Сквозь время

Солнечный свет, настоящий и резкий, резал глаза. Гарри моргнул, отводя руку от лица. Он сидел за своим столом в кабинете в Аврорате. Перед ним лежал рапорт о контрабанде взрывоопасных бобов Берти Боттс – обыденная, почти скучная работа. Внезапность этой нормальности оглушала. Воздух пах пылью, старым пергаментом и кофе из автомата в коридоре – знакомые, земные запахи. Он провел ладонью по липкому от пота лбу. Выбросил. Я выбросил его. И… проснулся? – Поттер! – Голос Робардса, начальника отдела, прозвучал как удар хлыста. Гарри вздрогнул. – Эти отчеты должны быть на моем столе еще вчера! Ты вообще живой там? Выглядишь, как будто тебя дракон протащил по Косому переулку. – Да, сэр. Извините, сэр. Почти готово, – Гарри автоматически схватил перо, пальцы дрожали. Его взгляд упал на пустое место на шее, где обычно висел кулон. Ни тяжести, ни тепла. Только легкий ожог от цепочки, которую он сорвал в… в том месте? Во сне? – Смотри не подведи. У нас совещание в час. – Робардс фыркнул и удалился, громко топая. Гарри выдохнул. Он попытался сосредоточиться на строчках рапорта, но буквы плясали перед глазами. Я здесь. Я на работе. Рон приходил… вчера? Или позавчера? Он смутно помнил разговор у двери, смущение, просьбу уйти. А Том? Мысль пронзила его, холодная и острая. Он заставил себя отогнать ее. Не было никакого Тома. Это был кошмар. Долгий, изматывающий кошмар. Он сжал перо так, что костяшки пальцев побелели. И все наладилось. Обед в столовой Министерства. Шум голосов, звон посуды, смех. Гарри сидел с Роном и Невиллом, ковыряя вилкой безвкусное рагу. Рон что-то оживленно рассказывал о новом проекте Гермионы по реформе прав домовых эльфов, жестикулируя так, что чуть не опрокинул стакан с тыквенным соком. Невилл смеялся, крошки пирога застревали у него в уголках рта. – …а она говорит: «Рональд, если ты еще раз назовешь КЛЮВ «Комитетом Любящих Угнетать Вечно», я конфискую твою коллекцию карточек с Кваффлом!» – Рон фыркнул, но в глазах светилось обожание. – Ну, я ей: «А что, так и есть! Они же только и делают, что пишут циркуляры о том, какие носки эльфам носить нельзя!» Невилл закашлялся от смеха. Гарри попытался улыбнуться. Улыбка получилась натянутой, как маска. Шум вокруг обрушивался на него волной – слишком громкий, слишком резкий. Он ловил обрывки чужих разговоров, и каждый звук отдавался эхом в черепе. «…три случая в Дерришире…» «…уж лучше бы они запретили эти взрывающиеся бобы…» «…а он ей цветы, огромный букет, а она…» И вдруг, ясно, как удар колокола, среди этого гама: «Они счастливы. Потому что забыли.» Гарри вздрогнул, вилка со звоном упала на тарелку. Рон и Невилл умолкли, уставившись на него. – Гарри? Ты в порядке? – спросил Рон, нахмурившись. – Выглядишь бледным. Опять не спал? – Нет… то есть да, спал. Все в порядке, – Гарри поспешно поднял вилку, избегая их взглядов. Забыли? Кто забыл? О чем? Он чувствовал, как холодная дрожь пробежала по спине. Это не Том. Это просто усталость. Эхо кошмара. Он впился взглядом в рагу, пытаясь заглушить навязчивый голосок в голове. Они счастливы. Гермиона с ее комитетами, Рон с его шутками, Невилл с теплицами. Они движутся вперед. А я… – …нужен перерыв, мужик, – доносился голос Рона, словно сквозь вату. – Серьезно. Выходные. Вылазка куда-нибудь. В «Кабанью голову», а? Как в старые времена. – Да, Гарри, – подхватил Невилл. – Помоги мне в Хогвартсе, в новых теплицах. Воздух, солнце… тебе пойдет на пользу. Польза. Слово показалось Гарри нелепым. Какая польза от солнца, если внутри все равно темно? Но он кивнул, снова надевая маску. «Да. Может быть. Подумаю.» Они говорили о планах, о пустяках, но Гарри почти не слышал. Его мысли крутились вокруг одного: Он не вернулся. Кулон выброшен. Я здесь, с ними. Они настоящие. Это и есть «наладилось». Позже, возвращаясь по коридору к своему кабинету, он почувствовал это – легкое головокружение, как будто пол под ногами на мгновение стал зыбким. Он прислонился к прохладной каменной стене, закрыв глаза. Просто усталость. Переутомление. «Ты уверен?» – шепот был таким тихим, таким знакомым, что Гарри сначала подумал, что это его собственная мысль. Он резко открыл глаза. Коридор был пуст. Только тени от факелов плясали на стенах. Никого. Воображение. Остаточное явление. Но ощущение не покидало его. Чувство, что за ним наблюдают. Что невидимые нити, порванные, как ему казалось, все еще висят в воздухе, дрожа от напряжения. Он ускорил шаг, почти вбежал в свой кабинет и захлопнул дверь, прислонившись к ней спиной. Тишина. Только стук его собственного сердца. Он подошел к окну. Лондон кипел жизнью внизу – магглы, машины, обыденный хаос. Реальность. Его реальность. Он должен был в нее верить.

***

Вечер. Гриммо-площадь, 12. Дом встретил его привычной гнетущей тишиной. Он зажег свет в гостиной, но тени в углах казались гуще, чем обычно. Он попытался читать – старую книгу по защите от темных искусств, купленную еще в школьные годы. Но слова не складывались в смысл. Мысли упорно возвращались к утреннему шепоту. «Они счастливы. Потому что забыли.» Забыли что? Войну? Потери? Его борьбу? Или… его самого? Ту пустоту, в которой он застрял, пока они шли вперед? Он встал, нервно прошелся по комнате. Его взгляд упал на старую фотографию на камине – они втроем на выпускном, улыбающиеся, полные надежд. Гермиона, Рон… и он. Тот Гарри на фото казался чужим. Полным жизни, которого теперь не было. Куда она делась? Он взял фоторамку в руки. Пыль легким слоем лежала на стекле. Забыли. Внезапно, с леденящей душу ясностью, он понял, что должен сказать. Кому-то. Все. О кулоне. О видениях. О Томе. О том, что творится у него в голове. Эта потребность была почти физической – выкричать правду, сорвать маску нормальности, которую он с таким трудом надел сегодня. Он схватил мантию, не раздумывая. Он знал, куда идет. Дверь дома Гермионы и Рона открылась почти сразу. Гермиона стояла на пороге, в домашних тапочках и с книгой в руке. Ее лицо выражало удивление, быстро сменившееся настороженностью при виде его выражения. – Гарри? Что случилось? Заходи. Рон появился из гостиной, доедая бутерброд. – Привет, мужик. Не ожидали. Все в порядке? Гарри вошел, не снимая мантии. Воздух в их уютной гостиной пахло пирогом и домашним уютом – тем самым счастьем, которое так резануло его днем. Он чувствовал себя чужаком, принесшим с собой сквозняк из своего холодного мира. – Мне нужно поговорить, – начал он, голос звучал хрипло, непривычно. – Обо всем. О… последних неделях. Месяцах. Гермиона и Рон переглянулись. Гермиона жестом пригласила его сесть. – Садись, Гарри. Говори. Мы слушаем. Он сел на краешек дивана, сцепив руки на коленях, чтобы они не дрожали. Он начал. С кулона. С руин Хогвартса. Со странного притяжения, страха, шёпотов. Он говорил о снах – о мраморных залах, змеях, зеленом свете. О красных глазах. Он упомянул исследования Гермионы, теорию о связи противоположностей, о Слизерине. Его голос срывался, когда он дошел до встреч. До него. До Тома Реддла. О том, как он говорил с ним, спорил, как тот проникал в его мысли, задавал вопросы, на которые у Гарри не было ответов. О зеркалах, библиотеках возможного, о трещинах в реальности. О том, как он выбросил кулон… и как снова оказался там. Он говорил страстно, сбивчиво, пытаясь передать весь ужас, замешательство, гнетущее ощущение безумия, которое его преследовало. Он ждал их реакции – шока, недоверия, может быть, страха. Ждал, что они поймут глубину его отчаяния. Когда он замолчал, выдохнув, в комнате повисла тягостная тишина. Гермиона смотрела на него с глубокой, почти болезненной жалостью. Рон выглядел растерянным и крайне обеспокоенным, его брови сдвинуты, губы плотно сжаты. – Гарри… – начала Гермиона осторожно, как будто разговаривая с пугливым животным. – Это… это звучит ужасно. То, что ты переживаешь… – Но это же не реально, Гарри! – вырвалось у Рона, его голос прозвучал громче, чем он, видимо, планировал. Он смягчил тон: – Послушай, мужик. Том Реддл мертв. Навсегда. Его нет. Ты сам это сделал. Этот кулон… мы так и не нашли, откуда он, что это. Может, он был проклят? Или… – Он запнулся, не решаясь сказать следующее. –Или это все в твоей голове, Гарри, – тихо закончила за него Гермиона. Ее глаза были полны сочувствия, но и непоколебимой уверенности в своем диагнозе. – После всего, что было… после войны, потерь… это могло быть… посттравматическим. Очень сильным. Галлюцинации, навязчивые мысли… Гарри почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Не недоверие. Хуже. Жалость. И диагноз. «Нет,» – прошептал он, вставая. Голова кружилась. – Нет, вы не понимаете. Он был реален. Говорил со мной. Смотрел на меня! Я чувствовал его! – Мы понимаем, что тебе так казалось, – настаивала Гермиона, тоже вставая. – Это часть… состояния. Твой разум пытается справиться с травмой, с виной, может быть… – С какой виной?! – Гарри почти крикнул, отступая к двери. Боль и ярость клокотали в нем. – Я не сумасшедший! Я видел его! – Гарри, успокойся, пожалуйста, – Рон поднял руки в умиротворяющем жесте, но шагнул вперед. – Мы тебе верим. Верим, что тебе это все мерещилось по-настоящему. Но это не значит, что Том Риддл воскрес! Это значит, что тебе нужна помощь! Настоящая помощь! Слово «помощь» прозвучало как приговор. Как клеймо. Гарри почувствовал, как стены гостиной начинают смыкаться вокруг него. Их лица – полные беспокойства, любви, но и абсолютного непонимания, неприятия его реальности – казались чужими. Они видели только сломанного человека, а не того, кто столкнулся с чем-то необъяснимым, страшным и реальным для него. – Нет, – прошептал он снова, уже почти беззвучно. Он резко развернулся, схватил ручку двери. – Я… я пойду. – Гарри, подожди! – позвала Гермиона, голос дрогнул. – Останься, мужик, давай поговорим нормально! – крикнул Рон. Но Гарри уже вырвался на лестничную площадку, хлопнув дверью. Он бежал вниз по ступенькам, не разбирая дороги, задыхаясь. Холодный ночной воздух обжег легкие. Он остановился, опершись о холодную кирпичную стену, судорожно глотая воздух. В ушах звенело. Их слова эхом отдавались в черепе: «Не реально… в твоей голове…» Он чувствовал себя оголенным проводом. Преданным. Одиноким до тошноты. Они были его якорем, его связью с реальностью. А теперь они отвергли ее. Его реальность. Он медленно побрел по темным улицам, не зная куда. Дом на Гриммо-площади казался теперь не убежищем, а тюрьмой, полной теней и шепотов прошлого. Он не мог туда вернуться. Не сейчас. Он оказался на пустынной детской площадке. Качели скрипели на ветру. Он опустился на холодную металлическую скамейку, сгорбившись, уткнув лицо в ладони. Тишина вокруг была оглушающей. И в этой тишине, как всегда, когда он оставался один, пришло ощущение присутствия. Оно витало в воздухе, тяжелое и знакомое. Гарри не поднял головы. Он знал, что увидит, если посмотрит. Пустоту? Или… его? «Они не поняли.» Голос был тихим, беззвучным, но он услышал его внутри себя. Голос Тома. Или его собственный сломанный разум? Разве это теперь имело значение? «Они никогда не поймут, Поттер,» – мысль-шепот прозвучала четко. «Они живут в своем простом, удобном мире. Где монстры мертвы, а боль можно запереть в шкаф. Твой мир… сложнее.» Гарри сжал виски пальцами. «Уйди,» – прошептал он в пустоту. «Просто уйди.» «Куда?» – в ответе была не насмешка, а странная усталость. «Ты выбросил камень, но не связь. Она не в кулоне. Она в тебе. И ты… ты выбрал быть здесь. Со мной. Потому что я – единственный, кто видит. Кто знает.» Гарри не ответил. Он просто сидел на холодной скамейке, в темноте чужого парка, чувствуя, как трещины в его фасаде нормальности, едва залатанные за один день, снова расходятся, обнажая бездну. И в этой бездне, как всегда, было только двое. Он. И голос, который, возможно, был лишь отражением его собственного сломанного «я». Но который сейчас казался единственной реальностью, готовой его принять.