Наше пьяное лето

      23 мая, 2017 год       Провинциальный город Саратовской области       17:09              Когда у группы «Люмен» вышел акустический альбом, Рома до дыр заслушал песню «молчание». Больше чем музыкальная гармония и плотный, насыщенный акустический звук, ему нравился припев. Роме казалось, что он про него.       Строчка «а из меня рвётся молчание» заставляла его мозг генерировать воспоминания разной степени свежести, в которых он, подобного лирическому герою песни, выбирал вместо криков и искренности тактичное умалчивание своих переживаний и проблем.              Например, в первом классе, будучи ещё только полуфабрикатом настоящего человека, Рома уже сознательно выбирал молчать. О том, что у него никак не получается собирать буквы в слова, о том, что родители ругают его за плохое поведение, и о том, что он боится темноты. Рома догадывался, что всё это — не круто. Видел, как некоторые одноклассники уже берут книги в библиотеке, чтобы читать их дома, как уверенно проходят через ту часть коридора, в которой перегорели лампочки, и как они совершенно спокойно относятся к угрозам Инги Олеговны, у которой высшая степень негодования проявлялась через обещание позвонить родителям.       Пока Рома не озвучивал свои проблемы, у него получалось делать вид, что их нет. А после долгого и упорного притворства, делать вид уже не приходилось: проблема либо становилась неактуальной, либо терялась где-то в глубине его сознания, хорошо спрятанная молчанием.              Так в середине девятого класса Рома козырял своим порезанным глазом, как медалью, выдумывая каждый день новые легенды о случившемся. Уровень абсурда менялся в зависимости от аудитории: мелким шкетам он рассказывал, как на уроке химии у него прямо в руках взорвалась колба с ядерным топливом, а вышедшему из отпуска учителю информатики плёл истории о том, как на спор получил «леща» сушеной воблой. И только Дима знал о том что, на самом деле Рома очень глупо решил заменить старые струны на «Урале» другими, ещё более старыми, сунувшись ебалом в самый резонатор.       Но даже он не знал того, что когда рана зарубцевалась, Рома пытался замазать её маминой косметикой, чтобы не слышать больше тупых вопросов и несмешных шуток.              Уже на первом курсе политеха Рома заметил, что молчание стало его бронированной защитой. Ему казалось разумным игнорировать свои слабости вместо того, чтобы их признавать. Потому что у него — крутого перспективного музыканта, временно застрявшего на специальности «лифтёр» — слабостей быть не могло. И когда Дима рассказал ему, что освободившееся за их партой место заняла Света Калимова, Рома покивал и сменил тему. Когда он сказал, что уедет в Москву на пол-лета, Рома пожелал классно провести время. А когда Дима вернулся, Рома послал его нахуй.              Ведь к тому моменту он уже полностью соответствовал лирическому герою песни: пустоту, образовавшуюся внутри от тысячи невысказанных слов, принимал как данность и не верил в то, что его крики или объяснения могут хоть что-то изменить.                                   

***

                                  Повторив вопрос, Рома одновременно испытал почти все эмоции, на которые был способен. Он вдруг обрадовался, но тут же смутился и растерялся. Заметил, что от волнения весь напрягся и непроизвольно подался вперёд, а потом замер от испуга. Бушевавшая недавно боль тоже не ушла — затихла, затаившись под рёбрами, и начала незаметно менять форму. Из тупой и ноющей стала колючей.       Это всё было очень тупо. Тупо, странно и неправильно. Как в сериалах золотого фонда телеканала «Россия1», где сюжетные повороты накладываются друг на друга, превращаясь в водоворот отборного бреда.              «Ты мне нравился.»              Если бы Рома сам только что не слышал чужого признания, то никогда бы в это не поверил. Он считал, что его не за что любить. Не потому, что он был плохим или недостойным, а просто потому, что таких людей обычно не любят. Ему казалось, особенно тогда, что он похож на Мишу Семёнова из «Ранеток» — просто спокойно существующий «никто». Рома и сам никого не любил. Даже не пытался, зная, что это заведомо провальная авантюра. Другие люди в большинстве случаев вызывали у него раздражение, иногда даже жалость. Тупые, блёклые и будто неживые.       Все, кроме Димы. Но его любить было нельзя. По крайней мере так, как Призрак Оперы любил Кристину Дае, или как Марла любила Тайлера Дёрдена. Диму можно было любить только как человека. Как друга. Как сигареты «sobranie» и сладкое разбавленное спиртом вино из тетра-пака. Как просыпаться утром под шум дождя, зная, что сегодня никуда не надо. Как долгие и тёплые майские вечера.       Всем сердцем, даже не догадываясь.              Музыка давно утихла, экран ноутбука погас. Они сидели сантиметрах в двадцати друг от друга и примерно раз в десять секунд кто-то из них опускал взгляд на прожжённое покрывало. Это было похоже на игру. Без конкретной цели и чётко обозначенных правил. То ли молчанка, то ли гляделки.        Первым не выдержал Рома:              — Хули ты теперь молчишь?              Он начал думать, что зря спросил про «сейчас». Глупый вопрос. Ненужный, бессмысленный и неожиданный даже для него самого.              Рома подозревал, что ответ ему не понравится. Но от этого словно ещё сильнее хотелось его услышать. Чтобы уже добить себя, не растягивая вереницу разочарований и разбитых надежд.              — Ром... — Дима говорил тихо и медленно. Как специально.              — «Да» или «нет»?              Ему снова стало себя жаль, и очень быстро жалость превратилась в злость. Как замкнутый круг: Рома жалел себя и злился на это, потом снова жалел и снова злился. Ему было жаль, что он так и не укололся. Тогда, вероятно, было бы легче переживать этот разговор. Может, тогда этого разговора вообще бы не было. Не было бы и Димы в его съёмной квартире и этого странного признания. Не было бы его дебильного вопроса и волочащейся за ним давящей тишины.       Было бы только медленно растекающееся по венам спокойствие. Сладкая дрёма бледно-розового цвета. Редкие яркие вспышки.              Рома взглянул на пол. Немного вытянулся, чтобы увидеть подкроватное пространство.              Он никогда не был сильным. Только притворялся, долго и старательно. А потом это стало бессмысленным, и Рома начал выбирать лёгкие пути.       Трава, порошок, таблетки. Ими оказалось очень просто заполнить пустоту внутри.              Он дёрнулся. Челюсти свело судорогой.              Деформированная боль колола и резала внутренности.              Рома медленно наклонился, вытянув руку.              И Дима, видимо, проследив за его действиями, вдруг крепко взял его за запястье.              — Да. Нравишься. Всё ещё.              — Пиздишь... — Рома закрыл глаза, чувствуя под ресницами горячие густые слёзы, — Ты снова пиздишь, ёбаный ты мудак.... Сколько можно?              — Нет, — его голос внезапно снова зазвучал твёрдо и уверенно, — Нет, Ром, я говорю правду.              Сопротивляться не получалось. Рома чувствовал, как Дима безо всякого труда сжимает пальцами его руку. Как тянет к себе, а потом обнимает. Как поглаживает большим пальцем по костяшке.              — Врёшь, блять, ты всё время врёшь... — лбом он почувствовал осторожное прикосновение губ.              — Не вру, Ром. Я просто не был уверен... Как ты отреагируешь.              Рома не видел его, но ощущал, как ровно бьётся сердце через футболку. Это было неожиданно удобно — привалиться к нему вот так, положив голову на грудь. Удобно и приятно.       От него пахло химозной лавандой и перегаром. Кожа была очень тёплой. Губы мягкими. Рома и сам не заметил, как прижался к нему, мелко дрожа.              — Ты пиздабол...              Дима вздохнул и, кажется, улыбнулся.              — На самом деле, я думал, что это прошло, — он говорил и свободной рукой медленно водил по Роминой спине, — Потом думал, что не могу бросить тебя в беде. Потом не спал ночь, боялся, что ты умрёшь, причём из-за меня... Мне показалось, что ты так сильно изменился, стал совсем другим, мне даже... стыдно стало.              Услышав «стыдно» вместо ожидаемого «жалко», Рома с облегчением вздохнул и немного отстранился. Быстро вытер с лица слёзы и положил голову ему на плечо.       Дима тут же мягко погладил Рому по волосам и продолжил:              — Но сегодня утром, когда мы сидели на кухне... Я ещё звёзды твои увидел... Я понял, что ты мне всё так же нравишься. — Он замолчал на секунду, словно задумавшись, — Даже больше. Время... Оно же всё только усиливает. И когда ты мне позвонил, я испугался. В первую очередь за тебя, а потом... Понял, что мне придётся сказать тебе правду. Я боялся, что ты... Не поймешь. Скажешь, что я мерзкий извращенец, что не хочешь меня знать: в общем, всего того же, чего я боялся раньше. Но теперь я хотел всё тебе рассказать, чтобы ты не думал, будто я специально тебя обманул. Мне показалось, что ты так и так уже меня ненавидишь.              Рома молча покачал головой.              В ту секунду он, конечно, ненавидел Диму. И шесть лет назад, может, действительно «не понял» бы, назвал бы Диму извращенцем, забыл бы о нём, а потом зажил как-то по-другому, или так же. Может быть, уже давно бы умер.       Но сейчас это было не важно и незначительно.              Сейчас Дима продолжал крепко держать его запястье. И какой-то частью своего естества Рома был ему за это благодарен.              — Ещё я боялся, что ты не согласишься уехать. Найдёшь какие-то отговорки, работа там, я не знаю... Не захочешь лечиться.              — Меня, кстати, уволили. — Рома поднял голову, криво улыбнувшись. — Выдали расчёт, и я... Сначала тебе позвонил. Хотел сказать, что если ехать, то сейчас, пока я ещё... Могу. А потом...              Он не договорил.              Дима положил ладонь ему на шею и вдруг поцеловал. Осторожно, нежно. Глубоко. Потом коснулся кончиком языка его губ и снова поцеловал, теперь в щёку. Потом в висок. За ухом. В шею.