всего два варианта, и я не знаю, какой хуже

«Ее зовут Вивьен. Она твоя дочь.» Больше в трижды проклятой записке не было ничего. Отставной военный Джон Беверли в сердцах пнул трухлявое крыльцо и выругался. Заметил, как перекосило нижнюю ступень, и по тихой улочке снова разнесся хриплый голос. — Угомонись уже, — прикрикнула соседка, сердито подбоченившись. — Задрал, вояка. В такую рань! Джон злобно глянул из-под густых бровей и послал женщину туда, куда бравые воины Британии ходить брезговали. Низким, грудным голосом она заругалась в ответ. Наверху стали хлопать ставни; недовольные соседи вступили в бодрящую утреннюю перепалку. На крыльце, накрытая тонкой тряпкой, подозрительно похожей на чье-то домашнее платье — старое и застиранное до дыр — в корзинке лежала девочка. Она смотрела в серое небо Лондона необычными, синими-синими глазами и молчала. Над Лондоном клубились тучи. Зрачок подкидыша раз в пару минут вытягивался тонкой струной, прежде чем расползтись в обычный кружок.

***

Джон готовил похлебку. Он называл варево похлебкой по старой армейской привычке, хотя единственно верным рецептом было кинуть в кастрюлю все имеющиеся в доме продукты. По грязной кухне поплыл знакомый аромат, и он довольно повел носом; подкрутил левый ус. Впереди что-то подозрительно булькнуло. Старый солдат перевел туда взгляд — и остолбенел. В дверном проеме задорно переливался водяной пузырек, абсолютно ненормально подпрыгивая в воздухе. Рявкнув себе под нос что-то растерянно-злобное, Джон подскочил с любимого стула. Бросился к двери — и замер. Из ванной, в которой сейчас должна была спокойно сидеть девчонка, тянулась череда пузырьков. Они вели себя абсолютно безобразно — прыгали, кружились и не желали лопаться. Джон в ярости хлопнул по одному такому, и тот наконец сдался — сдулся, плюнув мыльной водичкой ему в глаз. В ванную он ворвался злой до чертей перед глазами. Непонятно-скольки-летняя дочка поприветствовала его знакомым детским языком; разве что звуки напоминали не привычный кокни, а что-то чуждое — свистящее и излишне певучее. Джон застыл, тяжело дыша от злости. Непонятно на что — он же знал, кого решил приютить. Но матерь божья! — Ты, — он вытянул указательный палец, привлекая внимания ребенка. Девочка радостно заулыбалась, показывая слишком большое количество зубов для своего возраста. Джон медленно выдохнул и перешел на привычный командующий тон, который помогал успокаивать нервы. По-армейски рявкнул: — Прекратить фокусы! Вивьен хлопнула в ладоши. Перепонок между пальцами, славься Господь, у нее не было. Джон демонстративно раздавил пузырь между широкими натруженными ладонями. — Никаких чертовых пузырей в этом доме! Он не то чтобы умел ладить с детьми. Вивьен недолго думала — между крошечными ручками возник новый, она протянула его Джону, радостно щерясь. Детеныши русалок, как оказалось, отращивают зубы гораздо быстрее, однако от наличия молочных их это не избавило. Вместо левого клыка у девчонки была красивая ровная дырка. Беверли со жгучей досадой посмотрел на пузырь. Взял и бесцеременно лопнул. — Никаких, мать твою хвостатую, пузырей. У меня похлебка на огне. Прекратить безобразие! На кухне очередной пузырик как раз приземлился в открытую кастрюлю.

***

— Р-равняйсь! — хрипло гаркнул он. Пятилетняя Вивьен дернулась, резко повернула голову; слишком сильно наклонилась вперед. — Никуда не годно! Бестолочь, ч-черт бы тебя задрал, — он сплюнул в сторону. — По новой! Р-равняйсь! — Да прекрати ты орать! — донеслось из дверей. Молочница, дородная тетка, никогда не любила Джона. Дочку его, впрочем, она не любила тоже. Вивьен кликали подменышем и эльфийским отродьем, сколько она себя помнила. Все, кроме отца. Джон Беверли был щедр: бестолочь, размазня, неумеха, криворукая, идиотка, дура, неряха… Она молча улыбалась, не показывая зубов. Слишком уж островаты было клыки. Пятилетняя Вивьен знала немного, а понимала еще меньше, но все указания отца откладывались где-то на подкорке. Тот был мастак муштры — и пока соседи неодобрительно охали да ругались, Вивьен привыкала к суровой дрессуре с детства. Подводить отца она ненавидела. Тот не был ласков и нежен, не видел в дочке сокровище, но он был ее — отцом, авторитетом, целым миром. Поэтому после нового рявка Вивьен послушно повернула голову, изо всех сил пытаясь контролировать неуклюжее детское тело. Молочница продолжала ругаться, но маленькое семейство очень едино не ставили ее ни во что. Хлопнув дверью, склочница ушла. — Десять приседаний! И-и р-раз! И-и два!

***

Чем сильнее девчонка уставала, тем меньше сил у нее оставалось на колдовские штучки, это Джон заметил давно. И был вполне себе доволен. Дисциплина и труд — вот залог успешной сохранности нелюдской жизни в этом болтливом райончике. Сказать правду — он думал избавиться от девчонки. Это было второй мыслью в голове бравого вояки. Первая состояла сплошь из нецензурщины; никакого осмысления. Джон не был человеком жалостливым, или, тем паче, сентиментальным. Та зубастая тварь оставила ему череду шрамов и жуткий страх; привечать ее ребенка, потому что он ее — совсем нет. Просто Беверли был человеком долга. В записке не было просьб о заботе или сохранности детеныша, будто писавшая и не рассчитывала на что-то подобное. Джону хватило того, что отродье — его крови. Это был его долг — воспитать девчонку так, чтобы она не была опасна для общества. И заодно уберечь от этого самого общества — почти все вокруг были искренне верущими, и он сам — не исключение. Сжигать же мелкую тварюшку, просто потому что… что? Не повезло девчонке? Джон не был добрым человеком. Он был солдатом, убийцей, который вполне комфортно жил с осознанием череды трупов за своими плечами. Просто было в этом что-то мерзкое, до рвоты трусливое — бояться мелкую, только и способную хлопать глазами да вытягивать зрачок. Годы шли; оказалось, что охраняет он все же девчонку, чем это трусами порченное общество. Вивьен колдовала, и колдовала от души, даже не осознавая того. Вот только не было это колдовство злым — детским, идиотским, бесячим; не злым. Джон лопал пузыри, жрал похлебку с мылом и заставлял девчонку таскать ему деревяшки из мастерской. Для трехлетки — ориентировочной датой рождения назначил тот проклятый апрель — было достаточно. Вивьен любила воду. Это было так идиотски логично, и стоило бы радоваться, что не огонь или ветер, но Джон только ругался сквозь зубы, замечая очередную водную пленку на мебели. Волшебная водичка очищала только так — вот только не каждое дерево выносило ее. Как-то они с неделю ели на весу, пока Джон рыскал в поисках ясеня для столешницы. Было всякое. И водяные фигуры-узоры, и вечно сохнущая кожа, и неконтролируемые дерганья зрачков на эмоциях. Были слишком острые клыки, летающая на водяных подносах посуда и варево — реально колдовское варево — вместо его похлебки. А он всего лишь оставил Вивьен на кухне на жалкие полчаса. Было пение. И оно почти закончилось убийством дочки. Слишком сильны воспоминания, слишком тяжела его рука. С ее матерью, чтоб ей сгореть в котле, он познакомился также — все началось с пения. Вот тогда Джон Беверли и узнал, что в некоторых заводях Средиземноморского моря водятся колдовские твари. Вивьен пела безумно похоже — тихие, переливчатые и мягкие звуки явно складывались в какую-то песню. Под этими звуками между ладонями дочери прорастала луковица, прямо на глазах наращивая слои. Джон тяжело подошел и отвесил девчонке пощечину — со всей силы. Ее снесло; ударилась головой о ножку стола. И только когда под черными волосами он заметил кровь — понял. Вскочил, заметался. Постарался быстро перемотать, положил девчонку на плечо и бросился к местному доктору. Вивьен выжила и не стала идиоткой, но он все еще изредка вспоминал алые, с легким перламутром, капли на черных волосах. Джон Беверли растил свою и русалочью дочь уже несколько лет, и все еще не верил, что он действительно подписался на это дерьмо.

***

— Эй, деточка, — огромная рука больно ухватила Вивьен за плечо. Та шустро вывернулась, подняла лицо — человек был незнаком. — Да, сэр? — Какая ты хорошенькая, — немолодой мужчина улыбнулся; Вивьен повела плечом. Было в нем что-то нехорошее. То ли блеск в глазах, то ли щель улыбки. Живя в Ист-Энде, нельзя не знать о судьбе слишком хорошеньких детей. Вивьен себя хорошенькой не считала — мало кто из жителей Плейс-стрит отмечал ее красоту, зато назвать подкидышем — да за милую душу. — Спасибо, — вежливо улыбнулась она и сделала крохотный шаг назад. — Сходишь со мной? — бородач протянул руку. — А я тебе конфетку. Сирена в голове заорала голосом отца: «Код красный!». — Мне пора, сэр, — и попыталась ускользнуть. К сожалению, бородач покрыл пять ее шагов одним своим и вновь опустил тяжелую руку на плечо. — А ну-ка пойдем. Девочка заорала. Ей быстро заткнули рот ладонью, вскинули на плечо и понесли прочь. Вися на чужом плече, стараясь игнорировать руку на своем бедре, неожиданно сосредоточенно Вив думала. Представить на своем месте отца — привычный метод решения проблем — отчаянно не получалось. Так что могла она? Она не знала, как к такому отнесся бы Джон Беверли, но рука противного мужика ползла все выше, и Вив решилась. С тонких, недетских пальцев поползла водяная змейка. Через минуту весь бородач покрылся тонкой, прочной пленкой воды — и задохнулся. Ну, она на это надеялась. От души пнув лежащее тело — в живот, по почкам, как учил отец, она побежала. Колени странно дрожали, а встречный ветер срывал с ресниц слезы. Вив не остановилась, пока не увидела знакомую улочку. И как бы к ней тут не относились, она была своей. В безопасности. И если через десяток минут она беззвучно рыдала в подушку, по-новой осознавая все произошедшее, то никому об этом знать не нужно.

***

— Ну? — мальчишка вытягивает вперед требовательно протянутую руку. Как новвй газетчик, слишком высокомерный — долго на улицах не протянет. Вив покупала у него газету для отца в четверг. Она молча выгибает бровь. Знает, что получается выразительно. — Выворачивай карманы, подкидыш, — делает шаг вперед парнишка. Пытается нависнуть, но это сложно — Вив на голову переросла всех сверстников. Ей это нравится. Она смотрит на него сверху вниз, и по венам растекается что-то горячее. Будь она постарше, поняла бы — предвкушение. А вот веселье распознать несложно. — Нет, — получается хрипловато. Она еще не говорила с утра. А день сегодня длинный. Сзади выступают еще несколько человек. Она знает, знает, что не справится со всеми. Это обидно, но не смертельно. Вив не привыкать. Она растягивает зубы в улыбке — острой, показывает крепкие клыки. Заставляет глаза замерцать голубым. В полутемном переулке этого достаточно. И начинает говорить. Джон ненавидит, когда она так делает. Поэтому она и не использует эту штуку — при нем. Вивьен бесконечно уважает своего отца, но любые запреты ей — что алая тряпка быку. Терпения хватает лишь на то, чтобы сделатт саботаж тихим. И раз ее сегодня исхлестали за странную песню… Мальчишки попались просто невероятно вовремя. — Рас-стүпите-есть, — тянет она негромко. Шелестяще и неуловимо певуче. — И запө-өмните, что вам с-со мңой — не совладатъ. Когда макушки расступаются перед ней, девочка легко-легко и счастливо улыбается. Что-то внутри поет. Что-то, чему она все чаще дает волю. Иначе кости тянет к земле, а в голове начинают рыть туннели черви.