Что запомнят эти стены

— Конечно, — отвечает он, спокоен, серьёзен, не думает над ответом даже, — я прекрасно понимаю, как дорого стоит моя жизнь. Ты можешь не переживать. Бурах вздыхает. Улыбается. Оставляет панацею на столе. Взгляд его, внимательный, соскальзывает, прячет лезвия, призванные вскрывать и узнавать. Верит. Данковский напротив него просто устал. Просто не высыпается, потому и круги под глазами да лицо бледное. Дёрганый, хмурый, подозрительный. Несёт на себе бюрократического слона жизней целого города, каким ещё быть. Часы тикают, тук-тук, маятник в разные стороны, раз-два, предсердие расслабляется, желудочек сокращается, три-четыре, ритм времени, утекает.

***

Он пытается не потерять сознание. Уши заложило ватой, там шумит пульс, влажно, мокро, удары сердца, картинка перед глазами плывёт, тлеет по краям, поглощаемая чернотой безмятежности, тошнота непродуктивная, слишком мерзкая, чтобы разродиться рвотой. Сотрясение, ставит он себе диагноз и ставит ногу чуть дальше, ему надо выбраться из заражённого района, надо вернуться обратно на склады, доползти до Грифа, там уже можно и потерять сознание. Ноги переставляются неохотно, черпают носами ботинок землю, мелкие камни, хлопья чёрной гари от костров. Кто-то говорит над ухом, далеко говорит, сквозь слои ваты и оглушающего пульса, зовёт его, зовёт ещё раз. Перехватывает под руку, почти взваливает на себя, Бурах тянет голову посмотреть, но видит пятна, светлое пятно лица, тёмные пятна глаз, красное пятно тела, жёлтые блики костров. Данковский, не видит, но понимает. Кому ещё. Короткая отводящая большого. Сгибатель большого. Приводящая большого. Противопоставляющая. Если он потеряет сознание, Данковский точно его не дотащит. Червеобразная первая. Червеобразная вторая. Червеобразная. Червеобразная... Червеобразная... Дышать легче ставится. Воздух чище, свежее. Из заразы вышли, наверное. Зрение проясняется постепенно, чернота по краям ретируется, вата редеет, Бурах видит пятна поменьше, складку между бровей видит, взгляд обеспокоенный видит, красный платок видит отдельно от красного жилета. Слышит бормотание, не Данковского, своё. Он перечисляет мышцы, концентрирует своё создание, не даёт ему ускользать. И перестаёт. — Что же вы? Не закончили, — Данковский усмехается, голос, правда, подрагивает, а, может, это из-за того, что он руку соскальзывающую подтягивает обратно. — Ещё и повторяетесь. Musculi lumbricales, четыре раза всего. Бурах старается моргать медленно, голова болит, любой отблеск света вкручивается прямо в череп спицами. Он бледный, зелёный почти, даже в темноте понятно. — Как ты... вы... как тут? — Он спрашивает с задержкой, Данковский сейчас говорит быстрее, чем он способен понимать. Бакалавр поворачивает его лицо к свету, всматривается в зрачки, те реагируют неохотно, медленно, взгляд напротив соскальзывает словно вода с камня, вглубь, сквозь, между, не фокусируется. Данковский тоже склоняется к сотрясению. — Скажите спасибо Юлии. Бандиты? — Данковский уверенно тащит его до Омута. Удачно совпало, везение чистой воды, что он мимо проходил. Увидел фигуру, ползущую вдоль стены, не признал сначала, уже развернулся было, чтобы обойти заражённый район. А потом узнал. — Черви. Данковский смотрит на него удивлённо, не верит тому, что слышит. — Я думал, они вас на руках носить должны, — фыркает он, подхватывает Бураха поудобнее, — а не я. — Рубин — идиот, — бормочет в ответ тот. Данковский смотрит внимательно, ждёт продолжения, но Бурах молчит. В Омуте тихо, Ева спит уже, наверное, Данковский включает свет на втором этаже. Там свежо, окно приоткрыто, пахнет книжной пылью, металлом, лекарствами и медицинским спиртом. — Как себя чувствуете, В-Бурах? Куда били? Тот шипит и морщится от яркого света. Данковский усаживает его на стул, заслоняет рукой свет, роняя тень на глаза, убирает руку, цокает недовольно. Бурах тянется, показывает на затылок. — Мне бы полчасика посидеть спокойно и в порядке всё будет. Данковский на это только фыркает, осматривает голову. Рассечений нет, ссадина разве что. Уходит, делает холодный компресс и возвращается с ним и с вопросами. — И часто вас можно найти в заражённых кварталах? — вроде и шутит, но взгляд внимательный, с прищуром, препарирует, какова вероятность того, что выйдет, если ещё не, с чумой под руку в следующий раз. Бурах смотрит в ответ, придерживает компресс, чтобы не сползал с головы, неудобно, но надо. — Часто. Мне нужны заражённые органы для создания лекарства. — А, слышал, эти ваши мёртвые припарки... Уж простите, не могу разделить вашу уверенность в том, что это хоть куда-нибудь приведёт. Бурах не говорит ему о том, что собирается опробовать эти "мёртвые припарки" завтра в больнице. Знает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Вот получит результат приемлемый, тогда и можно будет сказать, поставить перед фактом, смотри, светило столичное, работает. — А у вас как... успехи? Лицо Данковского выражает на мгновение все эмоции. Проскальзывает, хмурится, брови гнутся, уголок рта, краешек ноздри дёргаются. Смотрит долго, словно раздумывает, вздыхает. — Первый вариант вакцины уже сделан, работает с оговорками. Карантин... Губы поджимает, тянется к карману, рука застывает на полпути, сжимается в кулак, разжимается. Данковский садится на стул напротив стола с микроскопом, вворачивает свой острый взгляд в лицо Бураху и спрашивает. — Скажите, у вас всегда люди были такие... упрямые? Не говорит прямо, сдерживает своё раздражение, не пускает в слова, только в тон. — С ними может быть сложно. Но люди, они же везде одинаковые. Вы на них сильно не ворчите, с людьми, со всеми, помягче надо. Данковский качает головой, несогласный. — An nescis longas stultitia esse manus? Бурах не понимает. Данковский смотрит на него мгновение. — Сидите пока, мне надо работать, — и придвигается к столу, разбирает бумаги, отчёты, планы, сметы, буквы-буквы-буквы. На столе порядок. Микроскоп, стёкла предметные, покровные, записная книжка на углу лежит, перо рядом, карта сложена аккуратно. Данковский бумаги свои раскладывает по порядку, делает пометки какие-то у себя, хмурится, хмурится. Никак не сравнится с хаосом в Машине. Сам воздух другой, без терпкого дурманящего запаха твири, тут им дышится, а не продирается.

***

В запахах Омута появляется новый оттенок. Лёгкий, подтоном скорее, чем полновесным тоном, запах табачного дыма, будто курили с утра, много часов назад. Данковский сидит за столом снова, прокатывает кровь по стеклу, закрепляет на предметном столике, разглядывает. На столе бумаг прибавилось, порядок они пока сохраняют, пепельница рядом с записной книжкой устроилась. Бурах рядом сидит, в голове пророчество личное, не обычная эта кровь, ой, необычная. Сидит как на иголках, тянет его схватить кровь, не дожидаясь результатов, и в алембик, предчувствие хорошее, а время тикает, раз-два, утекает сквозь, через все эти слова. — Не понимаю, — отодвигается от окуляра, смотрит на бутылку с кровью, смотрит обратно на тончайшую плёнку той же крови на стекле. — Эта шутка какая-то, эта твоя кровь... ваша, прошу прощения. Химера, не иначе. Как такое возможно? — Это может быть нашим спасением, — Бурах практически не слышит, что ему говорят, в голове набатом бьёт "бежать бежать, бежать скорее, нужно попробовать, необходимо жизненно". — Из этого вы хотите панацею делать? — Данковский не усмехается даже, трёт глаза, под ними уже налились синевой круги бессонницы, морщины между бровей будто и не расходятся вовсе, взгляд усталый, тревожный, он не любит чего-то не понимать. Побледнел за время, что не виделись, осунулся слегка. Бурах только кивает в ответ. — Ну, удачи с вашими medicamen in hortis. — Данковский не надеется, но желает удачи искренне, усмехается устало. У него нет сил беспокоиться об этом, разве что злится немного, Рубин окопался, Бурах носится по всему городу со своими делами, помощи никакой. Он чувствует себя так, будто не с чумой борется, а со всем городом воюет, с глупцами и упрямцами, с гордецами и малодушниками.

***

Он спешит. Слух, короткое, обрывистое "умерла" из разговоров шёпотом, по дороге, времени не хватало послушать целиком, он просто ставит себе заметку прийти проведать. В Омуте тихо, там громко и не было, но тишина оглушает, отсутствие лёгкого подмурлыкивания, попытка в мотивы укладские, иногда что-то из классики, тихие шаги, босые ноги по деревянному полу. Ничего. Что-то. Звон стекла со второго этажа. Бурах поднимается по лестнице в пару прыжков. Умерла. Песчанка? Как он упустил. Как Данковский упустил. Откуда подцепила? Запах табака, сильный. Будто курили только что. Бумаги на столе в хаосе, прижаты рюмкой полупустой, пепельницей с парой окурков. Данковский наливает твирин, слышит гостя в дверях, косится, фокусирует взгляд на нём не сразу. Пьян, может, немного. — Песчанка? — спрашивает Бурах сразу, у него с собой лекарства обычные, настойки всех сортов, мёртвые каши-припарки, но что мёртвому припарки, не успел. Данковский усмехается пьяно-горько, опрокидывает рюмку в себя, качает головой. — С Собора шагнула. Дура. Святая, блаженная дура. Скорбит, понимает Бурах. Не скажет, не признается, но видно эту боль. Даже смотреть не надо, но видно. Данковский тянется к карману, сжимает там что-то да убирает руку, вздыхая. Берёт вместо этого со стола кольцо. Маленькое колечко, золотое, изящное, с крохотным сверкающим камушком, потёртое, видимо, носили часто, может, и не снимали никогда до этого вовсе. — Золото, всегда любил золото, — бормочет Данковский, пьяный, разбитый, уставший, кожа сухая, глаза блестят, под ними чернота из-за бессонницы, щёки румяные, из-за алкоголя, из-за жары ли помещения. Усмехается: — ...nisi optimum. Смотрит на Бураха искоса, видит непонимание, продолжает. — Не из-за... Украшения... это пустое. Важнее другое. Удивительный материал. Коррозии не подвержен почти. Инертность высокая. Благородный металл. Данковский сжимает кольцо в кулак. Сильно. Злой. — Золото — мягкий металл. Он сам точно не золото. Не мягкий. Окисляется как серебро, покрывается чёрной патиной, и цвет у него холодный, цвет хирургической стали, проходящей сквозь мясо города, серебряный цвет. Был такой цвет раньше. Сейчас... почернел от контактов с воздухом, с городом. — Ты присаживайся, чего стоишь, — кивает на табурет, разжимает кулак, смотрит, всё смотрит на кольцо, ловит себя секундой позже, поправляет. — Присаживайтесь. — Думаю, рубеж выканья уже пройден, — говорит Бурах тихо, садится, смотрит внимательно. Что-то ему не нравится, что-то странное, на грани сознания, но, может, он просто первый раз видит собранного обычно бакалавра таким... не собранным. Данковский на скомканное предложение перейти уже на "ты", сколько всего уже произошло, даже брудершафт не нужен, не реагирует. Не смотрит в ответ. — Присоединиться к моему... падению не предлагаю, я из горла пил, а другой бутылки у меня нет. — Да я не брезгливый, — не понимает, нить разговора ускользает сквозь пальцы. — Зато я — да, — жёстко, несопоставимо жёстче, чем ожидал бы Бурах, отвечает Данковский, правда смягчается почти сразу, утекает в сторону. — Как твои... ваши успехи, Бурах? — Панацея готова, — выдыхает тот. — Только её очень мало. Успех без успеха. — Вот как. Хорошо, — Данковский будто и не слышит его вовсе, кивает, но лицо пустое, серое, говорит сухо. Воздух в Омуте тяжёлый.

***

— Я не знаю, что мне предстоит. Дышать в Омуте почти невозможно. Пепельница полна окурков, кажется, будто под потолком собралась взвесь из всего сигаретного дыма в мире. Данковский курит прямо при нём, вид болезненный, руки прячет под перчатками даже в помещении, или просто при нём, глаза запали, блестят уже совсем лихорадочно. — Испытание в Бойнях, — размышляет бакалавр, стряхивает пепел в пепельницу, покоящуюся на бумагах, бумаги валяются уже на полу, возможно, там и пара окурков найдётся, из записной книжки вырваны несколько листов, лежат повсюду, исписанные, смятые, перечёрканные, — старшина не говорит ничего внятного. Как вдохновляюще. Данковский дёргает уголком губы, старшина ему не нравится, смотрит на Бураха со странной смесью беспокойства, усталой злости и безразличия. Потрёпанный. — Я могу не вернуться, — говорит Бурах с отчаянным спокойствием, — но кровь там. — Сейчас сколько? — Две. — Это ничто. — Знаю, — вздыхает Бурах, — потому и пришёл. Если не вернусь... Спичка может, он видел... Садится на табурет у стены, Данковский всё время отставляет его подальше от себя, всё же заразился, не признаётся, работает у себя, рассылает приказы и постановления, садится Бурах и зарывается руками в волосы, голову сжимает, страшно ему, как не бояться? — Не знаю, штурмуйте, Блока заставьте, подкупите Уклад, достаньте кровь, если не вернусь. Как угодно. Иного... нет иного выхода, не вижу... Данковский коротко смеётся. Не над ним, это смех понимания, смех безысходности, знакомый смех. — Поэтому мне надо, чтобы ты жил, — ставит панацею перед собой, смотрит в глаза бакалавру, пристально, препарирует взглядом. — Не смей умирать и сдаваться не смей. — Это одна из двух? — Да. Выпьешь, когда... если... ты понял. Выпьешь? Данковский смотрит на Бураха, выдерживает его взгляд, курит, смотрит на панацею. — Конечно, — отвечает он, спокоен, серьёзен, не думает над ответом даже, — я прекрасно понимаю, как дорого стоит моя жизнь. Ты можешь не переживать. Бурах вздыхает. Улыбается. Оставляет панацею на столе. Взгляд его, внимательный, соскальзывает, прячет лезвия, призванные вскрывать и узнавать. Верит. — Эту вакханалию я собираюсь досмотреть ad finem. До конца. — Лучше бы пояснял всё до этого. Тут и так понятно, — ворчит Бурах. — О, друг мой, иногда я рад, что латынь здесь знаю только я, — Данковский улыбается, давит кашель внутри, смотрит. — Но если ты запомнил, что я говорил, возвращайся, переведу. Бурах фыркает, время не ждёт, его ждать тоже не будут, путь намечен, приготовления сделаны, немного осталось, надеется, что теперь-то сквозь пальцы у него ничего не утечёт, ни кровь химерическая, ни кровь чужая, ни жизнь чужая, ни жизнь всего города. И уходит. Дверь хлопает за ним, тревожит завихрения сигаретного дыма. — Aliquis custodiat eum.