Наше пьяное лето

      22 мая, 2017 год       Провинциальный город Саратовской области       10:02              В государственных бюджетных учреждениях всегда есть хотя бы один мерзкий коридор. Обычно пол, стены и даже потолок такого коридора выложены уродливой старой плиткой. В местах, где она осыпалась, видно плесневелую или ржавую штукатурку, а под ней ещё глубже можно рассмотреть слои краски, такой же уродливой, как и плитка. И невозможно представить, чтобы это место хоть когда-то выглядело свежим и красивым.              В местной наркологичке цвет мерзкого коридора был преимущественно зелёным. Жухлые растения в разномастных горшках не просто дополняли, а едва ли не создавали общее болотное настроение. Даже свет, проникающий в коридор сквозь большое окно с двойными стёклами, казался зеленоватым из-за налёта. Кроме налёта окно отличалось облупившейся краской, местами попадающей на стекло, и кучей мёртвых насекомых, застрявших между рамами.       Мерзкий зелёный коридор пропускал через себя множество людей. В основном нарко- и алкозависимых, их уставших печальных родственников, сонных врачей и абстрагированных от всеобщей тоски медсестёр. Коридор олицетворял собой начало и конец стационарного отделения и, вероятно, именно поэтому казался таким неприятным. Как любое пограничное пространство, он был безжизненно пустым, даже в те моменты, когда в нём было не протолкнуться. За коридором начиналась лестница, ведущая в вестибюль.              Вестибюль, как и всё здание, не отличался особой красотой, но, во всяком случае, там было не настолько мерзко, как в коридоре. Несмотря на ту же самую уродливую плитку на полу и запах затхлой сырости, находиться в вестибюле было приятнее всего. Здесь было гораздо больше света и вдвое меньше зелени. Ещё здесь была противная регистраторша. Ещё молодая, гипотетически даже красивая девушка. Пожалуй, она могла бы быть куда лучше, если бы обстоятельства не превратили её в противную регистраторшу.       На её пухлых губах влажно поблескивал толстый слой оранжевой помады, которая отпечатывалась на подбородке, когда она начинала кривить рот, объясняя правила приёма. Дешёвая тушь крупными хлопьями осыпалась на щёки с её коротких ресниц. Блестящие грязно-серого цвета тени залегли в складки на веках. Всё это делало её старше лет на пятнадцать, но больше всего на восприятие её возраста, конечно, влияло место работы.              — Ваше имя? — её громкий и пронзительный голос эхом разнёсся по всему этажу. Когда она говорила, создавалось впечатление, что её душат.              — Киров Роман.              Пошуршав бумажками в столе, она размашистым движением поставила печать сначала на одном листе дешёвой жёлтой бумаги, затем на другом.              — Это ваше: выписная карта и рецепт, — произнесла она, глядя в стол. После недолгого молчания она, наконец, подняла взгляд. Её глаза были такого же болотного цвета, как коридор на втором этаже. — Можете идти. Надеюсь, больше не увидимся.                            

***

                    В начале одиннадцатого Роман Киров вышел из унылого и мрачного здания наркологической больницы, расположенного вдали от городской суеты, в серый и тоскливый мир.              Перед ним простирался пустырь, за которым шумело шоссе. Слева начиналась промзона, а справа — окраинный район. Из земли торчали деревья, похожие на изогнутые куски арматуры, без единого намёка на листья. Солнце тускло светило из-за густых облаков, и казалось, что оно обязательно начнёт нещадно палить в течение ближайшего часа.              На самом деле, как только Роман Киров покинул госбюджетное учреждение, он перестал быть Романом Кировым и стал просто Ромой. Откровенно говоря, на двадцать четвёртом году жизни в его окружении не осталось людей, которые обращались бы к нему по имени.              Ромой его называли редко. Чаще всего — Ромыч, Ромовый, Резанный, Кир. А вот просто Ромой — нет. Даже сам он нечасто обращался к себе по имени, предпочитая оставаться в своих мыслях размытым, неочерченным «я».              «Я пиздец как сильно устал.»              Рома накинул на голову капюшон серой растянутой кофты. Сунул руки в карманы, нащупал в одном из них сложенный вдвое рецепт. В другом кармане лежала зажигалка. Полис ОМС, паспорт, сигареты и телефон с наушниками были распиханы по карманам драных чёрных джинсов.              Последнюю неделю он не жил, а вяло существовал, лёжа в тусклой общей палате под капельницами. Ему было плохо, его рвало, а перед этим его позеленевшее тело возвращали с того света после передоза. Вопрос «зачем?» его не мучил, так как суицидальных наклонностей Рома пока не имел, и тяжесть бытия его практически не угнетала. Его волновал другой вопрос: «Что теперь?»              После передоза всегда ощущаешь себя новым и чистым человеком. Кажется, что твоё тело — это храм, а жизнь прекрасна. Время утекает как песок сквозь пальцы, и ты понимаешь, что нельзя тратить его на ненужные вещи. Именно так Рома чувствовал себя после первого раза. Его тогда даже посетила мысль начать жизнь с чистого листа, уехать в другой город или вообще в Москву, заработать много денег и все до копейки спустить на благотворительность и спасение людей. Спустя час ему хотелось просто жить нормальной жизнью. Через два он писал барыге, потому что с нормальной жизнью не сложилось.       Сейчас же Рома не питал иллюзий относительно своего будущего. Он прекрасно понимал, что одного мимолётного желания попросту мало. Для великих свершений нужны деньги, время и хоть какая-то психологическая помощь. Он понимал даже, что это ему не нужно. Он знал, что эффект от капельниц пройдёт через какое-то время, и очень скоро после этого ему захочется упороться. Не было никакого смысла ждать от себя чего-то другого. Рома и не ждал.       Он не знал только, как лучше вернуться в привычную колею после стерильного стационара. Хорошо было бы заскочить на работу, пока аромат больничной затхлости не выветрился из него окончательно. А перед этим дойти до аптеки, пока его не начало ломать.              Остановившись на светофоре, Рома достал из кармана дешёвые сторублёвые наушники с дерьмовым звуком, и начал аккуратно их распутывать.              Такие мелочи как скрежет вилки о дно посуды, скрип тормозных дисков велосипеда, чавканье и спутанные провода почему-то очень сильно его раздражали. Иногда даже вызывали неистовое желание поверить в насилие и начать избивать людей. Пока что с этим желанием получалось бороться, и вместо жестокой пизделовки Рома выбирал спокойное игнорирование и глубокое дыхание.              Развязав все узлы на проводах, он перешёл на другую сторону улицы, поправил капюшон и быстрым уверенным шагом направился к ближайшей аптеке, где почти всегда можно было найти рецептурные препараты.              Шагать под музыку было гораздо легче, чем без неё. Она помогала Роме отвлечься от городского шума и собственных мыслей, которые всегда были не к месту. Эти мысли часто уводили его в такие глубокие размышления, что выбраться из них было очень трудно.       Чем больше Рома думал, тем более неприятной ему казалась жизнь. Его мысли выходили за рамки его собственного существования, с которым он уже смирился, и начинали касаться вещей, неподконтрольных ему. А думать о том, на что ты никак не можешь повлиять, — это очень плохая идея. Потому что мозг в конце концов выстраивает такую логическую цепочку, в которой оказывается, что повлиять было можно, просто ты этого не сделал.              А когда в ушах орёт Володя Котляров мысли не успевают сформироваться. Остаются только гитарные рифы, которые Рома когда-то учил, и сочные барабанные партии.                     

«Давай устроим праздник!

      

      

Для этого не нужен повод!

      

      

Скажи всего два слова!

      

      

Пусть будет Всё и Сразу!»

                    Рома дошёл до аптеки к концу второго куплета. Облака в небе успели разойтись, и солнце начало припекать, поэтому, оказавшись в тени аптечного козырька, он почувствовал настоящее облегчение.       Достав из заднего кармана мятую пачку синего «собрания», Рома закурил. Он затягивался долго и глубоко, позволяя никотину до отказа наполнить лёгкие, а потом медленно выдыхал, глядя на то, как ветер уносит куда-то далеко клубы густого сизого дыма.              — Сигаретки не будет? — в поле зрения появилось некрепко стоявшее на ногах тело с пропитым лицом. Голос, принадлежавший телу, сипел, а от самого тела несло смесью ацетона и спирта.              Местных алконавтов Рома не осуждал. Он вообще никого не осуждал, причём никогда, а в последние годы будто и вовсе потерял на это право. В некотором смысле он их даже жалел и прекрасно понимал.              — Будет, — Рома вытащил один наушник и вздохнул, — но последняя.              — Ну поделись, брат, там, —тело многозначительно посмотрело вверх, — зачтётся.              Рома лениво проследовал взглядом «туда». Ему вдруг стало интересно, покроет ли «засчитавшаяся» последняя сигарета все его грехи. Если покроет, то почему. А если нет? Может, окажется, что «там» в принципе ничего нет. И что тогда? Не исключено, что тело имело в виду нечто другое. Карму, например, или какую-нибудь ещё высшую силу. Тогда шанс того, что действительно зачтётся, становился будто бы больше.              — Ну ты чё, глухой, что ли? — тело перешло на более агрессивный тон. Рома заметил, что несмотря на состояние, в честной борьбе его уложат на раз-два.              — Да не, просто задумался, — нехотя Рома протянул пачку с последней сигаретой телу, — держи, тебе нужнее.              — Тю-ю! Так бы сразу!              Рома смотрел на то, как повеселевший алкаш, наклонившись к нему неприлично близко, подкуривает от его сигареты и смачно коротко затягивается, довольно щурясь.              Смотреть на это было неприятно. Он чувствовал себя обманутым, потому что сам всю жизнь жил по негласному правилу «не стрелять последнее». Ему не нравилось, что мужик решил курить здесь, в непосредственной близости от него. Облегчения как не бывало.              Рома мог закурить и после посещения аптеки, и тогда, возможно, ему не пришлось бы отдавать последнюю сигарету незнакомому алкашу и тем более не пришлось бы находиться в его обществе. Недовольно поджав губы, он только надеялся, что этот жест доброй воли ему действительно зачтётся, и в ближайшее время от судьбы что-нибудь перепадёт.