Прошу, назови меня Винс

      Всё могло быть иначе, от начала и до конца. Но Кавински вновь соврал.       Наблюдатель прекрасно знает, что, чтобы скрыть большую ложь, надо рассказать маленькую правду. Однажды ему это наглядно продемонстрировал его наставник. Однако в данной ситуации условия поменялись, и не сказать, что Кавински удовлетворен результатом. Он рассказал про Калеба, не сказав ни слова о своем душевном состоянии, о тягучей боли в груди из-за содеянного. Кавински пытался скрывать её даже от себя, но стоило вывалить информацию о преступлении, он резко осознал, как ему на самом деле хреново. Кавински ощущал ужасную апатию — ту апатию, которую невозможно описать словами. От простой мысли о своих действиях ему хотелось натянуть веревку на шею, но даже так он не избавился бы от мучений из-за совершенных поступков. Ему было жаль, невероятно жаль, что он так поступил с Калебом. Теперь он не считал, что тот заслужил смерти. Наблюдатель вообще считал, что лучше бы они поменялись и промахнулся именно Кавински. Он будто снова стал пятнадцатилетним подростком.       А то, что он получил в ответ поддержку его растоптало в пыль. Конечно, Лололошка очевидно ненавидел Калеба за всё, что тот сделал, и логично было предположить, что отреагирует он спокойно, никак не негативно. Только для Лололошки в этой новости был лишь факт убийства, на который он тоже отозвался нейтрально; для Кавински же за этим стояла высокая, нерушимая стена виновности. Ему вовсе не стало легче. Выходит, что наблюдатель не изменился, стал только хуже, и от этого хотелось избавиться, но, к превеликому сожалению, он не мог переписать прошлое или просто вырвать лист из своей жизни. А как продолжать спокойно существовать, Кавински в помине не знал. Единственное, что он может, — натянуть маску, пытаясь доказать своим видом, что всё в порядке. Даже если такой план может рухнуть в любую секунду, он попытается, а после поступит, как всегда привык делать.       Кавински больно врать Лололошке, больно видеть, что тот ему верит, и невыносимо понимать, что, узнай Ло об очередной лжи, очевидно, не захочет иметь ничего общего, на этот раз по-настоящему. Раньше наблюдатель бы и не подумал над тем, чтобы разбить свою вечно радостную маску, но когда в его жизни появился Лололошка, всё обернулось против него самого. Поэтому Кавински никак нельзя дать слабину и полностью раскрыться перед ним, даже если очень хочет, даже если ему невыносимо каждую секунду ощущать неприятное тянущее чувство из-за отвращения к самому себе. Надо оставаться хладнокровным, ментально вернуться во времена наблюдательства, когда нельзя было и думать про своё плачевное состояние. Тогда, к слову, Калеб прекрасно про это напоминал, сейчас же некому его тюкать.       После душераздирающего признания о содеянном Кавински уже придумывал план, как не выдать себя с потрохами. Привычное «отдалиться от дорогих ему людей» не сработает, ведь у него сердце разрывалось от одной мысли вновь бросить всё на самотёк и плюнуть на чувства других. Кавински знал, что от его выходок все устали, хоть и не показывали этого; он не глуп. У него не осталось вариантов, пусть и был только один, поэтому стоит, как и задумывалось, играть роль счастливого человека. Проблема лишь в том, что он совсем не помнил, каково это — быть счастливым. Очевидно, ему не поверят, если он в момент станет улыбаться чаще, чем сейчас, будет вести себя совсем не как обычно. Хоть за то время, как он избавился от Калеба, ему и правда казалось, что он стал счастливым, смеялся, подобрел и больше не показывал характер, который ему навязали, хоть и получалось у него, мягко говоря, хреново, но это всё было ложным. Сейчас Кавински как никогда это понимал, ведь в моменты радости у него селилась глубоко в душе мысль, что он просто играет роль. И ему не хотелось в это верить, ведь чувствовал, что стал собой, поэтому он продолжал не замечать очевидного, обманывая не только себя, но и других, и Лололошку. Тот ведь правда верил, более того вслух говорил как рад, что Кавински стало легче.       Вести себя как обычно с тяжёлой ношей на плечах просто невозможно. Ни сигареты, ни алкоголь не помогли в этом; наоборот, стало только хуже. У Кавински развязался язык, и, пытаясь не показать, как его терзает боль, он нёс всякий бред. Хорошо хоть к тому времени уже все были поддатые и реагировали совсем не так, как ожидалось. В данной ситуации алкоголь получает один балл и сразу же его проигрывает, ведь сложно не только не показывать своё душевное состояние, но и контролировать свои действия. По большей части это относилось к Лололошке. Обычные взгляды сменились прикосновениями, якобы невзначай кинутыми подколами. Мозгом Кавински понимал, что что-то не так, но эти здравые мысли растворялись так же быстро, как опустошался очередной бокал шампанского. Когда наблюдатель выбирал шампанское, он думал, что от него не опьянеет. Но везде и всегда есть подводные камни. Кажется, из-за того, что Кавински почти что отказался от алкоголя, его десятилетняя закалка сошла на нет. Понял он это ещё на пятом бокале. И, к сожалению, ничего не смог с этим поделать. Как же иронично.       Однако руки распустил ему не только алкоголь. Возможно, Кавински себе надумал и просто расценил действия Лололошки как дружелюбие, но его глаза говорили об обратном: в них читалась взаимность. Комиссар слишком настойчиво прикасался, осматривал и говорил каждое грёбаное слово со скрытым подтекстом. С одной стороны, наблюдатель безумно хотел посмотреть, куда это зайдёт, но капля здравого смысла растворила это желание. И, наверное, не зря. Наверное... Впрочем, прикосновения не прекратились, но и не стали настойчивее. Стало понятно, что Кавински и правда надумал всё и просто не контролировал свои грязные мысли. Как всегда, пробил дно. Потрясающе.       Невероятное новогоднее пьянство закончилось ближе к четырём часам, когда всех уже клонило в сон под какой-то фильм. Девушки отключились в обнимку раньше всех, и Лололошка заботливо накрыл их пледом, хоть и сам еле стоял на ногах. После Ло и Радан пошли за спальниками, а Кавински остался сидеть на стуле и рассматривал свои руки. Они странно подрагивали, скорее всего, из-за алкоголя. Улыбка, висевшая секунду назад, сменилась угрюмостью. По его лицу точно читалась тоска, но пришлось вновь вернуться в радостное состояние, когда друзья пришли. Они быстро расстелили матрасы на полу, и Радан тут же завалился, за секунду засыпая. Ло взглянул и, кажется, хотел что-то сказать, но лишь пожелал спокойной ночи и пошёл в свою спальню.       Кавински уселся на плед, сгорбившись, томно выдохнул, нажимая на веки с силой так, что появились разноцветные гипнотические круги. Но резко из коридора раздался шум, и наблюдатель тут же раскрыл глаза. Поднявшись, он вышел из гостиной. Лололошка стоял, подняв правую ногу, потирая её и шипя себе под нос. Кажется, он ударился о ящик с пустыми бутылками, который они зачем-то вынесли. Кавински подошёл и взял Ло под локоть.       — Ты в порядке? — прошептал наблюдатель, оглядывая Лололошку с ног до головы — он явно перепил.       — Я думал, ты, как Радан, уже уснул, — сказал он тем же тоном и посмотрел на руку, которой Кавински его придерживал. — Я в норме, иди спать.       — С ног же валишься. Пошли, проведу.       Они без неловкости дошли до спальни, сделав всего семь шагов. Почему-то Кавински считал их и вообще думал о самых неожиданных вещах, только чтобы неприятные и грязные мысли не заполонили его мозг. Войдя в комнату, Ло попытался вырваться из хватки, но наблюдатель тактично ему этого не позволил, проводя до кровати. В темноте и в состоянии алкогольного опьянения границ будто не существовало. Единственное, чего хотел Кавински, — крепко обнять Лололошку. Получилось лишь немного прижать его к себе, а после аккуратно посадить на кровать. Из-за отсутствия какого-либо освещения было невозможно разглядеть выражение лица Ло, и это раздражало. Последнее, чего хотел увидеть наблюдатель перед тем, как пойти спать, — улыбка комиссара.       — Я пойду. Спокойной ночи, — кинул Кавински и, развернувшись, собрался выходить, но он неохотно передвигал ногами, алкая остаться ещё на минутку.       — М... Винс... Спасибо за всё, — шепотом раздалось за спиной, и наблюдатель остановился, так и не подняв руку к дверной ручке. — Я вроде бы такого не говорил, но я очень ценю всё, что ты сделал и делаешь. Ты потрясающий.       Глаза Кавински округлились, и он впал в ступор. Его пробило током, и он просто не знал, что делать в такой ситуации. Последняя фраза ударила под дых, и Кавински интерпретировал её совсем не так, как, скорее всего, задумывалось. Силы остались только на то, чтобы без слов покинуть комнату, закрыть дверь и опереться на неё, оттягивая рубашку в районе сердца. Оно безбожно билось, будто хотело пробить грудную клетку и вылететь.       «Пора завязывать с алкоголем», — всего одной догадкой был алкоголь, бурлящий в крови, при том что Кавински уже давно знал, почему порой ему становится неловко рядом с Лололошкой. Он понял это прямо после их первой встречи в клубе. Но тогда эта смешная мысль о симпатии была не такой страшной и ужасающей. Кавински был влюблён в образ, во внешность, в руки и в обстоятельства, при которых они оказались в кабинке туалета, но никак не в Лололошку как в личность. Наблюдателя притягивало его тело, голос, которым тот страстно его называл. А сейчас... Кавински дорожил поддержкой, временем, проведённым вместе, обычными взглядами и случайными прикосновениями. Всё, что было связано с Лололошкой, становилось интересным. Любое упоминание Лололошки вызывало внутреннюю улыбку. Лололошка был всем. Только вот Кавински был ничем...       К апатии присоединилась неразбериха, и это было убийственное комбо. Засыпая, Кавински лишь надеялся, что на утро он не вспомнит ни слов Ло, ни своих размышлений.

***

      Кавински проснулся внезапно, и совсем не потому, что его кто-то разбудил, а из-за кошмара. Он уже и не помнит, когда в последний раз такое происходило. Обычно, если ему снился страшный сон, он был обречён досматривать его до самого конца, каким бы мучительным ни было происходящее, сколько бы ни колотилось сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Такие сны всегда были на разные темы, но чаще всего про подростковый период. Кошмары начинались одинаково — очень реалистично, словно Кавински вновь проживает этот период: возвращение в Альт-сити, в квартиру, где он провёл почти всё детство, и едкий запах гнили, перемешанный с давно засохшей кровью. А после действия разворачивались как фантазия пожелает. Однако сегодняшний сон был неразборчивым. Всё, через что прошёл Кавински, словно поместили в шейкер и хорошенько взболтали. Там и труп отца, убийство матери, Калеб с его вечными прихотями на пару с садизмом, и как вишенка на торте — не имеющая ничего общего с реальностью собственная смерть, режущая, жгучая и мучительная. И именно в момент самой колющей боли он проснулся. Резко сел в постели, хватая воздух ртом. Рубашка прилипла к спине от холодного пота, пальцы дрожали. Сердце билось так сильно, что отдавалось в висках.       Потребовалось немало времени, чтобы отдышаться. Но следом, как только дыхание выровнялось и сердце вроде как успокоилось, на их место пришли головная боль и неприятная сухость во рту. Потому Кавински еле поднялся — его вестибулярный аппарат куда-то нагло ушёл, — и тихо пошёл в гостевой туалет, пытаясь никого не разбудить. Он ввалился в комнату, удерживаясь железной хваткой за раковину. Включил холодную воду и сначала выплеснул её себе в лицо, а после пригнулся, жадно глотая. Кавински наверняка не мог знать, чистая ли вода протекает в поселении Лололошки, но, если честно, ему было абсолютно плевать. Нахлебавшись вдоволь, наблюдатель поднялся, выключил кран и посмотрел на себя в зеркало. Видок был отвратительным, хотя никаких внешних изменений не было. Кавински было противно от себя.       Он долго разглядывал себя. Капли воды падали с подбородка и намокшей чёлки, некоторые бежали по шее, касаясь воротника рубашки. В этот момент вернулась апатия, отражение стало расплываться, и Кавински уже не понимал, на кого он смотрит. Лицо, начиная со скул, текло куда-то вниз, глаза следом, а вокруг его фигуры появился шум, будто песчинки или мелкие камни. Но, встряхнув головой, всё вернулось на круги своя, а за наблюдателем последовал только огорчённый выдох. Кажется, всё слишком плохо, раз у него появились странные галлюцинации, хоть он и не назвал бы такие игры разума галлюцинациями. Легче списать это на выходящий из срока эксплуатации глазной имплант. Да, точно.       Кавински простоял так ещё пару секунд, потом насухо вытер лицо полотенцем, которое висело справа от него, и покинул комнату, чудом не задев дверью идущего на кухню Лололошку. Наблюдатель удивился, увидев его, ведь думал, что тот ещё спит.       — Доброе утро, — улыбнувшись, сказал Ло с некоторой хрипотцой в голосе. Кавински осмотрел его мимолётно и успел заметить всё: как смешно у того растрёпаны волосы, как он успел переодеться — скорее всего, уже утром — в домашнее: базовую белую футболку и под цвет его очков свободные штаны. К слову, очков на Лололошке не было, и хорошо что, наблюдатель хотел как можно лучше разглядеть его тёмные глаза.       — Доброе утро. Ты как? — Кавински натянул свою безупречную маску, забывая, что было десять секунд назад.       — На удивление нормально. Голова правда немного болит, но это не страшно, — Ло снова безмятежно улыбнулся, и они вместе пошли на кухню. — Что хочешь на завтрак? — он открыл холодильник, всматриваясь в содержимое, потирая затылок и слегка прищуривая глаза. У Кавински такое поведение внезапно вызвало искреннюю ухмылку.       — Я обычно не завтракаю. Максимум кофе могу выпить, — ответил он.       — Серьезно? — Лололошка недоуменно повернул голову в сторону Кавински. — Завтрак — это ведь самый важный приём пищи за день, — брови Ло стали дугообразной формой. Он правда так этому удивлён?       — Ну-у, знаешь, мне обычно плохо, если поем утром. Куска в рот положить не могу, выворачивает прямо, — Кавински оперся о столешницу боком и сложил руки на груди. Ло кивнул и повернул голову обратно.       — Хорошо, тогда обойдемся кофе, — он захлопнул дверцу холодильника. — Я тоже не голоден, — улыбнулся Лололошка.       Несмотря на то, что у Кавински две минуты назад в груди была ужасная паника, сейчас она растворилась за столь непринужденным разговором. И ему хотелось бы почаще проводить своё утро в компании Ло. С ним было комфортно. Отчасти потому, что Кавински забыл половину проведённой ночи. Он боялся, что мог сделать или сказать что-то не так, и сейчас у них не было бы такого спокойствия. Но, судя по всему, он и не сделал ничего плохого, раз Лололошка ведёт себя нормально. Есть, конечно, шанс, что тот тоже ничего не помнит, и такой исход был бы ещё лучше. Один раз ведь прокатило, и неважно, что Кавински тогда всё помнил.       Лололошка быстро сварил кофе в турке. Как он сказал, он редко пьет его и не обзаводится кофемашиной, так как не видит смысла в лишней трате. Разлил по чашкам, и они присели за стол. Кавински — спиной к двери, Лололошка — напротив.       — Я хотел спросить, — после глотка горячего кофе резко начал Ло. — Тебе правда лучше после того, как ты рассказал про... ты понимаешь, — он неловко отвел взгляд. Кавински не знал, что и ответить.       — Да, — соврал он.       — Правда? Просто я время от времени замечал, как у тебя меняется настроение, и мне показалось это странным.       — Разве у меня менялось настроение? Наверное, я просто задумывался о чём-то, — Кавински сделал глоток кофе, ощутил приятный терпкий вкус на языке.       — Наверное... Но ты что, не помнишь, что было или как? — Лололошка оказался ужасно догадливым.       — Я помню всё до момента, как Радан жонглировал бутылками и одну разбил, а дальше — нет... — наблюдатель отрицательно помахал головой, подкрепляя свои слова, и после отпил ещё немного кофе.       — Понятно, — Лололошка выглядел огорченным от этой информации, но Кавински совсем не понимал почему. Видимо, что-то и вправду произошло, раз на лице комиссара сейчас не было никаких эмоций, только поджатые губы и бегающий туда-сюда взгляд.       — Я что-то натворил?       — Нет.       Прошла многозначительная пауза и непонятный холод. Вмиг стало неловко от тишины. И, кажется, Кавински захотел ещё больше загнать их в клетку неловкости.       — Ну, теперь мы квиты, выходит, — он хмыкнул под нос и посмотрел на Ло, у которого на лице читался вопрос. — После первой встречи ты ничего не помнил, а теперь я, — выражение лица Лололошки Кавински никогда не забудет. Его глаза слегка округлились, губы поджались, и под столом послышался стук ноги о пол. — Плохое сравнение... Сделаем вид, что я ничего не говорил, ладно?       Лололошка в ответ кивнул, но его взгляд всё ещё был потерянным.       «Блять, что я вообще несу?» — подумал наблюдатель. Он готов был сгореть от стыда, пролети возле него искра. «Как вообще можно было такое сказать... Идиота кусок», — настроение переменилось, и в животе закрутился тугой узел, не дающий сделать ещё глоток кофе. Впрочем, это слабое наказание за язык без костей.       — Но... Я бы хотел поговорить ещё и про это, — послышалось от Лололошки. Кавински посмотрел на него озадаченно, совсем не ожидая продолжения темы. И сразу же в голове стали крутиться сотни вариантов развития диалога. Некоторые были настолько неприятными, что невольно сжимались кулаки под столом, но наблюдатель успокоился и уверенно вернул взгляд на совсем растерянного Ло. — Просто я не знаю, что думать на счёт этого. И хотел бы услышать, что ты думаешь, твою точку зрения...       — Я...       — О-о-о, доброе утро, — раздался голос Радана со спины, перебивая Кавински. Наблюдатель сразу же замолчал, боясь и слова лишнего сказать, чтобы друг ничего не понял. — Что, сплетничаете тут, да? — Радан быстро кинул взгляд на каждого и пошёл к холодильнику. Ни Кавински, ни Лололошка не собирались ничего говорить, и друг, не получив ответа, удивлённо на них уставился. — Что-то произошло? Чего у вас такие мины кислые?       — А у тебя голова не болит, что ли? — Кавински попытался выкрутиться, смахнув их «кислые мины» на похмелье. Отчасти ведь это было правдой.       — Нет. Как же можно набухаться от шампанского?       — От двух ящиков шампанского, — уточнил наблюдатель.       — Пф, тоже мне. Я бы ещё понял, если бы каждый столько выпил, но нас же пятеро.       — Кстати, Кейт и Хейли ещё спят? — встрял в разговор Лололошка.       — Да... — Радан достал тарелку с остатками индейки и уселся возле Ло. — У вас что, реально похмелье после шампанского? И кто там ещё говорил, что я пью как девчонка, поэтому меня никто не берёт в бары? — Он приподнял одну бровь, косясь на Кавински, припоминая давно сказанные слова, про которые сам наблюдатель уже забыл.       — Я говорил про крепкий алкоголь, во-первых, — Кавински выставил указательный палец, забыв про неловкость. — А во-вторых, если у тебя всё нормально с головой и она не трещит по швам, это не повод для гордости. И уж тем более не повод надоедать тем, у кого ситуация отлична от твоей. — Для пущего эффекта не хватало только демонстративно закатить глаза и фыркнуть, но Кавински не стал.       — И опять я виноват, — зато вместо наблюдателя закатил глаза и фыркнул Радан, в общей картине выглядев как ребёнок.       Лололошка умело перевёл тему в другую степь, пытаясь сделать вид, что их разговора не было. Словно ему самому стало неловко, хотя так и не скажешь. Он явно хотел разрешить этот вопрос, только вот Кавински не был готов, совсем. Наблюдатель не мог подумать несколько месяцев назад, что случайная близость со случайным комиссаром сможет разрастись во что-то большее. Но если бы ему кто-то поведал тому Кавински, как кардинально изменится его жизнь после встречи с комиссаром, он, наверное, не избежал бы этого контакта. Ведь через внутренние протесты он пришёл к тому, что нашёл человека, к которому неравнодушен. Но спешка тут ни к чему, так что стоит любыми путями не прибегать к этой теме вновь. Кавински и сам не понимает, что чувствует по отношению к Лололошке, значит, тому и подавно не понять. Единственное, с чем наблюдатель разобрался, так это с благодарностью. Он правда благодарен Ло за весь прожитый вместе опыт, за каждую встречу, за бесконечную поддержку с его стороны, даже когда она совсем незаслуженная. За всё.       Странное ощущение, что Кавински уже думал подобным образом и не раз, внезапно осело на плечах. Впрочем, в этом ведь нет ничего странного? Было бы более подозрительно, если он ни разу так не подумал за время их дружбы.       Через десять минут на кухню зашли девушки, и Кавински окончательно замолчал, углубляясь в размышления. Но время от времени он ловил то ли вопросительные, то ли обеспокоенные взгляды Лололошки. Кавински от слова совсем не слушал, о чём говорят за столом; только когда его окликали, он согласно кивал и возвращался в раздумывания. А закончилось всё тем, что наблюдатель сымитировал резко появившиеся дела: ему якобы позвонил друг, которому понадобилась помощь, и он уехал. Голова всё ещё раскалывалась, и что-то ему подсказывало, что содержание алкоголя в крови ещё высоко. Потому ему пришлось заказать такси. Вернувшись в свою квартиру, он ощутил тоску и апатию. Успокаивало только то, что, скорее всего, это состояние пройдёт так же быстро, как и раньше, ведь Лололошка точно возьмёт инициативу на себя, желая помочь всем сердцем. Кавински стал зависим от комиссара, и эту зависимость невозможно бросить, даже если наблюдатель считает себя эгоистом в их отношениях, который только берёт, но никак не отдаёт.

***

      Следующий день начался рано, и Кавински хотел бы, чтобы он так же быстро закончился. В планах было заехать в мастерскую и отвлечься от накопившихся мыслей. Но даже с таким планом он успел побыть эгоистом по пробуждении, желая увидеть сообщение от Лололошки. Мессенджер был пуст. Оно и неудивительно: Кавински так нагло уехал вчера, ведь он уверен, что Ло распознал блеф. Выходит, наблюдатель снова поддался искушению и обманул? Он никогда не исправится...       В мастерской была абсолютная тишина. Кавински еще при открытии бизнеса решил, что в определенные дни у его рабочих будет запланированный отпуск, у каждого. Такие дни выпали на Новый год и пару дней после. Конечно, были еще и государственные, и церковные праздники, но тогда, без вариантов, у всех были выходные. Только вот для него самого такого правила просто не существовало. Кавински не может себе позволить отдых, поскольку если он не будет работать, то для эмоций и чувств остается куча места, а сейчас ему это совсем не нужно. Хоть он и скрывается от них за шумом установок и инструментов, сейчас, когда вокруг не слышно ни одного писка, сложно сосредоточиться на работе, не возвращаясь к самоанализу. Уж лучше так, чем сидеть дома и все равно ощущать те же эмоции. Отличие только в том, что, как ни странно, в мастерской Кавински чувствует себя в безопасности больше, чем в безжизненной квартире, куда приезжает только поспать.       Отсутствие знакомых лиц, запаха машинного масла (ведь перед отпуском каждый из механиков самолично вызывал отмыть помещение до блеска), никакой хаотичности и абсолютная, давящая тишина, казалось, уже не выглядели такой хорошей идеей. Но Кавински в любом случае не уйдет раньше положенного. Все-таки за полтора дня отсутствия у него удивительным образом появились дела, вернее, на него свалились недоделанные дела, которые он оставил как раз на такой день, как сегодня. И, может, это хорошо, ибо чем больше он погрузится в работу, тем меньше будет думать о своих переживаниях и, может, перестанет ощущать апатию с болью в сердце. Как-никак, за этим он и приехал сюда.       Кавински зашел в свой кабинет, где все это время была открыта форточка, так что в нем было даже холоднее, чем в гараже. Он благополучно закрыл ее и сжался покрепче в куртке, попутно подключая отопление. В силу того, что наблюдатель очень бережет свои деньги, когда это касается бизнеса, помещения не отапливаются, если в них ни души нет. Кавински сразу приступил к работе. Нужно было всего-то просмотреть расходы за весь год, составить из них понятную картину; из полученных данных наметить план на ежемесячные расходы на новый год и после проверить, а сколько же чистой прибыли ему принесла мастерская. Кавински не видел этих часов, которые он якобы получал за все время. По большей части хлебом для него была незаконная деятельность, благодаря ей он мог позволить себе то, чего, работая обычным автомехаником, мог видеть только во снах.       Ничего сложного, как оказалось, не было. Ведь Кавински каждый год занимается масштабными расчетами и уже давно привык к ним, даже если они являются чем-то аномальным, происходящим раз в год. И, как он и хотел, работа скрыла тревогу и отвратительное состояние, но только частично. Легкие проблески все-таки возникали время от времени, и порой Кавински заострял на них внимание, но после вновь возвращался к расчетам. Так бы и прошел весь его день, если бы не сообщение, полученное где-то между планом и проверкой прибыли. Неожиданно оно было от Лололошки. Кавински и не надеялся его получить, хоть и прекрасно знал, что хочет перекинуться парой слов после неловкого разговора на утро, но его все еще терзали сомнения: а стоит ли оно того, если ему, Кавински, противно от себя и своих мыслей? От: R-700MC Тема: Как дела? Привет. Как ты себя чувствуешь? Я сейчас в городе, появились срочные дела по поселению. Думал, если ты не занят, можем встретиться? Я освобожусь через час или около того, так что мог бы зайти за тобой, если ты в мастерской.       Кавински хотел и одновременно с этим абсолютно не желал видеться с Лололошкой. После неловкого замешательства комиссара, вызванного отсутствием прямого ответа на вопрос, что наблюдатель думает об их случайной близости, Кавински понимал, на какой тонкой ниточке держится их общение. Не хотелось выдать ещё что-нибудь такое же отвратительное, как его размышления, и вместе с тем хотелось увидеться с Ло так сильно, что можно было проглотить всё своё понимание о неловкости. Главное — не сделать этим только хуже.       Посидев над сообщением неизвестное количество времени, Кавински всё-таки отписался, что не против встретиться, что будет ждать в мастерской, и вернулся к работе. Теперь проводить расчёты стало сложнее из-за размышлений о своей никчёмности. И от этого никак нельзя было избавиться. Работать стало сложнее, появилась сухость во рту, и голова в районе затылка начала ныть. Кавински готов был сделать что угодно, чтобы понять, что с ним происходит, почему каждая его мысль превращалась в пытку и ему было противно от себя.       Только вот, спустя время, казалось, прошло около сорока минут, когда послышались шаги в мастерской. Дверь открылась, и перед ним стоял человек, которого здесь быть не должно. Ни при каких обстоятельствах. Стоило их взглядам встретиться, как Кавински перестал дышать.       — Здравствуй, Кавински, — прозвучал металлический, безжизненный голос от черного пятна с бледной кожей и темными фиолетовыми глазами. От одного их взгляда по спине Кавински побежали ледяные мурашки, будто кто-то провел по позвоночнику тонким лезвием. Это был Войд.       Инспектор. Чертов Инспектор сейчас стоял посреди кабинета. Воздух в комнате мгновенно стал плотным, холодным. Даже лампа будто стала светить тусклее. Тело Кавински оцепенело. Дыхание перехватило так резко, что в груди болезненно заныло. Горло обожгло сухостью, язык прилип к нёбу, не позволяя выдавить ни единого звука. Зрачки расширились, почти полностью закрывая радужку, брови поползли вверх, и по виску медленно скатилась капля холодного пота. Пальцы, дрожа, сжались в кулаки до побелевших костяшек, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на мягкой коже. Внимание приковалось к силуэту Войда, размывая всё вокруг. Ресницы предательски подрагивали, губы сжались в тонкую линию. Сердце билось слишком громко, казалось, что Войд может услышать его через всю комнату. Кавински охватил немой, парализующий страх. Что он тут делает? Зачем он сюда пришел? Неужели он что-то узнал и пришел мстить? Это конец?       — Ты не ожидал меня тут увидеть, да? — Инспектор прогулялся своим безэмоциональным взглядом по кабинету и после вернул его на сидящего в ступоре Кавински. Воротник плаща скрывал половину лица, поэтому было невозможно понять, что сейчас может произойти. Если на лице Войда висит улыбка — дела плохи.       Кавински открыл рот и тут же закрыл. Воздух застрял где-то в горле. Он не мог и слова из себя выдавить. У него банально в голове ничего не было — абсолютная, оглушающая пустота, в которой он был один на один с давящим своим присутствием Инспектором. Собственное тело не подчинялось.       — Я пришёл сюда с одной целью, — он сделал громкий шаг ближе, спрятав руки в карманы. Его взгляд прожигал ледяную дыру. Войд слегка нахмурил брови и прищурил глаза, анализируя Кавински полностью.       — Что, — вырвалось у наблюдателя, — тебе от меня надо? — По инспекторским меркам, Кавински вёл очень хамский и наглый диалог. Он этого не осознавал, потому играл с огнём.       — Как грубо, — голос Войда стал ещё твёрже, чем был. — Я не буду ходить вокруг да около, — многозначительная пауза и... — Где Калеб?       Внутри Кавински что-то оборвалось. Всё. Это конец. Он понял это мгновенно. Перед кем угодно в Империи он мог бы сыграть непонимание, удивление, возмущение — и его ложь не распознали бы. Он ведь умел врать. Умел смотреть в глаза честным взглядом. Умел говорить так, чтобы ему верили. Но только не перед Инспектором. Войд читал людей как открытые книги. От него невозможно было спрятать правду, как бы ты ни старался. Сердце Кавински вновь болезненно забилось в висках, отдаваясь пульсом в ушах. Он лихорадочно пытался придумать хоть какой-то ответ, но в голове по-прежнему было пусто. И тишина, повисшая между ними, становилась всё гуще.       За кабинетом послышались шаги. Нет, нет, нет! Теперь это точно был Лололошка. Он не должен заходить сейчас. Если комиссар зайдет и прервет их диалог, возможно, для него это станет последней встречей с Кавински, поскольку Войд — самый непредсказуемый и властный человек. Ему не нравится, когда кто-либо врывается посреди диалога и перебивает, и человек, который осмелится сделать подобное, после бесследно пропадает. Всё просто. Но дверь открылась.       — Я освободился ра… — голос Лололошки прозвучал легко, но оборвался на полуслове. Он застыл в проходе. Взгляд упёрся в чёрную фигуру посреди кабинета. В воздухе повис немой вопрос. Инспектор даже не обернулся, лишь чуть повернул голову.       — Выйди, — коротко прозвучало от Войда, и дверь тут же захлопнулась.       Лололошка исчез так же быстро, как появился, оставив после себя лишь лёгкое колебание воздуха. Но этого оказалось достаточно. Присутствие комиссара, даже мимолетное, словно выдернуло Кавински из оцепенения. Что-то внутри щёлкнуло. Тело вновь стало слушаться. Пальцы разжались. Плечи едва заметно расправились. Он медленно поднялся со своего места. Колени предательски дрогнули, но он удержал равновесие. Теперь его взгляд стал более спокойным, хоть в горле по-прежнему скребло сухостью, а сердце билось в ушах.       — Я повторю, — голос Войда стал отрешенным, но от этого не менее леденящим. — Где Калеб?       Он расслабил лицо, разгладил морщину между бровями. Будто только и ждал, когда Кавински перестанет выглядеть как загнанное в клетку животное и начнёт отвечать, когда страх перестанет мешать и можно будет связно поговорить. Внутри Кавински внезапно вспыхнуло что-то горячее, резкое и колючее. Адреналин ударил в кровь, прогоняя липкий ужас. Страх никуда не делся, но теперь он был вогнан глубже, спрятан за привычной безразличной маской.       — Откуда я могу знать, где твой сыночек? — слова прозвучали насмешливо. И это удивило даже его самого. Кавински чувствовал, как ещё пару секунд назад мог буквально развалиться под этим взглядом, как холод Войда проникал под кожу. Но сейчас он держал свой образ Кавински, которого Инспектор помнит: наглого и не знающего границ ни перед кем. — Он что, ушёл гулять, не предупредив папулю? — в голосе скользнула едкая ирония.       — Разве ты не знаешь? — его брови дёрнулись, но не удивлённо, а угрожающе.       — С чего бы?       Пролетела секундная тишина, во время которой их взгляды бились в кровавой бойне. Как бы сильно Кавински ни пытался врать в лицо Войду, у него точно не получалось. Начиная со страха, который он открыто показал, заканчивая лживой маской. Пальцы безбожно тряслись, и голова уже трещала по швам. Но он пытался всеми силами доказать, что не боится никого и ничего.       — Вы виделись в сентябре, — Инспектор не спрашивал, а констатировал факт.       — И? — с лживым недоумением Кавински попытался сделать лицо непонимающего человека.       — Не стоит делать из себя идиота, — он посмотрел свысока и презрительно.       — Пф, — наблюдатель смог отвести взгляд, ментально отдышавшись, но вернул его обратно и смотрел уже без единой капли сомнений и страха. — Так что тебе от меня надо, Войд? Я уже сказал, что не знаю, где твоя сыночка-корзиночка. Ты явно сомневаешься в моих словах, раз не уходишь, — на секунду вернулся старый Кавински, который мог умело перечить даже Инспектору. — Попытаешься вытрясти из меня хоть что-то как раньше? Или поверишь словам, а не своим надуманным теориям?       Войд молчал. Тишина сдавливала грудь, а безразличный взгляд пробегал по всему телу, анализируя. Кавински отвечал тем же, доказывая свою правоту спокойным выражением лица, скрывая трясущиеся руки за спиной.       — Ты врёшь, — Войд наклонил голову набок, прищурив глаза.       — Ага, ведь сам Инспектор не может признать свою неправоту и отрицать свои бредовые фантазии. Придумай что-нибудь поинтереснее, — Кавински закатил глаза, недовольно хмыкая себе под нос.       — Ладно. Я поверю тебе и твоей наглой лжи. У меня всё равно нет никаких доказательств против тебя, — Войд говорил механическим голосом, словно пытаясь выбить из Кавински признание. — Но не переживай — ты рано или поздно поплатишься за все свои грехи. Если что, я помогу тебе в этом, — он нахмурил брови и быстро их расслабил.       — Жду не дождусь.       Инспектор ещё раз провёл взглядом по кабинету и Кавински, развернулся как робот. Он не стал медлить — сразу вышел из помещения, не закрывая дверь. Наблюдатель провёл его взглядом, и после в проходе появился обеспокоенный Лололошка. Комиссар пулей забежал в кабинет, захлопывая дверь и подбегая к Кавински.       — Винс! Ты в порядке? Это был Инспектор? Он спрашивал про Калеба? Ты ведь ничего не рассказал? Тебя не сотрут? Всё нормально ведь? — брови Ло поползли на лоб. Он тараторил и дрожащими руками дотрагивался до плеч Кавински, потряхивая. Его очки сползли до кончика носа, и в глазах был самый настоящий страх. — Не молчи!       Кавински медленно опустил голову — шея уже не могла держать этот вес — и уставился в ботинки Лололошки, не в силах поднять взгляд выше. Он нервно хмыкнул, и этот звук вышел по-настоящему жалким. На его лице растянулась широкая, истеричная улыбка. Адреналин, ещё секунду назад бурлящий в крови, испарился, оставив после себя лишь слабость. Кавински слышал, как быстро колотится его сердце: ещё немного, и оно пробьёт рёбра. Он чувствовал, как подгибаются колени, как дрожь проходит по ногам, по рукам, по кончикам пальцев. Тело стало ледяным. Воздуха не хватало. Наблюдатель пытался вдохнуть глубже, но грудную клетку словно сжали в тисках. Каждый вдох давался с трудом. Голова гудела. Мысли путались, и разобрать, о чём он думал, было невозможно. Шум в ушах становился всё громче. Кавински задыхался. И впервые за долгое время ему было по-настоящему страшно.       Наблюдатель поднял свою руку и стукнул себя по груди с левой стороны. Потом ещё и ещё. Он кашлял от недостатка воздуха, перед глазами всё расплывалось, а колени окончательно согнулись, и Кавински упал в кресло. Левой рукой он вцепился в подлокотник кресла, а правой так и отбивал бой по грудной клетке, пытаясь добратся до сердца. На фоне слышались слова Лололошки, его беспокойство и незнание, что делать сейчас. Кавински хотел протянуть руку к нему и просто дотронуться до кого-то живого, но его парализовало. В следующую секунду он просто сложился пополам, хватая воздух всеми силами. Он тянул водолазку в районе сердца так безнадежно и жалко.       — Винс!       Голос раздался где-то сверху. Или сбоку. Кавински зажмурил глаза так сильно, что перед внутренним взором вспыхнули белые пятна. В ушах зашумело, словно на него надели плотные беруши, и он не слышал ничего вокруг. Сердце колотилось слишком быстро, дыхание рвалось неровными вдохами, а руки сами собой вцепились в ткань собственной одежды. Он потерялся в себе. Но затем тёплые и живые руки настойчиво легли на его плечи. Лололошка встряхнул Кавински, заставляя вернуться в реальность, и с силой поднял обратно. Пальцы Ло разжали его судорожно стиснутые руки. И сразу же комиссар втянул его в крепкие объятия. Слишком крепкие. Ло прижал Кавински к себе так сильно, что воздуха стало не хватать уже не только из-за паники и сбивчивого дыхания. Грудь болезненно упиралась в чужую, пальцы впились в спину сквозь ткань.       Кавински попытался отстраниться, создать хоть крошечное пространство между ними, вдохнуть полной грудью. Его ладони упёрлись в чужие плечи, но Лололошка лишь сильнее сцепил руки за его спиной, не позволяя сделать ни малейшего движения.       — Винс, — Ло тихо шептал, успокаивающе проводя ладонью по спине, — ты слышишь меня? Всё в порядке. Ты в безопасности. Ты не один. Я рядом. Всё хорошо… Слышишь? Я здесь.       Его тёплое и спокойное дыхание касалось кожи. Чужие руки всё бегали по спине. Лололошка позволял сжимать его плечи со всей силы. Это было ужасно необходимо Кавински. Ему надо было ощущать реальность, понимать, что он в безопасности. Он чувствовал, помимо своего рьяно бьющегося сердца, и лёгкий ритм сердца Лололошки. Кавински вслушивался в него, пытаясь заставить своё сердце биться так же. Наблюдатель медленно перевёл свои руки на спину комиссара и сам прижал его к себе ближе. Надплечье Ло буквально резало горло Кавински, но он всё сильнее притягивал его к себе. Он тянул униформу, сквозь шум в ушах слышал, как трещат нитки, ему было ужасно жаль, но наблюдатель не мог ничего с собой поделать.       Постепенно шум в ушах начал отступать. Сначала Кавински почувствовал лёгкий запах мяты, потом ощутил дыхание Ло на своей шее в полной мере. Следом он приоткрыл глаза. Взгляд был всё ещё замылен, но сквозь большие пятна он понял, что всё ещё находится в своём кабинете: шкаф напротив с бумагами за стеклом, стол по левую сторону и голова Лололошки справа. Дыхание из быстрого и прерывистого медленно стало более спокойным и размеренным. Руки уже не рвали ткань униформы Ло, лишь гуляли по спине, время от времени сжимая, пытаясь окончательно вернуться в реальность. Горло не рвало на части, но сухость никуда не пропала. Слух прорезало.       — Всё в порядке... Я рядом... Всё закончилось, — шептал Лололошка.       Кавински замер, окончательно отдышавшись. Его сердце, кажется, стало биться как обычно. Он расслабился в кресле и чуть скатился вниз. Положив руки на плечи Ло, наблюдатель медленно отодвинулся от него. Мысли стали чётче, и перед всё ещё беспокойным лицом Кавински было лицо Лололошки. Его брови встали домиком, и глаза бегали туда-сюда. Наблюдатель скользнул с глаз на щёки, потом на нос и после на губы. На манящие собой губы. До них было так легко дотянуться своими. Кавински прильнул к Ло, вновь обнимая со всей силы.       — Лололошка... — прошептал наблюдатель, вжимаясь сильнее.       — Да?       — Спасибо... — Кавински задыхался от этих слов. Он уткнулся лбом в надплечье Ло и закрыл глаза.       Сверху раздался лёгкий смешок, мурашки пробежались по шее, и комиссар приподнял голову наблюдателя своими руками за скулы — мягко, безмятежно и заботливо. Ло улыбнулся и обнял, шепча куда-то в шею: «Для тебя что угодно, Винс».