Наше пьяное лето

      24 мая, 2017 год       Провинциальный город Саратовской области       04:12              — Ты так... Классно пахнешь.              Рома закрыл глаза и уткнулся лицом в Димину ладонь. Втянул носом воздух так, будто между пальцев у него был кокаин. Ему даже захотелось лизнуть его кожу. Раствориться в этом моменте времени, чувствуя непередаваемый и ни на что не похожий кайф, проваливаясь всё глубже и глубже куда-то очень далеко. Туда, откуда не хочется возвращаться.              — Чем? — по одному только голосу было понятно, что Дима улыбался.              И Роме от этого казалось, что он сейчас треснет по швам от переполняющего его тёплого, почти горячего чувства.       Оно скапливалось внутри, росло и, казалось, могло разломить ему рёбра.              — Да какой-то химозой... И пылью.              Дима рассмеялся. Потом, кажется, повернулся и снова оказался совсем близко — можно было почувствовать его дыхание. Рома лениво поднял веки и увидел, как на его шее расплывается маленький концентрированный космос. От края челюсти и до самых ключиц. Ряд крошечных галактик со своими звёздами — родинками.              Рома засмотрелся на них, периодически теряя фокус. Потом снова закрыл глаза и придвинулся к Диме ещё ближе. Прижался вплотную. Будто он был мотыльком, а Дима — светом лампы. Только за этим приближением не пряталась неминуемая гибель. Наоборот — бескрайняя, светлая, яркая жизнь.              Слыша биение его сердца, Рома хотел написать песню под этот BPM. Такую, за которую не будет стыдно. Чтобы из глухой тишины постепенно вырывались перегруженные квинт-аккорды с реверберацией, набирая темп и превращаясь в мелодичный риф. С прямой бочкой и хай-хэтами в слабой доле. С длинными паузами, заполненными звуком перемотки кассет.              — Мне сейчас так хорошо, — он говорил тихо, едва шевеля губами. Чтобы никто, даже Дима, не мог его услышать, — Мне так никогда не было. Я думал, что так не бывает.              Особенно странным было то, что в этой квартире никогда не происходило ничего хорошего. Рома здесь пил, спал, употреблял, пару раз кололся и писал посредственную музыку. Ему было трудно называть это место своим домом. Потому что дом — там где хорошо. А здесь, до недавнего времени, ему было просто нормально.              На мгновение ему стало не по себе. Показалось, что он собрался покидать то место, где впервые за долгие годы почувствовал себя живым человеком.              А потом Дима вдруг его поцеловал.              И стало ясно, что эти мысли — полная хуйня.                            

***

                           — Если я вдруг сорвусь, ты будешь меня ненавидеть.       Рома почти спал. Он был где-то между сном, в котором ярко светило июльское солнце, падая причудливыми пятнами сквозь кружевные занавески на пол, и реальностью, в которой Дима крепко держал его за руку, обнимая.              Сон и реальность звучали одинаково — тихо и спокойно. Только во сне было светло и приятно, а в реальности отчего-то темно и очень страшно.              Поэтому Рома не открывал глаза. Не хотел бояться и падать в непроглядный мрак.              Но окончательно уснуть ему мешали тяжёлые, спутавшиеся в тугой клубок мысли.              Хотелось от них избавиться. Заглушить привычным способом, растворить и затолкать куда поглубже. Но Рома чувствовал, что нельзя. Поэтому переодически выкидывал их в тишину своей унылой комнаты. И каждый раз Дима отвечал ему что-то успокаивающее и убедительное. Его голос действовал как снотворное. Глубокий и мягкий.              — Я не знаю, что ты должен сделать, чтобы я стал тебя ненавидеть. Я, конечно, не обрадуюсь... Может, даже расстроюсь. Буду злиться, но... Если я и стану кого-то ненавидеть, то только себя. Так что не волнуйся.              — Почему себя, а не меня? — Роме была не столько важна суть ответа, сколько сам факт того, что после него эта нить мыслительного клубка будет навсегда разорвана.              — Потому что это болезнь. Её надо лечить. Это может быть долго. Это... Может не сразу получиться. Но я сам предложил тебе лечиться. Поэтому, если вдруг не выйдет сразу, ты не будешь виноват.              — Ты думаешь, у тебя хватит сил? На это всё.              — Честно говоря, не уверен. Поэтому я и искал... Действительно хорошую клинику. Я боялся, что мне придётся тебя уговаривать, но... Я рад знать, что ты тоже этого хочешь.              — На самом деле я просто не хочу всего того, что есть сейчас. Не в смысле тебя, а... В смысле жизни. — Рома сделал долгую паузу. Он надеялся, что сможет на этом закончить их бесконечный диалог, но так и не смог уснуть. Ему всё ещё чего-то не хватало, поэтому он нехотя продолжил: — Я не хочу так жить и не хочу умирать. Поэтому надо что-то делать. Но мне страшно.              — Страх — это нормально, — Дима зевнул и придвинулся ближе, — Это типа... Естественная реакция психики на любые перемены. Даже на хорошие.              — Правда?              — Не знаю. Мне просто хочется тебя успокоить.              Рома усмехнулся и действительно успокоился. По крайней мере ему так показалось. И на какое-то время у него даже получилось задержаться во сне, где света стало значительно больше. Он слепил глаза и грел щёки. Мягко, по-доброму. Не пытаясь испепелить.              — У меня может начаться ломка. И может кончиться метадон. И... Когда это случится... Не слушай меня, ладно?              — Совсем?              — Да, совсем.              — А это больно? Когда ломает?              — Очень. Поэтому просто... Не слушай.              — Не буду.              — Спасибо.              — А ты будешь меня слушать?              — Неа.              — Хорошо.              С каждым новым витком их разговора Рома всё дольше молчал, с каждым разом всё глубже падая в сон. Он мягко покачивал его на эфирных волнах и был похож на песочное печенье. Мягкий, тёплый, сладкий и сыпучий. Бесформенный.              Рома плавал в нём словно в киселе, пока снова не натыкался на какое-нибудь препятствие. Всё чаще у него получалось самостоятельно преодолевать его, не обращаясь за помощью к Диме. Но иногда подсознание подкидывало ему неожиданные и слишком сложные для урегулирования тревоги.              — Ты спишь?              — Пока ещё нет. Что случилось?              — У тебя кто-то был?              — Честно?              — Да.              — Был. Но это уже не важно. Это... Осталось в моём студенчестве. Там ему и место. Короткие несерьёзные отношения.              — Ты скучаешь?              — Нет.              — А... Со Светой у тебя что-то было?              — С какой?              — С Калимовой. Вы ещё сидели вместе в десятом.              — Нет, а должно было быть?              — Не знаю... Мне казалось, ты ей нравишься. И она тебе. И...              — Ром, тогда мне нравился только ты. И, если это важно, сейчас тоже.              — Ладно.              Рома зевнул и постарался заставить себя открыть глаза — не получилось.              Он чувствовал затылком ровное дыхание Димы. Его руку на своём плече. Мятую простынь под ногами.              Кажется, за окном уже пели птицы.              А на душе было тепло.