердце пополам. Сонхва не хочет разрушать, но по-другому не умеет. Он не знал, пробовал ли Ёсан что-то из наркотиков, курил ли до этого и сколько соджу мог выпить за раз. Он ничего из этого не спрашивал, боялся, что спугнет, что исчезнет то волшебное, что происходит между ними сейчас. С Хонджуном Сонхва такого не испытывал. С ним была зависимость, без него выворачивало наизнанку, как без героина, его имя всегда было в голове, его заботливые руки синяками горели на всём теле, его голос был всегда в голове, словно контролировал каждый шаг. Кажется, этим отношениям не суждено было даже начаться.       Хва понимал это тогда, когда впервые смело взял за руку, переплетая пальцы в момент, когда давился американо с тройной порцией эспрессо в кофейне, лишь бы проснуться, и даже тогда, когда ответил на поцелуй. Ёсану это нужно было, как глоток свежего воздуха, Сонхва хватался за чувства, как за спасательный круг. Для него эти отношения были последней каплей связи с нормальным миром: без наркотиков, алкоголя и отходняков. Что-то, чтобы почувствовать себя обычным человеком.       Переулок в тот вечер был настолько узким, что приходилось идти, плотно прижавшись друг к другу плечами. Только что прошедший дождь словно вымыл всё уродство города, а воздух был влажный и густой, им было тяжело дышать, легкие, как будто, заполнялись дымом, пахло мокрым асфальтом и, кажется, псинами. Ёсан, немного нервный, чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, он сглотнул и зачем-то совершенно по-идиотски выдал: — Ты домой? Хонджун ждет?       И тут же почувствовал себя ебланом. Не это он хотел спросить. — Да нихуя он не ждет. — пожимает плечами Сонхва. — Но похуй, если честно вообще. — Ты ему вообще говорил, что мы… вот так? — А что говорить? — Хва отвел взгляд на блестящий асфальт. — Что мы тут как два придурка под дождем мокнем? Он просто поугарает, не придумывай. Или тебе нужно письменное разрешение от него? Благословение? — Нет, но… — Ну и всё. — перебивает Сонхва, доставая сигареты. Одну себе, другую ему. — И хуй с ним.       Они остановились, просто остановились, смотря друг на друга, замолчали. Ёсан залип на капли дождя в волосах Сонхва, они блестели, как крошечные стеклянные осколки, как ёлочные игрушки в свете гирлянд, красиво и хрупко. И его потянуло, не просто потянуло, а, наверное, дёрнуло, как будто кто-то толкнул. Рука потянулась сама, а мозг кричал: «нет, ёбаный в рот, остановись». Пальцы, глупые, неуклюжие, дрожащие, коснулись щеки, губы сами потянулись вперед, но Сонхва не остановился, поддавшись навстречу. В нос сразу же бьет знакомый запах, такой же, как и тогда, в тот вечер, в прокуренной ванной: дешевый кондиционер и надежда. Хва держался за этот поцелуй, как за последнюю нить, Ёсан просто растворился. Мягкие губы, тёплое дыхание, дождь моросью стекал по их лицам и воротникам худи, впитываясь в ткань одежды. Вокруг них замер весь мир, стало насрать на Хонджуна, ждущего дома, на то, что только с утра была доза героина, на то, что завтра снова на пары. Им было наплевать абсолютно на всё, сейчас существовали только они вдвоем, плотно прижатые друг к другу посреди случайного переулка, и этого было достаточно.       Они отрываются друг от друга, но все еще прижимаются лбами, и в этом моменте вся нежность человеческого мира. Сонхва правда чувствует себя нормальным хотя бы на эти жалкие пару минут. Их руки не разжимаются, Ёсан всё еще держится за мокрую ткань худи, будто боится: стоит отпустить, Хва исчезнет, как дым после сигареты. — Я… — Начинает Ёсан, но слова тонут в шуме дождя и улиц. — Знаю. — перебивает Сонхва. — Не надо. — И что теперь? — Не знаю, давай завтра? Подумаем об этом завтра?       На самом деле были предупреждения. Даже друзья Ёсана шептали: «будь осторожным, он странный». Кто-то слышал от выпустившихся старшаков, что был здесь парень с таким же именем, плохая репутация, наркотики, какие-то разборки и драки. Ёсан отмахивался, мол, Сонхва не такой, они про другого. Да и как наркоман не выглядит, они-то ведь другие, да?

***

«Кто-нибудь шарит, как сдать химию у Кима? Говорят, он вообще псих и валит всех подряд.» @burning_man: никак, только молиться богу @yejikim: просто пары не прогуливайте, меньше в общежитии пьянки надо устраивать, побольше учить. Я сдала в прошлом году без проблем «Если кто-то знает, где взять адекватного репетитора по биохимии, пишите в лс.» «Опять в главном корпусе нет туалетной бумаги. В 21 веке. Позор» @not_a_doctor: и не говорите, я скоро свою из дома начну таскать. «Кто-то знает парня с третьего курса розоволосого, откуда у него такие дорогие шмотки? Говорят, семья вполне обычная» @godsfavorite1: говорил кто-то, что он моделью раньше работал. Может оттуда? @user3897945: у него хахаль богатый, я точно знаю. Видели, на какой тачке его забирают? «Касаемо этого парня, кто-то слышал, говорят скандал был, то ли наркотики, то ли алкоголь?» @soyboy_97: О, опять началось. Слухи, сплетни. Может, просто человек не такой, как все? Или проблемы со здоровьем? @ghost6: не знаю, слухи или нет, но я видел, как на прошлой неделе его в полной отключке двое выносили из «пеликана». Один был тот коротышка, который его на мерсе всегда забирает, и еще какой-то тип. @princessmin: @ghost6, если это пеликан, то там точно не пиво и водка…       Ёсан убирает телефон из рук, сначала чувствует себя смешно и нелепо, чушь, слухи, но неприятный осадок остается. Он надеется обсудить это с Сонхва, но тот не приходит ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Пропадает, исчезает, растворяется и игнорит все сообщения. «Привет, ты заболел?» «Тебе нужны конспекты?» «Эй, ответь, я беспокоюсь» «Это из-за того, что произошло тогда вечером? Прости, я не хотел»       Но вечером, в пятницу, на телефон приходит короткое: «хочешь затусить? Я знаю классную вечеринку»       В висках пульсирует: «какого черта?», а пальцы сами набирают ответ: «во сколько?»