Больше Не Друзья. Больше, Чем Друзья

—POV Братишкин— Что я думаю о Хесусе? Что ж, когда-то мой ответ был бы ясен и полон юношеского максимализма. Я сказал бы, что он – моё второе «я» и заклятый враг в одном лице; что наша связь скреплена не тихим пониманием, а грохотом бесчисленных стримов, где мы выставляем наши разногласия на публику. Я свято верил в эту театральную постановку под названием «Дружба-Вражда». Так бы я ответил раньше, но одним днём всё изменилось на корню. Был стандартный пятничный вечер, в точности как все предыдущие пятничные вечера. За окном на ветру привычно шелестел каштан, непослушной листвой заигрывая с оконными отливами здания; соловьи насвистывали свой брачный мотив, а закатное солнце пробивалось сквозь пыльное стекло окна. Пахло сандалом, вчерашним кофе и чем-то тёплым. Я, как и полагается, сидел в своей скромной комнатушке и на автомате бубнел в микрофон. Перед глазами размеренно маячили цветные пиксели мониторов, чат был переполнен смайлами и второсортными шутками. Словом, обычный вечерний поток. Однако, в очередной раз глянув в чат, я напрягся. Растерянные и встревоженные сообщения проскакивали снова и снова, и их количество росло в геометрической прогрессии: "Вов, вы там случайно не поссорились? У Хеса что-то случилось..." "Смотрите что творится на стриме у Хесуса, я в шоке" "Хес вроде плачет? Кто-нибудь, проверьте его" По началу я не поверил – игнорировал, старался отмахиваться, мол, «Не нагоняйте жути, он по-любому прикалывается»; однако дыхание моё начинало учащаться. Сообщений становилось слишком много, чтобы игнорировать, и в добавок там появлялись конкретные детали которые уже нельзя было выдумать: "Он выключил камеру, но микрофон работает, и он рыдает блять". И тут уже было совершенно не до шуток. Внутри что-то щелкнуло, и я, потеряв всякую концентрацию, открыл его трансляцию на втором мониторе. По комнате расползся запах кортизола, а запястья мои похолодели, от чего я поёжился. На стриме Хесуса не было картинки – камера была выключена, но я отчетливо слышал тихие, надрывные всхлипы, глухой стук (головой о стол? локтями?). Потом гроза сменилась гнетущим петрикором, и от всхлипов осталась тишина, глухая и рябящая. Как когда натыкаешься в телевизоре на нерабочий канал: Картинка – белый шум из которого время от времени вытекают совсем неразборчивые фантомные образы, а по центру мелькает надпись «Нет сигнала», от которой кровь стынет в жилах. Дальше тишина прервалась сдавленным "Всё плохо...", – и потом резкий скрежет металла, будто микрофон уронили или отшвырнули. В сердце невыносимо что-то сдавилось, а в голове была только одна мысль: "Держись, я уже еду". Не давая себе времени подумать, я выцедил: "Всё, ребята. У меня... дела. Всем спасибо за стрим, всем пока, я должен... Должен всё бросит и ехать. Всё". После того как сомнительное, неправдоподобное оправдание было высказано я резко снял наушники, выключил стрим, порывистым образом схватил телефон; а ледяной металл связки ключей колючим гравием лëг в руку. Я помчался к нему. Помчался, чувствуя себя зайцем русаком, заслышавшим лай голодной своры. Надо сказать, тогда он, этот провокатор моих душевных терзаний, жил в Москве, так что спустя минут двадцать я добрался до делового района на западе столицы и стоял на пороге его квартиры. Алексей с бдительной кропотливостью открыл дверь; и если я скажу что он выглядел потрепанным и поникшим, – во много раз приуменьшу ведро ледяной жалости, опрокинувшееся на меня при взгляде в его покрасневшие глаза. Тщетно пытаясь скрыть дрожь а голосе, он промямлил: "Привет..." – И его мимика в этот момент говорила громче любых самых жалких словечек. Я понимал, что он наверняка удивится, увидев меня за дверью, однако даже не представлял что его глаза могут так замечательно округлиться, напомнив теперь пару пуговиц на личике тряпичной куклы. "Привет, Лëш. Я тут это... Ну, подумал что стоит тебя поддержать, выслушать там, и..." – Звучало это так, будто я мимик которому очень-очень нужно притвориться человеком. Чертов мямля. Сердце моë стучало как батарея отопления, ничего приемлемей я не мог вымолвить, нет в этом моей вины! По воздуху распласталось удушающее молчание, и в этой секунде тишины я едва ли услышал запах чего-то металлического, – как тяжелый душок озона перед дождëм, – и ещë ягодного чего-то, земляничного что-ли. Сжав ногтями кожаную обивку двери, как будто выскребывая идеи для продолжения диалога, Лëша наконец оживился: "Так, ну... Проходи, раздевайся, " – лицо его неумело расплылось в притворной улыбке, – "Я пока чайник поставлю. " Твëрдым наскоком переступив порожек, я оказался на его территории. Меня сразу обдало теплом, выдыхаемым здешними стенами, и я поплëлся на кухню. "Тебе чай или кофе? " – Спросил он поверх каменного звона посуды, и, словно продолжая заданный вектор потянулся к коробочке земляничного улуна. "Нет, Лëш, не нужно. " – Сухо отозвался я. – "Ты расскажи лучше, что произошло-то? Это из-за...? " – Я это вымолвил нарочито затихая, надеясь что он понял о чём я. И он, видно, понял. Прервал меня с резкостью молниевой вспышки, и направив на меня остекленелый взгляд, будто на моём месте сидело порожденье его ночного кошмара. "Нет. Не из-за этого. " – А затем продолжил, перебирая пальцами по ободку кружки, словно вырисовывал причудливые узоры. – "Ну, если тебе и в правду интересно, я... Я могу рассказать. Не удивлюсь если тебе надоест меня слушать." Ответом был тихий, понимающий кивок, так что он тяжело плюхнулся на стул, будто гнëт его собственных мыслей вдруг обрел физический вес и стал давить на плечи. Он начал повествование, понятно было что не очень-то он хочет поднимать эту тему. Мял в руках край кофты, смотрел в пол, губы дрожали; и вид его вызывал у меня костную тошноту, – до того он напоминал ребёнка, которого поймали за кражей Кириешек, тридцатилетний-то мужик... Совсем скоро щëки Алëши заблестели от выступивших слëз, которые он обозлëнно вытирал рукавом серой кофты, от чего там проступали тëмные пятна впитываемого негатива. Совершенно глупый и детский жест, хотя этот жест почему-то пробудил во мне не злую усмешку, а что-то вроде... Сочувствия? Абсурд какой, сам себя не узнаю. Время тянулось как промëрзлый, засахаренный сироп. Густое, липкое, не продохнуть и не развернуться. А захочешь выплыть – не сумеешь, осознешь, что погряз. Здесь, посреди этого приторного болота чувства обострялись; причëм обострялись впервые именно в сторону какой-то сентиментальности. Абстрагируясь, мне может и вовсе первый раз не хотелось переебать ему в дышло. Мы оказались в вакууме, и здесь не было места взаимным подколам, публичным конфликтам, громким и совершенно пустым заявлениям. Маски этого чудного протокола под названием «Дружба-Вражда» слетели как листва с деревьев по осени. Осталось только что-то невысказанное, и это пугало сильнее. Ибо привычные обвиняющие паттерны теперь весили меньше, чем всë рьяное и бесконечно теплоë, чему я не в силах придумать название. Сколько прошло времени с тех пор как Лëша начал вываливать на меня причины пролитых в эфире слëз? Не знаю. Может, пятнадцать минут. Может, тридцать. А быть может и бесконечное количество часов. Момент казался вечностью, а его слова пулями застревали в моей собственной грудной клетке, мешая вдохнуть. Номинальное количество незаметно пролетевших минут в целом и не играет роли, – всë равно это не могло длиться бесконечно. Он прервался, и тяжко выдохнул, как выдыхают совсем измучавшись. Чуть шатнувшись (голова закружилась, видимо) он поднялся, томными шагами продефелировал к серванту, и выудил из дальнего угла шкафчика бутылку явно дорогого коньяка. Та торжественно блеснула в свете люстры. "Будешь? " – ободрительно спросил Хес, потирая кольеретку с красующимися на ней пятью звездочками. Те ласково играли сусальным золотом под его прохладными пальцами. А мне почему-то хотелось зажмурится. Мне было трудно сообразить ответ, так что я вновь молча кивнул и погрузился в дебри своих собственных мыслей. Пожалуй, меня слишком уж удивил его этот поступок, – ну, сам этот поход за алкоголем, само предложение, а точнее то из чьих уст оно доносилось. Ибо Лëша, щегол жантильный, обычно воздерживается от выпивки, даже по праздникам. Тем не менее, бутылка с кирпичного цвета содержимым глухим стуком встала на стол, а Алëшка принялся искать подходящие бокалы. Одну руку запустил в пыльную глубь застеклëнного серванта, а другой же рукой упëрся в столешницу. Я прекрасно видел как белеют костяшки упëртой в поверхность руки, видел как он зачем-то отставляет ногу чуть назад и приподнимается на носочек, да и зачем-то ясно разглядел волнистый танец складок на его немного мешковатой кофте. Она выглядит уютной. Но почему я так на нëм циклюсь, что со мной? Он начинает меня бесить. Сценка поиска стаканов своей механизированной неестественностью напоминала мне то ли танец заводной куклы из шкатулки, то ли анимацию бездействия персонажа из какой-нибудь не слишком качественно реализованной компьютерной игры. В любом случае, хорошенько покопавшись в закромах посудного шкафа Лëша достал оттуда пару коньячных снифтеров. Серьëзно, снифтеры? Да, арсенал этого трезвенника меня порой удивляет; постоянно его полки и ящички полны абсолютных неожиданностей. Далеко не у каждого сомелье ведь в квартире нашлись бы специальные бокалы для коньяка, но у Хесуса в квартире наверное можно отыскать всë, если искать достаточно усердно. Быть может и четкий, неприпудренный никакими формальностями смысл моего здешнего пребывания получится отрыть? Древесно-виноградная жидкость на равных уровнях заполнила два бокала, немного покачиваясь, как колыбель. Забавно. Закончив разлив, Алексей в этот раз сел ко мне значительно ближе. Настолько ближе, что теперь я мог разглядеть пушок на его щеках, липковатые дорожки слëз под глазами; и пахло в этот момент чем-то во много более живым, чем я мог выдержать. Коньяк уже вовсю разливался по горлу обжигающей гладью, и теперь очень сложно было сказать от чего же этот жар в груди, – от алкоголя, или всë же от этого неудобного присутствия, этой пëклой актуальности? С каждым глотком спирт всë настырнее вмешивался в кровь (Кап. Кап. Кап. – где-то в висках); И совсем скоро слëзные этюды отошли на второй план, растворились среди дальних границ восприятия размякшего сознания. Теперь говорили мы обо всëм подряд, буквально. Точно уже и не вспомню,– при попытке нырнуть в этот ворох этиловых мыслей перед глазами разве что винегрет из микротем, значит не так уж и важно. Ах, точно, кое-что вспоминается: атмосфера сильно потеплела, как будто очки с желтыми линзами надел. И стул скрипеть будто перестал, и холодильник жужжал теперь не столь навязчиво, и спина моя потихоньку сгорбилась в благородный рогалик. Красота да и только, разве что закусок не хватало. Однако ж... Это я сейчас такой смешной и пост-ироничный, ведь по мере опустения бутылки мой разум драматичненько наполнялся, и наполнялся чем-то вроде как сродни патоке, или скорее сгоревшему сахару... Не знаю. Когда по стенкам бутылки стекали вниз последние капли коньяка, на часах было около двенадцати ночи, кажется. О том, что произошло дальше я постфактум думал много, очень много. Пытался понять что руководило мной в этот момент, пытался разгадать свой собственный поступок, силился выдумать себе оправдание, но... Увы. Пропущенная сцена, и я вжимаюсь лодыжками в холод паркета, рассевшись на полу. Руки сами подбираются к его ширинке, а он высасывает из меня душу своим взглядом сверху вниз; взглядом, полным такого усталого вожделения, от которого хочется закашляться. Всë можно было остановить, кажется можно было, но только до момента когда все остальные чувства притупились, и обоняние сыграло со мной злую шутку. Кедр, кожа, жимолость, почему-то имбирное печенье (наверняка от того нелепейшего дезодоранта), вроде как смола, и запах его собственного пота. В голове возникла давящая боль. Он ведь знал что всë именно этим и закончится, вëл к этому все эти годы, ходил мной как пешкой чтобы заполучить своë, споил меня в это скверное "сегодня"... Он во всëм виновен. А я попросту противиться не мог, я был обезоружен. Ткань его брюк шершавостью въелась в кожу запястья, когда заключительные мои рывки оголили эту мерзкую твëрдость. Зачем? Просто. Зачем. Теперь в руках пульсировала его плоть, а я смотрел куда-то совершенно насквозь, и пытался понять, почему это со мной происходит. Сердце ощущалось тонкой занавеской, истерично бьющейся от каждого порыва ветра, а коньяк внутри задавал мыслям, (а точнее их изуродованным подобиям), гулкий аккомпанемент, под который так удобно сходить с ума. Попытка бороться с собой упëрлась в нелепый животный порыв, губы коснулись жарчеющей плоти. Причëм если с одной стороны в голове что-то мерзко шептало, то на другом полюсе сознания воцарился такой штиль, будто сейчас я нахожусь там, где только меня и не хватало для абсолютной гармонии в мире. И этот диссонанс, эта склизская усреднëнность между Концом Света и ощущением чего-то Необъяснимо Правильного разве что заставляли меня глубже в глотку проталкивать сомнения вместе с горьковатым предъэакулянтом. Немного привыкнув, я вовсю скользил уже по его долготе, но мне этого не хотелось. Хотелось изучать вместо этого широту его распростертых объятий, но разве ж ему это надо? Так ведь, секс по дружбе... Больше ничего. Объятья под запретом. Зрительного контакта я тоже впрочем категорически старался избегать, только обхватил его бëдра руками, придерживая, чувствуя каждое содрагание мышц под моими сухими нервными пальцами. Где-то в паху в это время неумолимо кололо, да и в сердце в принципе тоже. Сердце... Я даже ведь слышал как будто там что-то ломается: ëмкое, секущее "Тцынь!", как будто лопаются натянутые струны, каждый раз когда слух цепляется за его прерывистые вздохи, за то как он тяжело сглатывает слюну сразу после того жадно хватаясь за воздух. Жарко. Мне жарко. Пусть даже количество выпитого туманило сознание, я ясно ощущал как горят мои уши, и как ресницы чувствуются какими-то наэлектрезованными. Я брежу, правда ведь, брежу. Ах, Лëша, если бы ты знал сколько боли причиняешь мне сейчас... Его холодные пальцы легли мне на лоб почти что в странном религиозном жесте. Потом прошлись по затылку и остановились где-то там, на макушке. Не подталкивая. Придерживая. И была в этом движении какая-то новая (для наших с ним взаимодействий), первобытная нежность, от которой почва ушла из под ног. Промëрзлые прикосновения к горячей голове заставляли кожу отвечать стайкой парализованных мурашек, а больной мозг только сильнее разразился лихорадочным ознобом. "Вот и всë. " – горестно пролетело у меня в голове. Сперма моего некогда друга скатилась по пищеводу. Потом вдруг обнаружил я себя в спальне, тело пронизывала мелкая дрожь, а мозг как червяк разъедало отчаяние. Дальше воспоминания совсем мутные; болтаются обрывками этикеток, трясутся на ветру, выделяя хлипкость, и так всë странно, и так всë расплывчато, и ничего я уже не помню. Разве что... Помню, как блестели в свете луны его глаза, похожие на два увядающих василька. Помню, как что-то тëплое, даже горячее клокотало в груди, словно в аорту поместили паяльник. Помню явно и то, как трещала дихотомия – той ночью мне было ужасно плохо, но той же ночью так было хорошо рядом с ним, что даже страшно. —POV Хесус— Я проснулся в ледяном поту, с судорогами по мышцам и страшной, едва ли выносимой тяжестью промеж рëбер. Простыня отвратительно липла к телу, как листья дубового банного веника. Тут же я почувствовал чëткое желание прошкребстись выпить стакан, нет, целый водоëм воды, поскольку головушка моя раскалывалась, а во рту было по противному сухо, и весьма горестно. Где я? Кажется, у себя в квартире. Который час? Либо полседьмого утра, либо полседьмого вечера. Или шторы по случаю оказались занавешаны, тканевым своим бельмом искажая световосприятие. Плëлся в кухню, чувствуя себя неупокоенным призраком, томно и сине бродящим по брошенному двести сорок лет назад замку, только замок снесли, и пытались на его развалинах построить счастье в лике глянцевых новостроек. Вышло так себе, ибо какой бы красивый отсюда не открывался вид, сложно думать о туманной перпективе счастья, когда спотыкаешься о чью-то одежду, топая к живительной воде, пытаясь не согнуться вдвое от похмельной, болезненно засушливой ломоты в костях. Наконец, вода, холодная и звонкая, чуть стеклянная, гладка, полилась облизывая собою горло, как первый дождь, орошающий иссохшуюся почву пустыни. Я чувствовао сейчас, как она бежит сквозь горло и приятной ледяной галькой сваливается в желудок, а потом чуть не подавился, взглядом уткнувшись в силуэт на кухонной лоджии. Я непечатно выругнулся полуслышным хриплым голосом, а потом сознание завопило в ужасе – "Володя." Или нет, скорее так: "Володя?!" Суть, в общем то, ясна – не было в голове ничего, кроме имени, побуквенное произношение которого заставляло извилинки в мозге сморщиться в тщетных, милых и таких же призрачных, как моë нахождение на этой кухне в нанешней синеве то-ли-утра-то-ли-вечера, попытках вспомнить, что произошло вчера, до того как я заснул, увидел пару совершенно неярких, выстиранных снов, и проснулся. Не вспоминалось. Я видел как блестела бутылка в моих руках, видел как блестела жидкость в двух стаканах, – одном, наполовину полном, и другом, наполовину моим. Видел ещë мокрый солоноватый блеск в своих ладонях (Но я разве мог плакать?), и видел как блестело что-то знакомое, фольгированное, только вот что? Он, Володька, стоял и вдыхал приторные пары своей электронной сигаретки (дрянь редкостная, и в воздухе этой дрянью неловко пахло). Неуж-то это он, перманентно такой чертополох фанфаронистый, стоит, потупив взгляд в окно, и из его именно фигуры так сочится надломленная, надрывная почти, плавленность? Бокетто – кажется, именно так называется это состояние, когда ты бесцельно вглядываешься в бесконечную пустоту горизонта, будто бы силясь найти ответы на все гложащие совесть вопросы. Вот и он стоял (до последнего я буду настаивать на этом образе), и смотрел куда-то совсем далеко, за грань понимания. Был он одет в брючного вида шортики чуть выше колен, и растянутую, ужасно растянутую футболку с выцветшим, облезшим принтом, от вида которой меня прям передëрнуло вспоминание факта. До страшного Вова не любил избавляться от вещей. Кажется, была бы эта его футболка вся в дырах как после перестрелки – он и тогда бы еë не выкинуь; напротив, упорно сделал бы вид, что так быть и должно. За то как бросить старого друга – это всегда пожалуйста, и все за ним непременно должны после этого бегать, умолять, хоть бы он их простил. Если бы он за людей цеплялся столько же, сколько за вещи, или даже чуть посильнее... Если бы. И всë же, о чëм это я... Да, лоджия, так точно. Плавкий силуэт в лоджии, не менее плавкая лоджия в силуэте, ровно такой же плавкий я, наблюдающий за камерной пьесой, где в главных ролях – лоджия и силуэт, а зрители приглашены не были. Первые лучи солнца, выбрасывающиеся из-за зданий как канцилярские лезвия из малюсенького пластмассового коробка, заглянули в окно, рассеклм мелированую косматую макушку по мередианам и нырнули под подоконник, а я ступил на холодный пол балкона. Слова мои робко попадали, как пепел на снег, – признак чего-то постыдно истлевшего. "Привет, Во... Володь. " Как глупо. По-наивному глупо. Глупее, пожалуй даже, чем спрашивать сейчас о погоде, о всяком прочем светском, или пусть о чем-то совсем нерезонном, вроде как то есть глупее, чем если бы я вдруг подкрался со спины, и заговорил учëным тоном на остросоциальные какие-нибудь темы. Ничего глупее этого "Володь", повисшего в воздухе, сейчас не было, и быть не могло. Шесть горяче-холодных, противно контрастных букв, шесть смертных приговоров тишине, этому утру, этому месяцу и этому солнцу; ещë два – мне лично. Приговоры, которые я сам же и вынес, на силуэт глядя. Спотыкаясь о порог балкона, Володя почти выкрикнул: "Мне пора. Пока. Прости" – поспешно тараторя, хрипло, спутывая собственные слова в клубок шершавых, распушëнных ниток. Раннее утро укололо вдруг первым росистым морозцем, как только я нагнал косматенький силуэт в коридоре. Последнее, а если вернее, предпоследнее, что я успел выкрикнуть, испугавшись собственного голоса – "Куртка. Возьми, там холодно, возьми", – и протянул ему тщедушную ветровку, только бы нарваться на последний, крошечный контакт, когда в абсолютном стылом молчании руки, впивающиеся в черняво-ледяную ткань курточки, соединяться на четверть мгновенья с тëплыми подушечками кое-чьих пальцев. Но зачем это всë? Только от холода, не так ли? А чужие руки теперь выхватили ветровку и пытались всë справиться с замком на двери, в то время как Володя не проронил в мою сторону ни пещинки взгляда, ни крупицы слова уж тем более. Только стыдливо потупливался то в замок, то куда-нибудь вовсе в стык между полом и плинтусом. "Пока" – эхом прокатились по предбаннику мои слова, стукаясь о стены и отсвечивая пыльной полутенью. Наступила тишина, такая, что давила на рëбра, как мог бы давить стальной корсет, и позвякивала при том же в висках горстью серебряных монеток. Как будто что-то тëплое, необъяснимо значимое сейчас исчезло, ретировалось вслед за ночным гостем. Я почти, вот-вот, наполовину на носочках проскользил по всем комнатам, складывая влажные, кедровые фрагменты воспоминаний в тусклый, но разборчивый пазл – коридор, зал, кухня, спальня, кухня, спальня, спальня, спальня. Пазл цельной картинкой предвстал перед глазами. Я обмер, свалившись в кресло. Неужели мы с ним...