Прошу, назови меня Винс

      Кавински был спокоен. По крайней мере, пытался таким быть. Он держался за реальность, как только мог: тактильными ощущениями и попытками выровнять дыхание. Прошло уже достаточно много времени, но привести себя в порядок всё никак не получалось. Ритм сердца кое-как замедлился, но мозги плавились. По большей части из-за давящей тишины, в которой они с Лололошкой боялись и слова сказать. Кавински не хотел говорить, потому что ему было ужасно стыдно перед комиссаром. Он никогда бы не подумал, что устроит подобную сцену перед ним, особенно после того, как поклялся себе не показывать, насколько ему хреново. Если бы Кавински мог обойти стороной случившееся событие, он бы с удовольствием набрал разбег, чтобы точно такого не произошло. Увы и ах, наблюдатель давно перестал верить в чудеса.       Сжимая руками край обивки дивана и слыша, какой глухой звук он издаёт, Кавински пытался остановить поток терзающих мыслей. Стоит ли говорить, что у него это абсолютно не получалось? Он то и дело погружался в воспоминания, сначала те, которые уже успели стереться, а после вспоминая, с какой угрозой на него смотрел Войд. Его охватывал холод от этого безэмоционального взгляда; он бы точно не смог долго стоять под ним, даже с тем адреналином в крови, который резко появился из-за присутствия Лололошки. То, как он держался, уже было маленькой победой, но большего не дано.       Тишина словно не пыталась растворяться, она всё сильнее давила на плечи Кавински и, скорее всего, на Ло тоже. Он, хоть и делал вид, что всё в порядке, но наблюдатель на каком-то духовном уровне понимал, что это не так. Комиссар пытался быть сильным ментально, оказывая поддержку. Кавински даже жалел, что не физически. Его одновременно выбили из колеи и невероятно помогли те объятия. Всё ещё было жаль Лололошку, ведь наблюдатель так яро желал успокоиться, что не замечал, как тот задыхается от напора. Всё, что он чувствовал, — как трещит костюм комиссара. За это тоже было отвратительно стыдно. Ло, в свою очередь, никак не отреагировал ни на первое, ни на второе. Кавински, конечно, был благодарен, но чувствовал вину перед ним. И сейчас ничуть не лучше, когда они просто сидят и каждый думает о своём.       Стоило бы рассказать хоть что-то, но наблюдатель не мог слова выдавить из себя. Он также якобы невзначай припомнил себе, как мог совершить очередную ошибку. Да, тот взгляд на губы Ло был совсем не случайным и не сказать, что сделанным в порыве паники. Кавински хотел дотронуться до них, неважно чем: просто пальцем или своими губами. В этом желании не было ничего похабного, оно было на уровне простого желания быть рядом с Лололошкой. Но если для наблюдателя в этом не было ничего, что можно сравнить с романтикой и проявлением своих чувств, то для Ло это явно стало бы полной противоположностью. В этом и заключалась проблема. Даже если отбросить те неизведанные чувства по отношению к комиссару, для Кавински всё равно эта тема остаётся непонятной и в какой-то мере пугающей. С тем, что Ло является другом, он вроде как разобрался, но Кавински сложно решить, как вести себя дальше с учётом всевозможных эмоций и чувств, что он испытывает. И ведь самое страшное в этом то, что Лололошка — просто добрый человек. Наблюдатель уверен на девяносто девять процентов, что вся забота, поддержка и помощь от комиссара — это простая дружба. И неважно, что там остался один чёртов процент. Надеяться на него — это то же самое, что самолично копать себе могилу.       Слишком много проблем навалилось одновременно. Кавински устал решать их, даже если обычно срывает их на корню. С Калебом такого, конечно, не произошло: гад очень долго и незаметно оставался главной проблемой. Вопрос был в том, что делать теперь. Слова Войда, что наблюдатель за всё поплатится, звучали не то чтобы реалистично, а так, словно Инспектор уже всё знает наперёд. Это и пугало. Жить с пониманием, что каждый новый день может стать последним, если Войд всё-таки найдёт хоть одно доказательство, совсем не привлекательно. Но что возможно сделать в такой ситуации? Пытаться самому провести расследование вместо Инспектора и быстро почистить следы, если таковые есть? Просто смешно. Правило, что убийцы всегда возвращаются на место преступления, знает не только Кавински; так он привлечёт больше внимания, чем сделает только хуже. Но и бездействие будто не красит ситуацию. Значит, стоит придумать что-то, что точно поможет не стать новой ликвидируемой целью.       Но ведь это не одна-единственная проблема. Лололошка… Он явно устал от Кавински. Тот точно стал испытывать больше стресса после знакомства с Наблюдателем, и он честно не понимает, зачем Ло так надрывается, чтобы общаться. Для чего? Неужели он до сих пор считает себя обязанным перед Кавински за спасение Кейт? Они же расплатились ещё давно. Презентации действительно было достаточно. Правда, есть ещё один вариант: Лололошка может всё ещё чувствовать вину за то, что «бросил» Наблюдателя на растерзание Калебу. В той ситуации он не мог ничего поделать, если бы остался, стало бы ещё хуже. Но если это ни то, ни другое, тогда у Кавински много вопросов, которые он попросту не может задать. В последнее время ему всё сложнее находиться и разговаривать с Ло, но вместе с этим всеми фибрами души хочется.       Они долго молчали. Наблюдатель смотрел лишь в одну точку с каким-то детским страхом, не переводя ни одного взгляда на Лололошку. Но тишина поглощала в тревогу, чувствовалось, как воздух сгущается. Кавински был бы рад, если бы Ло первый начал разговор, но тот, видимо, не хотел досаждать Наблюдателю, поэтому смиренно ждал, когда Кавински будет готов. Это и раздражало, и успокаивало одновременно.       — Ло, — Кавински всё ещё пялился в край стола, не поворачивая голову ни на миллиметр в сторону комиссара. — Прости меня, что создаю проблемы и заставляю тебя переживать, — ничего, кроме извинений, не приходило в голову, и Наблюдатель знал, что за них может получить по полной, зная характер Лололошки, но это единственное, что он мог произнести.       — Единственное, что тебя волнует, так это мои переживания? Серьёзно? — Ло придвинулся ближе и положил руку на плечо Кавински. — Винс, ты напрягаешь этим. Сейчас важен ты. Что тебе сказал Инспектор? Я почти ничего не мог услышать.       — Он, как ты и говорил, спрашивал про Калеба, — Кавински сложил руки в замок и опустил голову, устало прикрывая глаза. — Он точно подозревает, что я виноват в том, что Калеб пропал. Войд — самый догадливый человек, которого я только встречал, — наблюдатель выдохнул, и хватка на его плече стала сильнее, но боли не было. — У него нет доказательств против меня, но я уверен, что он будет их искать.       — И… что же делать? — Ло слегка наклонился, рука с плеча сместилась на спину.       — Полагаю, ничего, — Кавински всё-таки поднял голову и встретился глазами с Лололошкой. Его взгляд выражал настоящий страх. — Но ты не беспокойся, — наблюдатель не позволит комиссару переживать за него, это уже не его зона ответственности. — Вряд ли он что-то найдёт. Хоть я и бывший наблюдатель, но об осторожности не забываю. Я точно не оставил никаких следов, — он улыбнулся в попытке успокоить и Ло, и себя. Попытка не увенчалась успехом.       — Но если инспектор всё-таки найдёт хоть что-то… Что с тобой будет? — Лололошка отчаянно и со страхом вцепился в предплечье наблюдателя.       Кавински молчал. Оба и без того понимали, что произойдёт. Ло спрятал своё лицо, повернув голову вбок. Наблюдателю невыносимо за этим наблюдать. Комиссар не должен надрываться и стрессовать из-за него. Даже если в какой-то степени приятно понимать, что за него беспокоятся, но это не та ситуация, где такая реакция уместна. Кавински должен сам справляться с проблемами, которые касаются лишь его. Никто не сможет ему помочь сейчас: ни поддержкой, ни переживаниями.       — Всё будет нормально. Он ничего не найдёт. Только если Калеб на самом деле выжил, ха, а это просто невозможно, — Кавински легко усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку.       — Это не смешно, — Лололошка повернулся и посмотрел с полной серьёзностью и едва заметной злобой. — Тебя могут ликвидировать. Ты вообще не переживаешь на этот счёт? — он свёл брови домиком, жалобно выглядывая из-под очков.       «Да, не переживаю. Я в любом случае это заслуживаю», — подумал Кавински, но ответил лишь отрицательным кивком.       — Но сейчас действительно ничего нельзя сделать. Если я буду как-то переживать и пытаться что-то предпринять, это рано или поздно заметят и вызовет еще больше подозрений. Да и я уверен, что Войд отправит за мной слежку. Так как у него нет доступа к моему импланту, это единственный способ проверить меня, — наблюдатель был рассудителен, только Ло это совсем не нравилось. Оно и понятно.       — Я даже не знаю, что сказать… — Лололошка устало выдохнул, сгибаясь и упираясь головой в руку.       Кавински понимал, что точно не сможет поддержать и сгладить острые углы сложившейся ситуации. Он не Ло, который, будь тот на его месте, точно что-нибудь да сказал. Он стопроцентный реалист.       — Мне надо просто вести себя как обычно, и всё будет в порядке, — наблюдатель безмятежно улыбнулся, и на удивление искренне. Может, так Лололошка хоть немного успокоится.       — Ты уверен? — Ло поднял голову, смотря снизу вверх с надеждой в глазах. На секунду Кавински парализовало.       — Да, уверен, — он кивнул и натянул расслабленную улыбку.       — Хорошо, — комиссар выдохнул, прикрывая глаза. — Но… пожалуйста, будь осторожнее, — он горестно посмотрел на Кавински, из-за чего тому стало крайне жаль Ло.       — Как скажешь.       Оба отвернулись, устремляя взгляд в шкаф напротив. Молчание затянулось на несколько минут. Казалось, что Лололошка не хочет уходить, поэтому пытается подольше задержаться, хоть обоим и понятно, что больше они ни о чём не поговорят. Атмосфера не располагает. Но и выгонять Ло тоже не хотелось, Кавински попросту не смог бы. Ему даже думать о таком неприятно, что уж говорить. Так они и просидели в тишине минут пятнадцать, каждый думая о своём.       — Если тебе нужна будет помощь или что-то случится, сразу пиши мне, а лучше звони, — Лололошка поднялся с дивана. Кавински в ответ лишь кивнул. — Я не хочу, чтобы с тобой что-то произошло. Так что веди себя аккуратно и… И не держи всё в себе.       Наблюдатель встал на ноги — они всё ещё плохо держали его — и безмолвно протянул руку. Кавински боялся обнимать Ло, ведь он уже исчерпал все возможности. Лололошка удивлённо на неё посмотрел, но всё же пожал руку и, отпустив, странно заколебался, будто тоже хотел обнять. Неловкая пауза затянулась, и комиссар всё-таки попрощался, развернулся и ушёл. Кавински сразу снял свою маску, которая еле держалась. Он упал на диван, откидывая голову на спинку и рукой зарываясь в волосы. Прошедшая паника всё ещё маячила перед глазами большим чёрным пятном. Взять себя в руки, увы, не получалось, поэтому, просидев некоторое время в одиночестве и подумав, как быть дальше, Кавински вернулся к работе.       Но стоило ему сесть за стол и опустить свой взгляд на ноутбук, как периферийным зрением у дверей появилась фигура Войда. Кавински резко перевёл внимание, но в проходе никого не было. «Я начинаю сходить с ума…» — пробормотал он под нос и, вернувшись к экрану, увидел, как силуэт Инспектора вновь появился. Наблюдатель сжал руки в кулаки и беспокойно выдохнул. Сейчас он чувствует себя как никогда хреново. Продолжать работать с таким дополнением просто невозможно, поэтому Кавински пересел на диван и продолжил там. Слава Терре, с этого места никто в дверях не стоит.       Несмотря на состояние, наблюдатель всё закончил и мог спокойно выдохнуть. Он, можно сказать, забылся в работе, и ему полегчало, но, потеряв цель, на плечи снова упал тяжёлый груз. С этим нельзя ничего поделать, так что Кавински просто попытается делать вид, что всё более-менее в порядке. И, разлаживая всё по местам, стоя возле стола, чёрная фигура снова маячила в проходе. Если так будет продолжится, наблюдатель быстро забьётся в угол от страха.

***

      Мастерская встретила оглушающим шумом нового рабочего дня. Металлический лязг инструментов, визгливо-протяжный звук шлифовальной насадки, тяжёлые шаги по залитому маслом бетону, разговоры бездельников-механиков, которым, видимо, совсем наплевать на работу и зарплату, что может с лёгкостью аннулироваться, если они продолжат стоять на месте и смеяться на всё помещение. В воздухе стоял едкий запах слитого машинного масла, перемешанный с гарью, пылью и дешёвым табаком. Этот запах въедался в ноздри, в одежду и кожу.       Кавински на мгновение замер у входа. Внезапно на него нахлынули воспоминания о временах, когда он только открыл мастерскую. Тогда всё было иначе, но присутствовала некая атмосфера, которую сейчас невозможно застать.       Наблюдатель поздоровался со всеми, кто не был занят делом, и лишь одним взглядом закрыл им рты, заставив работать. Бездельники демонстративно разошлись по своим делам: кто-то вернулся к машине, кто-то стал заполнять бланки. Работа полетела, и Кавински мог спокойно выдохнуть. Он оглядел всю мастерскую и с улыбкой на лице нажал на холодную ручку двери в кабинет.       Переступив порог, наблюдатель сразу же почувствовал неприятно мёртвую и холодную атмосферу. Захлопнув дверь, отчего прошёлся неприятный звук, он ощутил на своём затылке жжение взгляда, выражавшего искреннюю ненависть. Кавински мигом развернулся всем телом и застыл от увиденного. Время вокруг будто остановилось.       В кресле, развалившись с какой-то чудовищной грацией, сидел Калеб. Тот самый Калеб, в которого Кавински собственноручно зарядил пару пуль несколько месяцев назад. В его лбу, прямо над переносицей, зияла рваная, чёрная дыра. Засохшая кровь, похожая на спёкшуюся лаву, стянула кожу вокруг входа уродливыми, глубокими трещинами. Но хуже всего была его улыбка — ужасающая, широкая, разрезающая лицо пополам. Холодный, мёртвый взгляд Калеба впился в Кавински, как стрелы — они вонзились в самую душу и провернулись пару раз, безжалостно растерзывая ткани.       Наблюдатель стоял неподвижно. Глаза его, готовые вылезти из орбит, были выпуклы, рот приоткрыт в беззвучном крике. Шок не просто сковал его — он аннигилировал все чувства, кроме одного — леденящего ужаса. Воздух в лёгких закончился, но вдохнуть было нечем — атмосфера в комнате сжалась, словно под вакуумным прессом, выдавив весь кислород. «Как… Как, чёрт возьми, он здесь оказался?» — эта мысль, острая и быстрая, как лезвие гильотины, пронеслась по черепной коробке бесконечным, пульсирующим эхом, отражаясь от стенок и усиливая панику.       — Ты думал, тебе это сойдёт с рук?       Голос Калеба разнёсся по кабинету, накрывая с головой, хотя его губы даже не дрогнули. Кавински дёрнулся так, словно его ударили током. Руки сами, на животном рефлексе, нащупали за спиной дверную ручку. Металл обжёг своим холодом, пробирающим до костей. Наблюдатель нажал, но ручка не поддалась. Резко повернув голову, чтобы убедиться, что рука не соскочила, он вцепился в неё снова и нажал до хруста в суставах. Ноль. Когда Кавински перевёл испуганный взгляд обратно, Калеб уже стоял возле стола. Он просто материализовался в новой точке пространства, растянув свою и без того чудовищную улыбку ещё шире. Теперь в ней читалась не просто угроза, а голод. Главный секретарь собирался сделать шаг ближе. Кавински, не в силах оторвать от него взгляда, истерично, до онемения в пальцах, теребил ледяную ручку, которая с каждой секундой становилась всё холоднее. Но взгляд Главного секретаря был холоднее. Бесконечно холоднее. И этот взгляд приближался.       Медленный, неотвратимый, тяжёлый шаг прозвучал по всему кабинету.       — Снова собираешься бежать?       Голос звучал отовсюду: из стен, из потолка, из глубины души. Кавински перестал понимать, где верх, где низ. Как может быть жив человек с дырой во лбу? Зачем он здесь? Что будет через секунду? Мозг плавился от отсутствия ответов.       — Считаешь, что останешься безнаказанным?       — Почему ты так себя повёл?       — Разве тебе нужно было в меня выстреливать?       Калеб… или эта тварь, эта нечисть, эта нелюдь, которой он стал, — приближалась. Его дыхание становилось громче. Улыбка растягивалась до самых ушей. Кавински всё ещё давил на ручку, надеясь на чудо, на то, что она поддастся, и он рванёт прочь, подальше от этого кошмара. Калеб надвигался вразвалочку, явно не беспокоясь, что наблюдатель сбежит. Скорее всего, это он что-то сделал с дверью. И получается, что…       — Выхода нет, Кавински. Ты не сбежишь. Не в этот раз.       Кавински застыл. Тело отказало полностью, налилось свинцом и перестало подчиняться приказам мозга. Он не мог пошевелить даже пальцем. Холодный, липкий страх растёкся по венам, заполняя каждую клеточку. «Что за чёрт?!» — мысль вновь слабо стукнулась о стенки черепа и затихла.       — Ты всегда хочешь бежать от проблем, вместо того чтобы их решать. — Голос Калеба теперь звучал прямо над ухом, хотя тот стоял в двух метрах. — Но когда проблема не даёт тебе этого сделать… — он сделал паузу, и тишина стала вязкой, как мёд. — Ты становишься монстром.       И в этот момент Кавински дернулся в последней попытке, и дверная ручка с противным металлическим скрежетом опустилась в его руке. Дверь тихо приоткрылась наружу. Наблюдатель перевел взгляд, наполненный надеждой, в проем, но бежать было некуда, потому что за дверью была только черная пустота. Что тут происходит?       — Разве все, кого ты ликвидировал, заслуживали такого конца? — Тварь в облике Главного секретаря стояла на расстоянии вытянутой руки. Кавински наконец смог рассмотреть его лицо в деталях: кожа имела синий, восковой оттенок, под глазами залегли лиловые тени, переходящие в черноту. Ни капли человечности на его лице не было. — Ты убил так много людей и до сих пор не чувствуешь вины? — Калеб склонил голову набок. — Как много ты убил бы еще, если бы не я?       Пугающе плавно он протянул руку. Кончики пальцев были синими, почти черными, с обломанными, пожелтевшими ногтями. Ледяное прикосновение обожгло линию челюсти Кавински. Холод был такой силы, что, казалось, кожа сейчас примерзнет к этим мертвым пальцам и после оторвется лоскутами. Наблюдатель не мог даже дернуться: тело превратилось в глыбу льда.       — Ты совсем не хочешь принимать правду, да? — Внезапно глаза Калеба налились чернотой. Белки исчезли, утонули в маслянистой тьме, из которой, казалось, доносились отдаленные голоса тысяч людей. — Ты ведь не лучше меня, — голос понизился до шепота, ловко пробирающего до самых костей. — Совсем не лучше, Винс.       Кавински окаменел окончательно. Дыхание вырывалось из груди резкими, рваными всхлипами, которые нисколько не помогали успокоиться, а только разгоняли панику быстрее по кровеносной системе. Каждый вдох давался с усилием, словно воздух превратился в густой кисель. Он мог только смотреть в эти провалы черноты и слушать.       — Взгляни на себя, Винс.       Теплая ладонь (почему она вдруг стала теплой?) накрыла глаза Кавински. Всего на секунду. А когда рука убралась, Калеб уже стоял в трех метрах, быстро отойдя назад, а за его спиной нарисовалось зеркало — огромное, в тяжелой черной раме, которого секунду назад точно не было в кабинете. И в этом зеркале Кавински увидел свое отражение. Но это был не он. Вернее, он, но какой-то другой: глаза были пустые и безжизненные, вокруг губ залегли глубокие складки, придающие лицу брезгливое выражение, кожа — серая, землистая. Отражение смотрело на Кавински с холодным презрением.       — Узнаешь? — прошептал Калеб из-за спины.       Мир взорвался белыми вспышками. Миллионы ослепительных разрядов проникли в мозг и пронзили болью глаза, и через мгновение он стоял по ту сторону зеркала. Рядом замер его двойник. Сейчас он просто смотрел на Кавински с выражением скучающего превосходства. А перед глазами наблюдателя возвышалась гора — высокая, широкая, пугающая. И состояла она из трупов. Тела громоздились друг на друга в чудовищном беспорядке, сплетаясь руками и ногами в узлы. Воздух здесь был густым, вязким, им невозможно было дышать, но каким-то чудовищным образом лёгкие продолжали работать, втягивая эту мертвечину. Гора была страшной. Не просто страшной — абсолютной, квинтэссенцией ужаса, воплощением всего, чего боится человек. Тела медленно, с хрустом и чавканьем перетекали друг в друга, меняли положение, скатывались по бокам.       Кавински попытался отшатнуться, сделать хоть шаг назад, но ноги вросли в пол. Он стоял у подножия этой чудовищной пирамиды и смотрел, как с самого верха медленно падает вниз чьё-то тело. Оно упало к его ногам и замерло. Где-то далеко всё ещё слышался тихий, беспечный свист Калеба. Мелодия проникала сквозь стекло, напоминая, что выхода нет. Никогда не было и никогда не будет.       С правой стороны горы раздались шаги, знакомые до ужаса. Кавински с трудом перевёл взгляд и обомлел. Из-за чудовищного нагромождения мертвечины, пробираясь между трупами с той особенной, только ей присущей наивной, мягкой улыбкой, показалась его мама. Наблюдатель задержал дыхание. Грудную клетку сдавило, но совсем не так, как минуту назад от страха. На лице расцвело что-то невероятное, невозможное — гремучая смесь детской радости и животного ужаса. Разум кричал: «Это неправда. Этого не может быть. Ты ведь сам всадил ей пулю в лоб. Ты видел её мёртвое тело. Ты…» Но сердце уже включило режим отрицания. Мама шла к нему медленно, но уверенно. Она была одета в лёгкое цветастое платье, которое так любила надевать дома. Волосы уложены, на щеках румянец, глаза сияли. Всё растворилось: гора трупов, холодный двойник, присвистывающий Калеб, липкий ужас. Остались только они вдвоём.       Кавински хотел броситься к ней, пробежать эти несколько метров, упасть в ноги, обнять, вдохнуть родной запах, услышать голос, который не слышал уже… уже… Он не мог вспомнить, сколько лет прошло с тех пор, как он слышал её голос. Но тело не слушалось. Паралич снова сковал каждую мышцу, не давая сделать шаг навстречу. Но мама сама пришла к нему. Она остановилась в полушаге, и в этот момент Кавински наконец смог вдохнуть полной грудью, глубоко и свободно. Боль в груди, которая терзала его всё это время, испарилась без следа.       — Винс. Сынок, — её голос… мягкий, тёплый, обволакивающий, как в детстве.       Она протянула руку и кончиками пальцев, нежно, едва касаясь, провела по щеке наблюдателя. Настоящее, живое, материнское тепло разлилось от места прикосновения по всему лицу, растеклось по шее, по плечам, проникло в грудную клетку, согревая закоченевшую душу. Этого тепла хватило, чтобы перестать чувствовать ледяное присутствие двойника за спиной.       — Ты так вырос, — Грэйс мягко улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. Она опустила руку и взяла ладони наблюдателя в свои. Её руки были такими же: сухими, тёплыми, чуть шершавыми.       Брови Кавински жалобно поднялись и задрожали. Губы сжались в единую тонкую полосу, а перед глазами уже начала застилать пелена. Слёзы потекли по щекам, стирая с лица весь ужас. Мама подняла их сцепленные руки, поднесла к своим губам и сделала несколько тёплых выдохов. Тепло разливалось по пальцам, по кистям, поднималось выше по рукам. Кавински зажмурил глаза, чтобы остановить слёзы. А потом он почувствовал металл. Холодный, уничтожающий всё только что отвоёванное тепло. Кавински не мог двинуть головой, не мог оторвать взгляда от маминого лица, но опустил глаза — и они округлились, едва не выскочив из орбит.       Мама, всё так же мягко улыбаясь, нежно сжимая его ладони в своих, ласково вложила в его правую руку белый пистолет. Он лежал в ладони, вымораживая не только кожу, но и саму душу. Кавински перевёл дикий, полный неверия взгляд на мать. Её улыбка не изменилась, она всё так же смотрела на него с любовью. Где-то за спиной Калеб перестал свистеть. Наступила тишина, что Кавински услышал, как пульсирует кровь в висках.       Рука сама поднялась, словно кто-то потянул её вверх за незримую нить, привязанную к запястью. Кавински готов был завыть, как раненый зверь, попавший в капкан, который с каждой секундой перекусывает кости всё глубже. Дикий вой ужаса и отчаяния рвался из груди, но застревал в горле, превращаясь в сиплый, нечленораздельный хрип. Он знал, что сейчас произойдёт. Понимал каждой клеткой своего мозга. Улыбка мамы стала ещё теплее. Всем своим видом она поддерживала его и подталкивала к пропасти с выражением бесконечной любви на лице. «Нет! Нет-нет-нет-нет! Я не хочу!» — этот крик метался внутри черепной коробки, бился о стенки, раздирал мозг в клочья. Кавински сосредоточил всю волю, все остатки контроля на правой руке. Он должен был опустить её. Должен был разжать пальцы. Должен был… Но рука даже не дрогнула.       — Винс, — прошептала Грэйс. Она спокойно, без тени страха, взглянула в его залитые слезами глаза. — Ты ведь уже однажды это сделал. Что не так? — Улыбка не спадала, она стала шире. — Успокойся, — голос матери звучал как приказ. — И просто сделай это.       «Нет! Мам! Я не буду это делать! Нет!» Кавински открыл рот, чтобы выкрикнуть это всё. Чтобы мама услышала, чтобы она сама убрала пистолет из его руки, обняла и утешила. Но горло издало только булькающий, влажный хрип. И в этот момент гора трупов за спиной матери ожила окончательно. Тысячи гниющих ртов раскрылись одновременно, и чудовищный хор обрушился на Кавински:       — Убей. Убей. Убей. — Каждый слог отдавался в висках пульсирующей болью.       — Ты чудовище, — голос матери перекрыл хор. Но теперь в нём не было тепла. Вообще ничего. Только неестественный ледяной тон. — Так почему ты сомневаешься?       Кавински перевёл на неё взгляд и захлебнулся новым потоком слёз. Лицо Грэйс резко изменилось. Родные черты исказились, став безразличными, а в глазах сквозила обида. Глубокая, гниющая обида, смешанная с испепеляющим гневом. Рука окончательно поднялась. Локоть выпрямился, кисть застыла в идеальном положении. Дуло чётко навелось на середину лба, в то же место, что и тогда.       Крики трупной горы усилились и превратились в сплошной, невыносимый рёв. Слезы Кавински падали вниз, и каждый удар капли о ботинки отдавался громким звуком. Он смотрел на мать: на её глаза, полные обиды и гнева, на её губы, сложившиеся в презрительную усмешку. И свои пальцы, которые он так отчаянно пытался удержать, не слушаясь вообще ничего, моментально нажали на курок выстреливая.       Кавински резко поднялся. Он сидел с широко распахнутыми глазами и не понимал ровным счётом ничего. Где он? Что происходит? Лёгкие резало. Короткие, панические вдохи отдавались болью в грудной клетке. Воздух врывался в трахею рваными, судорожными глотками, но насыщения не приносил. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках, в кончиках пальцев, в каждой венке. По щеке потекла горячая слеза. Она медленно проложила дорожку по коже, затекла за уголок губ, а потом, сорвавшись, упала на тыльную сторону ладони, которую Кавински машинально сжал в кулак. Он быстро перевёл взгляд вбок. Темнота спальной комнаты, скинутое одеяло, которое почти упало на пол, сбившаяся подушка на самом краю. За окном, сквозь неплотно задёрнутые шторы, пробивался свет горящих билбордов. Он находился у себя в кровати. Это был сон.       Наблюдатель посмотрел на свою руку, в которую мама вложила пистолет. Ладонь была пуста. Кавински медленно разжал пальцы, пошевелил ими и ощутил облегчение: его тело наконец-то поддавалось. Кавински прикрыл глаза, успокаиваясь. Но в ушах всё ещё звучал тот самый свист. Он откинулся на подушку, глядя в потолок, по которому плясали разноцветные блики. Дыхание постепенно выравнивалось, а сердце замедляло бешеный ритм. Кавински повернул голову, чтобы взглянуть на электронные часы на прикроватной тумбочке. Белые цифры показывали 3:13. Наблюдатель зажмурил глаза до звездочек, и непонятным образом ему вспомнились слова Лололошки: «Если тебе нужна будет помощь или что-то случится, сразу пиши мне, а лучше звони». Почему-то мысль сделать, как он и говорил, не казалась абсурдной.       Рука Кавински сама потянулась к телефону, нащупав холодный корпус рядом с часами. Когда экран вспыхнул, свет оказался слишком ярким и полоснул по глазам так, что оставшаяся там влага будто вступила в реакцию с этим слепящим сиянием, припекая и высушивая. Не раздумывая, наблюдатель открыл мессенджер, ткнул в первую же строку и оказался в чате с Лололошкой. Сначала он и правда хотел написать, но пальцы не хотели попадать по нужным буквам. Тогда, от безысходности, Кавински нажал на злосчастную кнопку вызова и рывком приложил телефон к уху, даже не дав себе времени подумать. Из телефона раздались гудки. Один, второй, третий… К десятому наблюдатель уже почти уверился, что никто не ответит, и мысленно начал корить себя за эту дурацкую затею, как вдруг тишину разрезал сонный, чуть хрипловатый голос с той стороны.       — Кавински? — пробормотал Лололошка, и только тут до наблюдателя дошло, что он делает. — Что-то случилось?       Кавински молчал. В голове была пустота, и только один вопрос пульсировал где-то в затылке: как он вообще мог подумать о том, чтобы звонить Ло посреди ночи? Что заставило его нажать на вызов? Это явно не паника, ведь она уже успела отступить, почти.       — Винс?.. — снова донеслось из динамика. Тихий голос Лололошки будто щелчком выдернул Кавински из ступора, возвращая в реальность.       В голове пронеслось лишь одно, единственно верное решение — сбросить. Палец сам дернулся к экрану, прерывая вызов. Наблюдатель, не медля ни секунды, открыл настройки телефона, лихорадочно активируя режим «не беспокоить», чтобы потом, если Ло вдруг решит перезвонить, обрезать искушение на самом корню. И предчувствие не обмануло. Экран снова полыхнул светом спустя какие-то пару секунд, беззвучно оповещая о входящем вызове. Но Кавински, боясь даже дышать, лишь рывком перевернул телефон экраном вниз, вдавливая его в поверхность тумбы. Он замер, вжимаясь в постель, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. В этот раз он не позволит себе совершить ошибку, как в прошлые разы. Надо держать всё в себе.

***

      Кавински заснул на удивление быстро и проспал больше, чем планировал. Скорее всего, из-за того, что ему ничего не снилось в этот раз, и хорошо, что так. Он бы не смог ещё раз пережить весь тот бредовый сон, ведь даже вспоминать было неприятно. И проснувшись, Кавински чувствовал себя как никогда подавленно. Такое давно не случалось, и он просто забыл, что делал в такой ситуации. Размытый свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы. Наблюдатель несколько долгих секунд просто лежал, глядя в потолок, пытаясь понять, что с ним не так. А не так было всё. Тело казалось чужим и непомерно тяжёлым, каждое движение давалось с трудом.       Он перевёл свой взгляд на стену, куда падали лучи солнца, и после посмотрел на тумбу возле головы. Телефон лежал на самом краю, чудом держась и не падая. Гаджет всё так же был перевёрнут лицом вниз, и Кавински мысленно ухмыльнулся: как ему хватило сил вновь не взять его в руки ночью и не ответить на звонок. Сейчас же смелости было чересчур много, поэтому он взял телефон в руку и открыл мессенджер. Два пропущенных и одно сообщение, и всё от Лололошки, хотя от кого ещё может быть? Кавински сразу же решил прочитать сообщение От: R-700MC Тема: — Кавински? Что-то случилось?       Он тут же ударил себя по лбу и зашипел от силы удара. Ну какого чёрта он творил ночью? Заставил Лололошку волноваться и повесил на себя клеймо вечно мешающего жить наблюдателя. Впрочем, это ведь наполовину, но является правдой, про мешающего жить. Кавински сам устал всё время дёргать Ло по любым вопросам, а ему, наверное, ещё хуже. Стоит научиться решать свои проблемы самому. В случае с галлюцинациями… будет сложновато, но тут комиссар точно не сможет помочь, но Кавински и без того не собирается рассказывать про них. Ведь не хочет, чтобы его ещё и шизиком считали. Звания психа достаточно. Кому: R-700MC Тема: re: — Прости, я заснул с телефоном в руках и, видимо, случайно позвонил.       Правдоподобно, насколько это вообще возможно, Кавински ответил и, не дожидаясь ответа, отбросил гаджет куда подальше. Лишь бы не увидеть сообщение с вопросами: «Как же так получилось?» и «Правда ли это случайность?». Если бы наблюдателю так ответили, он точно не поверил бы, но он надеется, что его сообщение прозвучит убедительно для комиссара. Кавински не сомневался в умственных способностях Ло, просто таил в себе глупую веру, что на его ложь вновь купятся. Ему до невозможности противно своё поведение, но по-другому никак. Чересчур много «но» появилось в жизни Кавински за последнее время.       На часах стукнуло 10 утра, когда наблюдатель поднялся с кровати. Он оглядел спальню, потянулся и приступил к ежедневной рутине. Душ был холоднее обычного, кофе — водянистым, волосы не слушались расчёску, а одежда сидела некрасиво. Только эти факторы ничуть не раздражали Кавински, ведь делал он всё на автомате и банально не успевал замечать, что делает. Мозг отключился окончательно, только мысли крутились по кругу, и воспоминания задевали хуже некуда. Кавински не хотел бы вновь вспоминать весь свой жизненный путь от начала и до этого момента, но он элементарно не мог перечить своей же памяти, потому что отчасти был ей благодарен. Только тому, что он не забывал лицо матери. На отца было всё равно, но и его отвратительное лицо наблюдатель помнил. Других способов освежить память не было. Ни фотографий, ни чего-то, что напомнило бы о родителях, у Кавински не было.       В подавленном и апатичном состоянии Кавински не заметил, как сел в машину и так же на автомате рванул в мастерскую. Только на полпути он понял, что забыл телефон на кровати, впрочем, сейчас он не играл никакой роли. В плане было заехать на пять минут и потом вернуться домой, хоть и не хотелось оставаться снова один на один с собой и своими мыслями, но находиться в мастерской было бы так же невыносимо.       Подъехав к мастерской и припарковавшись на своё привычное место, Кавински словно мертвец вышел из машины и направился внутрь. Ещё с улицы был слышен гул установок и голоса работников. Наблюдатель переступил линию улицы и гаража, быстро нашёл взглядом Хэнка: тот стоял и протирал стёкла у белой машины, которую уже надо было сдавать обратно владельцу. Механик заметил, как Кавински его подзывает, убрал тряпку, вытер руки о свою униформу и подошёл. Наблюдатель кивнул на дверь кабинета, и они вместе, не проронив ни слова, зашли внутрь.       — Что-то случилось? — начал Хэнк, после того как захлопнул дверь.       Наблюдатель прошёл к столу, равнодушно пошарил по ящикам, находя запасную пару ключей. Он поднял взгляд, когда взял связку в руку, и лучше бы он этого не делал. Помимо Хэнка, стоящего у двери, около дивана, уперевшись ногой о стену, стоял Войд, а возле него — Калеб. Их взгляды были идентичными — злыми и холодными. Кавински нервно выдохнул, пытаясь не показать Хэнку свою тревогу, чтобы не последовали вопросы, и подошёл к нему. Две фигуры стали полупрозрачными, но никуда не делись. Взгляды стали ещё острее, пробивая плешь в голове Кавински.       — Вот, — он протянул ключи. Хэнк вопросительно оглядел связку, но взял её. — Проследишь за мастерской недельку?       — Что? — брови Хэнка поползли вверх. Такого искреннего удивления на его лице Кавински не видел за все годы их совместной работы. — Это ещё почему?       — Я решил организовать себе что-то по типу отпуска, — наблюдатель сложил руки на груди, невольно переводя взгляд на полупрозрачные фигуры. Они, кажется, стали ещё более невидимыми. Возможно, потому что Кавински не смотрел на них какое-то время.       — Ты-то? Винс, я всё понимаю, но чтобы ты решил взять отпуск. Да ещё и так неожиданно… — Хэнк почесал затылок и явно не понимал, с какого такого хрена наблюдатель решился на такое. — У тебя что-то случилось?       — Для отпуска нужны причины? — парировал Кавински, вскинув бровь.       — Нет, но…       — Но просто я всегда думаю о работе и не знаю, что такое отдых, да? — закончил за него Кавински. Он прекрасно понимал реакцию Хэнка, однако любые вопросы хотелось свести к минимуму. — Я неожиданно понял, что слишком много работаю и совсем забил на себя, — наблюдатель, наверное, ещё никогда так сильно не врал Хэнку. Но в этом и был плюс: тот с большей вероятностью поверит в эту ложь. А если нет, то вряд ли закатит истерику или заставит извиняться. — Так присмотришь за мастерской?       Механик молчал, обдумывая сказанное, и вертел ключи в руке. Кавински прекрасно знал, что тот не откажет, ибо у него нет такой привилегии, но эта тишина давила сильнее, чем гидравлический пресс.       — Тебе я доверяю больше всего в этом вопросе, так что надеюсь, ты оправдаешь мои ожидания, — наблюдатель поправил очки, после чего поддерживающе похлопал по плечу механика.       — Но… хоть намёк, почему уходишь? — Хэнк приподнял бровь, изучая своим орлиным взглядом спокойного, держащего свою идеальную маску на лице, Кавински.       — Я ведь уже сказал, — он снова сложил руки на груди и дернул плечами, поворачивая голову вправо, пялясь в стену, а не на размытие галлюцинации. — Можешь не верить. — Наблюдатель театрально закатил глаза.       — Раньше ты был более открытым, — буркнул Хэнк.       — А вы говорили, что я замкнутый, — Кавински склонил голову к левому плечу и ухмыльнулся себе под нос.       Продолжать диалог было бессмысленно, и Хэнк, кажется, это понял. Он сказал, что на него можно положиться. Кавински был ему благодарен, и они вышли из кабинета.       — А, точно. Пятого надо будет пойти в налоговую и забрать выписку, — вспомнил наблюдатель, пока они шли на выход из мастерской.       — Не удивлюсь, что ты решил отдохнуть, только чтобы скинуть всё на других. Как обычно при торжественных запоях делал, — механик закатил глаза, а Кавински только легко дернул уголком губ.       — Но даже тогда я работал.       — Разхерачить пол мастерской не похоже на работу.       — Это было три года назад, — наблюдатель нервно выдохнул, смеряя Хэнка нахмуренным взглядом. — Хватит упоминать при любом удобном случае.       Они пожали руки на прощание. Кавински всё ещё держал маску, хоть ему становилось всё сложнее это делать, казалось, его уже давно раскусили. Общение выматывало его, и оставаться спокойным казалось чем-то нереальным. Но Хэнк купился и пожелал только хорошо провести отпуск, уходя обратно к белой машине. Кавински выдохнул, позволяя лицу расслабиться. Скулы тут же заломило от смены выражения. Он уже собрался отправиться к машине, как чуть не врезался в Радана, который, видимо, ослеп на оба глаза, раз не заметил наблюдателя посреди ворот. Друг был удивлён.       — Где ты шлялся? — возмущённо спросил Кавински, осматривая механика. Тот казался встревоженным.       — Я в магазин отходил. Простите, ваша светлость, — улыбаясь, сказал Радан.       — Кто там клялся, что на перерывы ходить не будет? — Наблюдатель повёл глазами и кивнул в сторону машин, мол, иди уже работай. Он обошёл друга и сделал шаг в сторону своего авто.       — А, кстати, Винс, — Радан его окликнул, и Кавински пришлось повернуть голову, вопросительно смотря на друга, — не хочешь на выходных сходить выпить?       — Я всё ещё не отошёл от Нового года, и ты снова предлагаешь бухать? Совесть имей.       — Тц. Вообще-то я хотел ещё и Ло позвать, — механик говорил странным тоном, с какой-то иронией, что ли. Кавински совсем не понял, к чему это было, но даже услышав про Лололошку, желания не прибавилось. Скорее наоборот. Наблюдатель не знает, как вести себя с комиссаром, к тому же после того, что случилось вчера и сегодня ночью. Ему стоило бы сначала об этом подумать, а уже потом видеться с Лололошкой. Но не факт, что, подумав над своим поведением, он будет придерживаться правильной стороны.       — В любом случае я не хочу пить, — Кавински отвернулся и сменил своё направление, наплевав на машину, решая пройтись пешком и остудиться.       Радан что-то сказал себе под нос, но из-за расстояния и гула установок из мастерской наблюдатель не услышал ровным счётом ничего. Впрочем, ему не очень надо было это слышать. Интереса не было, а настроение только больше ухудшилось.       Кавински шёл по улице как робот. Маска окончательно разбилась, и он уже не скрывал своей угрюмости. Хотелось просто взять и развалиться прямо на грязном асфальте, растянуться звёздочкой и надеяться, что кто-то из прохожих затопчет его до состояния отбивной. Солнце для января светило слишком ярко. Кавински щурился, прожигая взглядом тротуар, но лучи всё равно пробивались через очки и сквозь ресницы, но тепла в них не было ни грамма. Холод окутал его с ног до головы, и дело было совсем не в том, что на улице зима. Этот холод шёл изнутри, разрастался от позвоночника к рёбрам, замораживая лёгкие при каждом вдохе. Мысли вертелись по кругу. Кавински сжимал челюсть до скрежета зубов, чувствуя, как желваки ходят под кожей. Он не замечал, куда идёт. Ноги несли его сами, а голова превратилась в калейдоскоп из обрывков разговоров, злых взглядов и полупрозрачных фигур, которые теперь, кажется, преследовали его даже на улице. Краем глаза он ловил какие-то тени на периферии, но сил оборачиваться и проверять не было совсем.       Такими медленными и измученными шагами он дошёл до парка, в котором относительно недавно они с Ло сидели и обсуждали всё подряд. Он замечал всё вокруг: как вдалеке бегали дети, чуть поодаль гуляла парочка и смеялась, мимо пробегал мужчина, явно куда-то спешащий. Это наблюдение ещё больше ломало Кавински. Казалось, что у всех всё прекрасно, но только не у него. И сзади чувствовалась странная энергетика, холодная и пронзающая насквозь. Он решил присесть на лавочку и попытаться успокоить свои мысли. Но справа неожиданно раздался тот самый свист из сна. Кавински нехотя повернул голову, и галлюцинация в виде Калеба стояла, прислонившись к дереву. Тот прикрыл глаза и сделал губы трубочкой, присвистывая. Что делать в такой ситуации? Что вообще надо делать с грёбаными галлюцинациями? Как от них избавиться?       — От меня не получится избавиться, — раздалось от Калеба. Кавински готов был взяться за голову, потому что этот голос звучал одновременно со всех сторон, проникая в саму черепушку.       — Отстань от меня уже, — про себя пробормотал он, отворачивая взгляд вперёд.       Какого хрена происходит — непонятно. Так же непонятно, почему Кавински вообще пытается поговорить с грёбаной галлюцинацией. А если это не она? Если Калеб правда жив и стоит рядом? Он точно такими раздумьями сойдёт с ума.       — Вряд ли я могу быть живым. Ты же саморучно меня убил, — продолжил Главный секретарь и материализовался совсем рядом, присаживаясь по правую сторону от Кавински. Он, конечно, поднял взгляд, но, встретив этот холодный взгляд, тут же зажмурил глаза до разноцветных кругов.       — Пошёл нахуй… — зашипел Кавински, и, открыв глаза, Калеба и след простыл.       Наблюдатель потёр виски, сильно надавливая, отчего голова начинала раскалываться ещё сильнее. Почему галлюцинации стали появляться везде? Это произошло из-за того сна? Или это психика Кавински уже хочет сдать, что всеми способами просит обратиться за помощью? Ответа на эти занимательные вопросы нет, только вот искать их у Кавински нет сил. Всё, что он может, — лишь продолжить свой путь по улочкам Альт-сити в надежде проветрить свою голову, а лучше — замертво. Чтобы она болела не от мыслей, а от того, что наблюдатель её застудил.       Шаги медленно и верно вели куда глаза глядят и привели, возможно, осознанно, но Кавински надеялся, что наоборот, к дому, в котором он прожил большую часть детства. Эта тридцатиэтажка была единственным низким зданием по сравнению с окружающими её домами. Наблюдатель стоял у неё и смотрел на тринадцатый этаж, в определённое окно с тусклым освещением. Эта квартира уже давно была продана, и нынешние жильцы даже не подозревают, что в ней происходило. Но только глядя в окно комнаты, которая раньше была его, по сердцу резало чем-то острым и ядовитым. Воспоминания, как он в раннем возрасте втыкал в уши наушники, лишь бы не слышать крики за стенкой, как он включал себе спокойную мелодию на полную громкость и плакал в подушку, ведь не мог ничего сделать, влетали в грудную клетку свинцовыми пулями. В этой квартире не было ни одного спокойного дня, ни одного хорошего воспоминания, но, глядя в окно и пытаясь разглядеть, что скрывается за лёгкими занавесками, Кавински чувствовал, помимо боли пережитого, тёплое чувство. А после перед глазами появлялся искривлённый труп отца, слёзы матери и полное опустошение у подростка, который, выросши, продолжил не замечать проблемы вокруг себя. Он стал взрослым, но внутри него всё ещё жил тот маленький мальчик, который боялся, умолял не трогать его и маму, пытающийся отвоевать для себя кусочек счастья. Но он не знал, как изменить свою жизнь. И этот мальчик всё ещё ждал, что кто-то придёт и спасёт его. Только вот Кавински знал, что спасать его некому. Что тогда, что сейчас. И этим он сделал только хуже.       Горечь в горле терзала слизистую, разрезая её на мелкие кусочки. Сердце билось в ушах, а на лице было выражение полного отчаяния. И ноги повели прочь от этого дома, в котором произошло слишком много. Кавински бежал, словно за ним гналась стая собак, что захотели им полакомиться. Он пробегал улицы, чудом не сбивая прохожих, у которых глаза на лоб лезли от вида бегущего наблюдателя с лицом, словно перед ним убили человека. Убили не кого-то, а его. Растоптали в грязь, даже не извинившись.       Кавински влетел в подъезд. Лифт еле полз, и секунды в замкнутом пространстве были пыткой. Он смотрел в своё отражение краем глаза, боясь повернуть голову полностью. В квартиру наблюдатель не вошёл, а ворвался, сбивая всё на своём пути, рванул к окну, распахнул его и жадно высунулся наружу, вцепившись в раму так, словно она была единственным, что его держало от необдуманных поступков. Вечер, развернувшийся над Альт-сити, шумел во всей своей неоновой красе: огни, тени, бесконечные этажи. Мерный, спокойный ветер гладил Кавински по лицу, пытаясь успокоить, а свежий, почти разреженный воздух 48-го этажа обжигал лёгкие. Наблюдатель дышал шумно и рвано. Где-то глубоко внизу шумели шинами машины — их звук приглушённо долетал. А под водолазкой, прижимаясь к рёбрам, билось его сердце — так громко, что, казалось, его слышно всей Алотерре. Кавински казалось, что ещё один удар, и оно выпрыгнет прямиком вниз к машинам. Костяшки пальцев, вцепившихся в пластик рамы, побелели, руки мелко дрожали от перенапряжения, а Кавински всё смотрел вниз, в эту манящую и пугающую бездну, и не мог унять дрожь в коленях. Ему нужна помощь. Потому что он так больше не может. Совсем.