Часть 2
5 января 2025 г., 06:41
Тихо-тихо. На мягких, очень мягких лапах.
Огонек свечи неровно дрожал в руках, пока Вивьен кралась по чужому дому. Ночь была тихой, на редкость спокойной, и тишину не нарушало ничто, кроме периодического скрипа досок. В такие моменты она замирала, не пытаясь сместить центр тяжести, чтобы не сделать хуже. И молча ненавидела всех вокруг.
Конечно, это не шикарный особняк со слугами, где бы наверняка ничего не скрипело, но все-таки!
Она старалась не задумываться о том, что привело ее ночью в чужой дом. Цели своей, конечно, не забывала — серебряные часы с гравировкой паука; остальное предпочитала отметать в сторону.
Сложно сказать, в какой момент улица стала влиять на нее сильнее отца. Тем не менее, это было неизбежно. Вив росла, ей уже не требовался постоянный присмотр, да и самодисциплины пополам с ответственностью хватало. Отец знал, что она не стала бы пропускать тренировки и школу.
Он стал все чаще пропадать в мастерской. Им отчаянно нужны были деньги, а все вокруг дорожало день за днем, и вскоре Вив начала видеть его лишь за завтраком, да случайно столкнувшись ночью в коридорах.
Он никогда не относился к ней, как к ребенку. Вивьен было совсем несложно повзрослеть. Да и все вокруг складывалось так, что…
В Ист-Энде взрослеют быстро. Как-то не до детства, когда пытаешься выжить и заработать на еду, едва вылезя из пеленок.
В начале, она смутно помнит, отец пытался сделать из нее помощницу. Но по малолетству она портила слишком много древесины, и пусть после странная штука в груди стала поддаваться контролю, Джон больше не рисковал. Он усилил ее тренировки и приносил все больше книжек, чтобы занять дочь.
Она научилась готовить в шесть лет, и с тех пор редко отходила от плиты. Джон справлялся только с похлебкой, а Вив, однажды узнав, что на свете существуют другие блюда, стала предпочитать разнообразие.
Джон редко занимался морализаторством. О том, что хорошо и плохо, Вив узнавала из книжек. Сопоставляла с происходящим вокруг, заводила глаза и записывала авторов в наивных идиотов.
Воровство — плохо? Быть может. Пока ваш живот не сводит от голода и вы не видите очередного богача, на одно кольцо которого можно безбедно прожить год.
Убийство — плохо? Ну, точно не хорошо. Но когда вам восемь, а рука огромного борова ползет вверх по внутренней стороне бедра, становится плевать. Хочется, чтобы он никогда больше не встал. Не смог ни отомстить, ни найти другого ребенка. Эти мысли приходят позже. В моменте вас просто колотит от животного ужаса и желания сделать что угодно.
Вивьен не страдала костной моралью и нимбом над головой. Отец вбивал в нее совсем другие понятия: о чести, долге и обязательствах. О том, что за свои поступки нужно нести ответственность.
Сидя перед ним, удобно скрестив ноги, девочка очень четко осознала: она для него — ответственность.
Их отношения не стали хуже. Просто туман перед глазами немного рассеялся.
В этом доме никогда не звучали слова любви. Здесь почти не бывало доброты и ласки. Никто не дул на разбитые коленки, не радовал сладостями и не кружил на руках, смеясь. Джон Беверли почти не умел шутить и говорить о пустяках. Его дочка росла такой же — Вивьен очень долго не могла понять светской болтовни. И пусть со временем стало легче, разговоры о погоде оставались за гранью.
И все же он был ее отцом. Вивьен осознавала это, стояла на этом, как на фундаменте. Ее мир складывался из кусочков: она — наполовину нелюдь, Джон Беверли — ее отец, свое слово нужно держать…
Она знала, что ее мать плавает где-то в Средиземном море. Узнала в свои семь. Джон не пытался таить от нее что-то настолько важное, как собственное происхождение. Не думал о том, что ребенок мог всем разболтать. Для Джона Беверли не существовало детей — только взрослые, которые физически не доросли.
И к необходимости приносить деньги она пришла сама. Держаться на моченых сухарях неделями было слишком неприятно, чтобы продолжать терпеть.
Отец не останавливал. Потребовал, чтобы она продолжала тренировки и не вылетела из школы, продолжал выкраивать редкие вечера для рукопашных навыков… На этом все. Серьезные карие глаза горели на изможденном лице. Они оба знали — ему было бы куда проще, если бы не Вивьен. Он мог бы жить не впроголодь, успевать делать что-то, кроме работы и тренировок с дочкой.
И периодического чтения газет, конечно.
Он никогда не ставил это ей в вину. Уроки Джона закрепились в маленькой чернявой голове как раз потому, что он действительно так жил — по собственной совести и собственному кодексу. Джон редко давал обещания, но данные — держал. Он не рассчитывал ни на кого, кроме себя, и все свои проблемы решал также — самостоятельно.
И он нес ответственность. О, как же он нес.
Девочка училась, глядя в коротко бритый затылок.
Вивьен чистила обувь. Она раздавала газеты. Она была уборщицей-помощницей-официанткой в настолько маленькой и забитой харчевне, что там едва помещалось пять столиков.
Заведение закрылось через полгода после ее увольнения, и никто не удивился.
Цены росли, и жители бравой Британии отчаянно затягивала пояса; дырявили их шилом снова и снова, затягивали, и затягивали, и затягивали.
Вивьен редко крала. Ее внешность была слишком заметной, да и не нравилось ей все это — покупать всего одну морковку, но за честно заработанные деньги, было куда приятнее. Буквально приятнее. И морковка всегда ощущалась в разы вкуснее.
Но честным будет сказать, что и не чуралась. Если из чужого кармана буквально торчит кошелек, а дама отвернулась и не замечает ничего вокруг — кто ж ей судья?
Джон знал об этом. Не пытался воспитывать, пробормотав что-то похожее на: «лицемерство не устраивать же».
Он не адресовал это ей, но уши у Вивьен — замечательные, немного заостренные, были ужасно чувствительными.
Джон подсказал ей более безопасные варианты — выручка в школе. С ее бедных одноклассников много было не взять, и все же… Лишнее яблоко отлично заменяло Вив завтрак, обед и ужин, и она находила силы оставлять Джону двойные порции — все еще слишком маленькие для взрослого мужчины.
Так они и жили — странная семья, сплетшаяся в нечто очень цельное. Не осознавали, как много друг для друга значат, и как это важно: иметь кого-то, кто поймет и примет в любом случае. Не осознавали, но старались друг для друга так сильно, как ни для чего другого.
Лучшей наградой Джона был здоровый сон Вивьен. Просто знать, что девчонка в порядке, сыта и спокойно спит под теплым одеялом. Он никогда не анализировал, чего в этом больше — чувства долга или любви. Ему это было не нужно. Даже ей — не нужно.
Любовь не казалась Вивьен чем-то ценным или настоящим. А вот долг — о, да. И ей было откровенно плевать на природу чувств отца, когда она знала: он вложил в нее все, что мог. Дал все, что у него было. Принял, в конце концов, несмотря на нелюдскую кровь. Всего этого было более чем достаточно.
Вив никогда не видела ласки и доброты. Не только от Джона — в принципе. Не в том месте она росла. И судила по поступкам; а поступки старого солдата буквально кричали.
Для девочки лучшей наградой было чувство облегчения в глазах отца. Пропавшая со лба морщинка, пояс, закрепленный не на последнем креплении, а предпоследнем. Тихие совместные вечера на кухне, полуприкрытые в доверии веки. Его гордость ею, его уважение.
Итак, Вивьен кралась вглубь чужого дома.
Задачка была не из легких, но заплатить должны были щедро — один аванс покрыл неделю ее привычной беготни. Итак, часы. Наручные, не массивные, на узкое женское запястье. Серебряные. Из особых примет — паук на внутренней стороне и сломанная застежка.
Вещица попала в ломбард уже давно и не подлежала выкупу; только новой продаже. Ну, и краже.
Она кралась, кралась и кралась. Ночь казалась бесконечной, секунды растягивались в часы, и каждый шаг приходилось взвешивать, буквально цепляясь за стены. Нельзя было положиться на внутреннюю мигалку, отчаянно мигающую красным. Колдовство Вив было отчетливо водной природы, и мокрые следы не сходили еще долго.
Ей прямые улики были не нужны.
Она открывала дверь за дверью, пробравшись на второй этаж. Особо ценные вещи скряга всегда уносил и прятал в своем кабинете. Данных было — на три строчки. Старый домишко в соседнем районе; второй этаж; описание.
Девочка скрипела зубами и мечтала о теплой кровати и паре часов сна. И свалившихся на голову миллионах.
Но деньги на голову не сыпались, их приходилось выгрызать. Открыв предпоследнюю дверь, она счастливо вскинулась — наконец это походило на кабинет. Не кладовка, не гостевая спальня и не спальня хозяев, помоги Господь.
Туда Вивьен уже успела заглянуть — оценила звучный храп и пафосную вырезку в изголовье.
На взлом ящиков ушло еще с десяток минут. Она не была специалисткой. Так, подглядывала за ребятами да слушала чужую болтовню. Но ночь тянулась действительно бесконечно, и, когда часы наконец нашлись, за окном только рассветало.
Счастливо выдохнув, с улыбкой до ушей, девочка схватила чужую драгоценность и спрятала во внутренний карман. Сама шила — специально для всяких важных штучек.
За дверью послышались шаги. С запозданием Вив сообразила, что в двухэтажном доме прислуга все же имелась.
В опасные моменты голова всегда была ясной. Страх дрожал в пальцах и не доходил до мозга, позволяя выгребать из самых дурацких оплошностей.
Через пару минут служанка заглянула в кабинет хозяина. Прошлась по комнате, смахнув пыль, подлила воду в горшки. Скользнула взглядом по привычным полкам, задвинутым ящикам; подошла к окну. С минуту любовалась рассветом и тяжелым, свинцовым небом.
Висящая под окном Вивьен прокляла ее и следующие три поколения. Пальцы неумолимо скользили.
Наконец девушка вышла, щелкнув замком двери. Через секунду пальцы малолетней воровки разжались, и она полетела в голые кусты под окном.
Когда на шум выглянула домоправительница, то заметила лишь поломанные ветки — видно, ветер — да скрипящую калитку. Порывы воздуха мягко качали ее туда-сюда, и петли скрипели.
Неодобрительно цокнув, женщина закрыла ставни. На масло в этом доме никак не хватало денег. Хозяин-скряга выделял денег ровно на еду да необходимые траты, а скрипящее дерево полагал лучшей защитой от воров. Женщина могла лишь морщиться — дом под ее началом выглядел откровенно жалко.
