Прошу, назови меня Винс

      Лололошка чувствовал себя паршиво. Всё потому, что не смог сразу же написать Кавински. Он не понимал, что его держит, почему ему так сложно зайти в чат с десятками проигнорированных сообщений. И что хуже, при любой мысли о наблюдателе в груди что-то отвратительно покалывало изнутри. Природу такого поведения комиссар совсем не понимал, в целом он давненько перестал вникать в свои чувства, если они хоть как-то связаны с Кавински. Наверное, как раз таки с начала игнора. Ло, конечно же, знал причину, но всё ещё не мог с ней смириться. Даже после совета Кейт, после того как переспал с мыслью, что не стоит вмешиваться в дела Кавински, как тот и просил. И даже после пары дней, которые Лололошка пытался наполнить чем угодно, лишь не мыслями о сложившейся ситуации. Ему кажется, что он слишком много зарывается в свою личную жизнь. Всё-таки её не может быть, пока он хочет активно участвовать в делах своего поселения, и разорваться между ним и проблемами в общении с Кавински банально невозможно. Мысль, что надо посвятить себя полностью своему любимому делу, всегда стояла на первом месте. Ведь даже когда у КРЛ была идея разузнать все тайны Империи, это дело стояло поодаль поселения. А когда в жизни появился Кавински… стало сложнее совмещать работу и его. Именно это и удивляло Ло, а ещё больше вводило в недоумение. Казалось, что Кавински полностью поселился в его буднях и просто в голове. В глубине души зарождался страх из-за этого. Как бы сильно Лололошка ни отдавался друзьям и работе, но эта отдача не сравнима с желанием находиться рядом с наблюдателем. Наверное, страх зависимости и управлял Ло, что он не мог написать банальное сообщение по совету Кейт.       Его съедала изнутри собственная беспомощность. Он так рвался к Кавински, а когда получил отказ, понял, что не может заставить его потакать своим желаниям. Это и ударило сильнее, чем могло. Да и злость на наблюдателя не пропала, лишь переросла во что-то большее, название Ло пока не мог дать этому феномену, но это не отменяло его. Он просто не знал, что делать. Если отпустить ситуацию и подождать до того момента, пока Кавински будет готов поговорить, есть шанс, что Лололошка не доживёт до этого, либо разговора и вовсе не состоится. Они могут остыть друг к другу. Но как уже было сказано, Ло не мог сделать чертов первый шаг, притом, что раньше ему и не надо было про это задумываться, он делал, только после думая. Возможно, в этом и была проблема. Лололошка мог где-то проколоться из-за чего их общение скатилось в мусорный бак. Когда это же произошло? Когда он, руководствуясь лишь внутренними переживаниями, спросил мнение Кавински об их первой встрече в клубе? Или это случилось раньше? Когда Ло заходил к наблюдателю слишком часто, чтобы прогуляться и отдохнуть от работы? В каком моменте он прокололся? Или же всё намного проще, и Лололошка надумывает? Всё-таки в нынешних обстоятельствах катализатором разрыва общения могло стать всё что угодно. И большую роль точно играл визит Инспектора. Ло размышлял над этим после дня, когда впервые увидел его. Кавински тогда словил паническую атаку и понял, что находится в опасности. Но это всё ещё не причина, по которой можно отречься от общения и наносить не только Лололошке, но и самому себе боль. Хотя, что вообще Ло знает о Кавински, чтобы думать, что тот не будет поступать так? Если бы наблюдатель доверял Лололошке больше, то точно не делал им обоим больно. Однако это всё притянуто за уши и поделено на чёрное и белое. Только вот Ло в этом случае не может воспринимать к общей палитре ещё и серый. Всё зашло в тупик благодаря этим размышлениям.       И всё же написать стоило. Как бы обидно ни было, как бы Ло ни хотел просто сдаться, ведь внутри понимал, что начинает уставать от этих качелей, но он обязан разобраться полностью. Лололошка не оставляет дела незаконченными, а Кавински хотелось помочь, он обещал это сделать, неважно с чем и как. Однако руки всё равно не доходили до этого. Прошло немного времени, только четыре дня с их перепалки, но они казались вечностью, в которой Ло мучал себя своими домыслами и теориями, а как же всё резко пошло под откос. Конечно, среди всей поселенческой суматохи времени думать о Кавински было мало, однако каждую свободную минутку Лололошка возвращался к образу наблюдателя. И не только мысленно, но и смотрел на фотку, сделанную ещё в прошлом году, где Кавински безмятежно спит и никто его не тревожит. Ло, наверное, не попадает под категорию таких людей, а ведь очень хотелось, из кожи вон, до боли в груди и судорог в руках, когда внимание на фото длилось больше, чем жалкие десять секунд. Отчасти такое состояние вызывало ещё непонимание столь частых мыслей о Кавински. Одним словом, всё хреново.       Ло ненавидел себя и свой мозг, который генерировал каждую секунду новый сценарий его будущей жизни. Да и на четвёртый день уже сил сопротивляться не было. За работой в теплицах, где нужно всё своё внимание обращать на чертовы помидоры, комиссар забывал, зачем же он сидит на корточках перед кустами, уже через десять минут сбора урожая на новую поставку для Империи. Он пропускал гнилые плоды, не замечая, складывал помидоры в уже доверху заполненный ящик и никак не реагировал на фермеров рядом, которые пытались ему хоть что-то сказать. Лололошка был в каком-то трансе, вовсе не проявляя ничего, кроме повторяющихся туда-сюда движений, а когда на кусте заканчивались плоды, так же на автомате пересаживался к другому, механически повторяя одни и те же действия. Просто безумие какое-то.       Думы завели его в тупик обиды. Ло все дни повторял себе, что не должен быть обиженным, увы, не получилось, так ещё и стало хуже. Хоть как-то повлиять на это он, естественно, не мог. В теории обида не должна была стать чем-то тяготящим, а получилось, что именно она напрочь заставила комиссара сомневаться в своих чувствах и выборах. Как же просто неумение совладать с эмоциями может всё нарушить, думалось. Но потом Лололошка вспоминал, что вообще-то и раньше не мог с ними ничего поделать. И именно из-за собственной беспомощности и отсутствия эмоционального интеллекта, который имеет большую роль в сложившейся ситуации, помимо обиды вновь проявилась злоба на всё подряд. Даже на бедные, ни в чём не повинные помидоры. От гнева руки Ло непроизвольно сжимались, и плоды буквально взрывались. Становилось тошно от себя до невообразимых масштабов.       На шестом часу непрерывной работы в теплицах Лололошка был истощён, не столько от физической работы, сколько от мыслей. Он повторял одно и то же на протяжении всего этого времени, так и не находя ответа на мучавший его вопрос, притом что он был не один и даже не два. Вопросов было уйма, естественно, а под конец работы лишь один висел в голове: «Что стоит написать?». Наверное, самый банальный вопрос, который мог бы вообще обрести смысл. Не как достать телефон и зайти в чат, не как держать себя в руках и перестать пялиться в фотографию (даже если руки были заняты, Ло в голове замечательно представлял её), а просто идею для сообщения. Появлялись мысли спросить совета у Кейт, но ведь она его уже дала. Лололошке не помешал бы чёткий и структурированный ответ, а не «покажи, что ты рядом». Его мозги, видимо, полностью атрофировались, что на ум приходило лишь: «Это значит, приедь и будь рядом». Это ли не сумасшествие, что банальному, всем понятному совету Ло не может найти применение?       Чтобы хоть как-то заставить Лололошку думать, вселенная подкинула ему проблем. Стоило ему только выйти из теплицы и направиться в сторону дома, как он встретил Элизу. Бухгалтерша выглядела взволнованной, но не как обычно, а на уровне, когда уже надо начинать беспокоиться. Что же такого произошло? Ло потребовалось три раза переспросить, что же случилось, ведь девушка тараторила так, что казалось, она проклинает комиссара, а не рассказывает о проблеме. И с четвёртого раза Лололошка наконец-то понял, что талдычила Элиза. Честно, лучше бы так и не понимал. По её собственным словам и документам на её планшете оказалось, что некая влиятельная семья с пафосной фамилией Берг, где глава семейства стоял на высокой должности в Империи — статный мужчина под шестьдесят лет по имени Лукас, правая рука начальника департамента территориального регулирования именно того района, в котором числилось и поселение Ло — выкупила участок около реки и собиралась построить там что-то немыслимое и массивное. Стоит ли говорить, что почва около речки очень нестабильна, а если строить на ней что-то выше двух этажей, можно с лёгкостью подвергнуть опасности ближе стоящие здания? Нет, Ло хотел отвлечься от назойливых мыслей, но не таким образом. Его так поразила эта история и то, что сама Империя дала согласие на строительство, что в голове вспыхнула тишина, заглушив абсолютно все мысли. А само наличие влиятельной стороны в виде Империи делало эту ситуацию такой же сложно решаемой, как и с Кавински.       Но в этот ужасный, четвертый день полного отчаяния что-то делать было уже бессмысленно, ведь все важные дела решаются днём, а за работой пролетело много времени, чтобы наступил вечер и близился комендантский час. Поэтому Ло с чистой душой отправил Элизу спать, попросив лишь об одной услуге: чтобы она сделала детальный отчет, почему и зачем вообще стоит ограничение на строительство высоких домов возле каких-либо водоемов. А сам тоже отправился домой, думая лишь про сложность этого дела. Мысль, как он будет доказывать и перечить самой Империи, совсем не складывалась.       Однако на следующее утро, собрав все доказательства и имея при себе весомые аргументы и понимание, как вести переговоры с семейкой, всё разрушилось, стоило только встретиться с Бергом старшим. Их диалог продлился меньше пяти минут: главе семейства было абсолютно наплевать на Ло и его попытки объяснить, в чём правда. Его агрессивный говор и фонящий запах табака, смешанный с одеколоном (видимо, чтобы попытаться скрыть вонь), на пару с перегаром показывали, как тому всё равно на то, что о нём подумают. Но при этом Берг явно дорожил своей должностью, хоть и пользовался ею на всю катушку. Безразличие закончилось угрозой навлечь проверку на поселение Лололошки и закрыть, как тот сказал, «шайку из ничего не понимающих тупиц». Ло держался изо всех сил, чтобы не ответить с колкостью и не пригрозить, что он добьётся его понижения, а то и стирания: новый закон ведь всё ещё действовал, и очень даже хорошо. Если бы не он, комиссар был бы на все сто не уверен в своей победе. Однако, несмотря на то, что, скорее всего, он прекратит стройку, желания переться в столицу по этому делу отсутствовало напрочь. Весь этот конфликт из-за идиотов с властью нагонял лишь тоску, причем гнева не было. Всему виной усталость.       Так или иначе, ехать в Альт-сити пришлось, и в итоге Лололошка потратил три дня своей жизни на решение этого конфликта. И почти безрезультатно. Он бегал туда-сюда, стоял в непрекращаемой очереди, чтобы услышать, что с таким вопросом ему нужно в другой кабинет. В результате стройку прекратили, к этому претензий нет. Но вот с должности Берга не сняли. Глава департамента объяснил всё тем, что бедняга Лукас в последнее время работал на изнеможение и, скорее всего, просто не заметил, что почва в поселении была непригодна для высоких зданий. Глупее оправдания Ло в жизни не слышал, но пытаться что-то с этим сделать он не был намерен. Ему достаточно того, что семейка собрала свои вещи и уехала из поселения, даже не потребовала обратно половину суммы, которые они потратили на покупку земли. Наверное, Берг понимал, что он ходит по лезвию ножа, поэтому спорить не стал. Но Лололошка чувствовал своим нутром, что так просто это всё не закончится. Берг в сумме за десять минут разговора дал понять, насколько он отвратительный и мстительный человек. Поэтому Ло был готов к любым «внезапным» проверкам от Империи. Всё равно в его поселении не было никаких проблем, и эти попытки отомстить будут выглядеть как проказы маленького ребёнка, которому запретили конфеты. У Берга точно было слишком маленькое эго, и Лололошка его легко зацепил.       После проделанной работы, вечером, Ло сидел на кухне, перебирая по крупицам сваренный им рис. Аппетита не было, как и каких-либо эмоций. И на его голову свалилась ещё одна проблема, только более решаемая. Это была Тори. Писательница в последнее время совсем не объявлялась, и тут резко решила напомнить о своём существовании, написав сообщение, от которого Лололошка не был в восторге. Девушка приглашала его на новую презентацию. Серьёзно, как она успевает так быстро писать новые книги? Этот вопрос, видимо, останется загадкой. Но, кроме двух пригласительных (Ло не хотел задумываться, кому было адресовано второе), Тори, кажется, в любви хотела ему признаться. Скомканное: «После презентации я хотела бы пойти с тобой в одно место, потому что мне нужно сказать тебе кое-что важное и личное» в конце сообщения выдало её сразу же. О чём же писательница могла сказать, кроме как сопливого и никому не нужного признания, когда они оба знают её секрет? Конечно, может, она больна неизлечимой болезнью и просто хочет нормально попрощаться, но в таком случае признания не избежать. Ведь это так драматично и в её стиле. Ло даже не знает, что его оскорбляет и выводит из себя в этом больше.       Наверное, не стоило грубо отвечать ей, но у Лололошки не оставалось сил быть приветливым даже с писательницей, которую он никак не хотел обижать или ставить в неловкое положение, потому что это Тори. Ло видел в ней исключительно фигуру младшей сестры, о которой надо заботиться и исполнять все её пожелания. Скорее всего, поэтому Тори и влюбилась в него, ведь думала, что это проявление чувств в их полной мере. Было ли Лололошке её жаль? Нет. Было ли хреново? К сожалению, да. Но по-другому показать, что он ничего не чувствует к ней, просто невозможно. Тори надо говорить прямо и грубо. Поэтому Ло и написал, что больше не желает иметь ничего общего с ней, ведь её постоянное нытьё уже знатно его задолбало. И чтобы наверняка, ни в коем случае не из-за гнева, Лололошка в мягкой форме послал её куда подальше. Стало ли после этого легче? Черта с два! Стало лишь хуже.       Ло чувствовал себя полным дерьмом и в какой-то мере признавал это. Он впервые оторвался на другом человеке из-за своих внутренних проблем. Ставать на эту тёмную сторону Лололошка не хотел никогда. Хотя быть двуликим тоже не очень уж и круто. Комиссар убеждал себя весь оставшийся вечер, что поступил правильно по отношению к Тори: девушка ведь правда не понимает мягкие формулировки. Но он чувствовал, как загнивает внутри. Только идея извиниться за грубость не посетила его чудную светлую голову. Всё, из-за чего Ло страдал целую неделю, хорошенько приумножилось и осело неподъёмным грузом на душе. И сам факт, что за целую неделю, первые дни которой вообще не были загружены, он так ничего и не написал Кавински, бил ещё сильнее, чем ощущение собственной ничтожности.

***

      Сегодня Кавински ждало уже второе дополнительное обследование. В этот раз он куда спокойнее, чем в первый. Тогда он даже хотел не пойти, но через не хочу заставил себя, ведь на радость таблетки помогали.       На следующий день после первой встречи с Робертом наблюдатель впервые проснулся без ощущения, что вот-вот появится галлюцинация. Ещё и оказалось, что с ним всё время присутствовала холодная тревога, вот совершенно всегда, просто он её не замечал, так как она была фоновой и неуловимой. Но благодаря нейролептикам почти сразу появилось лёгкое головокружение и жуткий вечный голод. Кавински пытался со вторым что-то сделать, но ему и куска в рот не лезло. Он, конечно, старался насильно что-то запихнуть в себя, однако сразу же появлялся рвотный позыв, и еда вновь оказывалась на тарелке. Наблюдатель поделился этим с Робертом, написав тому сообщение, но он ответил, что это нормально и Кавински надо перебороть это и хорошо питаться. В противном случае его съедят таблетки. Конечно же, наблюдатель был в шоке с такой информации, ведь про побочные эффекты Нортон и слова не сказал (или же он просто не слушал). Но сделать с этим, увы, ничего нельзя, всё-таки умереть от голода будет намного тупее, чем от сумасшествия. Поэтому Кавински запихивал в себя еду, даже следил, что ест. Роберт, как слишком ответственный человек, тем же вечером, как наблюдатель ушёл после осмотра, написал ему огромное сообщение со всеми нюансами по питанию и запретам. Для Кавински было понятно, что употреблять алкоголь нежелательно (он и не хотел), но с табаком оказалось сложнее. Сразу же увидев этот запрет, захотелось закурить. От тревоги и некоторой обиды. Казалось бы, их мир такой продвинутый, но нейролептики, с которыми можно пить и курить, ещё не придумали. И неважно, что это единственное ограничение.       Галлюцинация Калеба хоть и не появлялась, но именно это и заставляло наблюдателя параноить. И вместо неё кошмары стали намного беспощаднее, кажется, психика специально такое вытворяла, лишь бы Кавински не расслаблялся. В основном кошмары были связаны с родителями, но порой перерастали в жестокие воспоминания о былой жизни наблюдателя. Один из таких сильно вгрызся в память. Кавински думал, что уже давно забыл про это событие, но не тут-то было. Ему было больно переживать снова тот день, когда он впервые встретился с Калебом. До мурашек и судорог в ногах противно вспоминать про свою наивность, а во сне, где все события становятся ярче и утрированнее, тем более. И эта невыносимая улыбка Главного секретаря, и его играющий взгляд, что девственно бегал по Кавински, изучая с ног до головы. Наблюдатель в тот день подумал, что запросто может влюбиться с первого взгляда — с взаимного, хищного и сексуального взгляда слишком жестокого человека. Кавински думал о нём всё время, желая стать ближе друг к другу, узнать получше столь интересную на вид личность. А потом Калеб пропал из его обзора, успев ввести незаметную иглу в сердце. Главный секретарь в штабе появился вновь только через год — и лучше бы не появлялся. В тот же день наблюдатель негласно подставился под него, и их недоотношения сразу же начались с холода и незаинтересованности. Кавински прекрасно понимал, что это неправильно по отношению к нему, но сам себе навязал мысль, что Калеб раньше и не знал, что такое доброта и любовь, поэтому решил, что сможет ему это показать. Увы, закончилось это совсем не тем, чем хотелось. На протяжении всех их «отношений» не было и капли любви — лишь насилие, приукрашенное силой привязанности, и постоянные эмоциональные качели, ссоры и измены, которые Кавински сам для себя оправдывал. Главный секретарь забрался ему под рёбра, выгрызая всю человечность. Он был энергетическим вампиром с желанием полностью уничтожить наблюдателя, и у него это почти получилось. В памяти не отпечаталось, в какой момент Кавински понял, что что-то не так, и решил уйти, но он точно помнит, что был громкий и эмоционально сложный скандал. Последнее слово всё равно осталось за Калебом, хоть наблюдатель и хотел стать тем, кто уйдёт первым. Фраза, что они ещё встретятся, тогда была до истерики смешной (впрочем, истерика и так была), и Кавински не верил в неё. К превеликому сожалению, Калеб оказался прав, но теперь за Кавински было последнее слово.       После этого слишком реалистичного кошмара наблюдатель проснулся с криком и рьяно бьющимся сердцем. Увы, что-то с этим сделать не получилось — пришлось восстанавливать дыхание минут двадцать, прокручивая в голове все произошедшие события и ждать рассвета, чтобы начать новый день без галлюцинаций. Честно, Кавински уже побыстрее хотел избавиться от этих снов — ему совсем не нравится каждый раз вскакивать с чувством, что его сердце вот-вот остановится. Чтобы это сделать, надо сперва высвободиться из плена галлюцинаций и нейролептиков, что помогали ему не ощущать холод, раскатывающийся по спине.       Второй осмотр как раз выпадал на восьмой день лечения, а значит, по крайней мере Кавински так думал, они наконец-то смогут перейти к лечению сна. Но сперва у него была работа, на которой все механики поголовно обращали на него уж слишком большое внимание. Особенно Радан. Наблюдатель не знал, откуда, да и не хотел знать, но друг узнал про ссору с Лололошкой. Впервые за неделю Кавински заострил на этом внимание, больше чем пять минут ненависти к себе и своему языку без костей. Радан заявился к нему в кабинет почти сразу, как Кавински пришёл в мастерскую, и устроил допрос из фильмов, что по реалистичности уступал реальным допросам. Наблюдатель пытался донести другу, что это не его собачье дело, но тот не понимал от слова совсем. А закончилось всё фразой Радана, что Кавински обязан поговорить с Лололошкой. Механик даже не знал, из-за чего они поссорились и кто первый начал, но спустил всех собак на Кавински. Конечно, наблюдатель создавал образ человека, который запросто может беспричинно начать ссору, и такое было не раз, и по отношению к Радану тоже, но в данном случае его обидела эта правда. Он прекрасно понимал, что в этой ситуации виноват лишь он и мысленно просил прощения у Ло, однако ему было не так больно, как стыдно, чтобы извиниться перед комиссаром не в своей голове в надежде, что тот его простит на ментальном уровне.       Единственный плюс сложившегося диалога с наездом на наблюдателя стало осознание, что если затянуть, станет поздно. И то, что Лололошка перестал ему писать, стало подтверждением этой мысли. Но Кавински не мог взять себя в руки и даже зайти в чат, не то чтобы написать. Его держал страх и глупые мысли, что Ло не захочет отвечать, что теперь не хочет его видеть и вообще считает их знакомство ошибкой. Было стойкое ощущение, что такие навязчивые мысли вызваны побочными эффектами таблеток, но в них был смысл.       Кавински размышлял аж до самого приёма у Роберта. Но его мысли пришлось отложить до лучших времён, потому что ему предстоял не очень приятный разговор с Нортоном. Понял наблюдатель это по его лицу, уж слишком серьёзно он выглядел, не как обычно. Надежда, что теперь можно наконец-то приступить к лечению сна, медленно сгорала на глазах. Сперва, как и четыре дня назад, состоялся разговор о состоянии и чувствах от препарата. Кавински нечего было сказать нового, так что они прошли к энцефалографу, провели в душной комнатке от силы минут десять, и уже после, вернувшись в кабинет, Роберт начал свой тяжёлый монолог.       Как Кавински понял из сложных терминов, хоть ему и кажется, что галлюцинации окончательно пропали, это было не совсем так. Аппарат показывал всю правду, а она была не очень радужной. Грубо говоря, наблюдателю придётся перейти на другие таблетки, которые действуют сильнее и плодотворнее, но побочных эффектов от них гораздо больше. Плюс другого лекарства в том, что полностью избавиться от галлюцинаций, срубить их на корню, можно всего за две недели лечения. На препарате, который Кавински принимает сейчас, эффект будет долгосрочнее, может дойти до месяца лечения. На вопросы, почему вообще придётся так долго лечиться даже с суперкрутыми таблетками, Нортон ответил, что в его ситуации это максимум, которого они могут добиться. Видите ли, Кавински слишком себя запустил, что будет вынужден лечиться дольше положенного.       На новой баночке теперь было написано вместо «Лета-9» — «Лета-12». Сами таблетки выглядели визуально чуть больше и с красными вкраплениями. А побочные эффекты сперва казались не такими страшными, как говорил Роберт. Всего-то повышенная сонливость, рассеянное внимание и лёгкая заторможенность. Кавински подумал, что это не такая уж и большая плата за здоровую психику. Он успел смириться, что не излечится по щелчку пальца за неделю, поэтому не стал высказывать своё недовольство на деле быстродействующей медициной. Раз доктор сказал, что надо, то кто Кавински такой, чтобы его ослушаться? Да и вариантов нет.       В самом конце приёма Роберт якобы невзначай поинтересовался, когда наблюдатель будет готов говорить о прошлом. Этот вопрос застал врасплох, и единственное, что он смог ответить, это: «Точно не скоро». Он и себе не до конца доверяет, что уж говорить о Нортоне. Да и не нужно ему это пока что, они ведь не его ПТСР лечат, а избавляются от галлюцинаций. В общем, приём прошёл относительно хорошо, не считая неприятных открытий. Кавински был почти что рад, когда выходил из больницы и уже представлял, как из-за нового препарата будет спать на каждом шагу. Эти мысли были для него сюрреалистичными, так что думал он про это со смешком. И пока он шёл домой — всё ещё не желая притрагиваться к своей машине, боясь инстинктивно поехать не домой, а куда-то, где ему будет либо неловко, либо он вообще закончит своё существование, — он пару раз замечал проезжающее мимо него авто чёрного цвета и с тонированными окнами. А в Империи тонировка окон была категорически запрещена ПДД. Это натолкнуло на вопросы, но Кавински решил не придавать им значения.       Уже дома наблюдатель получше разглядел баночку с таблетками, прокручивая в руке. Ему было совестно перед самим собой из прошлого, что дело дошло до такого, но сделать с этим что-то, увы, нельзя. На телефон пришло сообщение от Роберта с обновлёнными рекомендациями по питанию в связи со сменой препарата. Одна безвкусица была в этом списке, из-за чего Кавински поёжился, но принял неизбежное. Он вышел из чата с Нортоном, и взглядом зацепился за всё ещё закреплённый чат с Лололошкой. По солнечному сплетению словно ударили арматурой. Сразу же все мысли о комиссаре вернулись, и наблюдатель бился между двумя лагерями: написать и извиниться или продолжить молчать. В этот день он мог выбрать лишь второй вариант. «Ещё не время», — он обосновал сам себе этот выбор неправильной и жалкой фразой, из-за которой ещё больше не хотелось молчать. Но сил написать хоть слово не было.

***

      Прошла ещё одна неделя, наполненная работой и мыслями о сообщении Кавински. Уже заканчивался январь, а Ло так ничего и не написал. Ему было совестно, и вся обида давно пропала, но он всё ещё не мог взять себя в руки и написать чёртово сообщение. Оправдания, что его с головой затянула работа, уже не прокатят, а из-за поиска оправданий морально становилось ещё хуже. Лололошка стал более раздражительным не только к себе, но и к окружающим. Даже к Кейт с Раданом, которые, в отличие от него, поддерживали контакт с дорогими людьми. Подруга вообще проявляла больше заинтересованности и спрашивала, как продвигается общение с Кавински. Она ужасно злилась на Ло из-за его слов, что он так ничего и не смог написать. Девушка начала уже открыто подталкивать к тому, чтобы комиссар написал хоть что-то, и говорила, что сама начнёт обижаться, если друг ничего не сделает. А для Лололошки эта тема и так была слишком сложной, а, видя, что за него волнуется Кейт, становилось неловко.       И где-то в середине недели, последним числом, Кейт внезапно приехала к Ло в поселение, символично дать ему пинок под зад. Но помимо мотивации подруга принесла с собой хорошие новости. Во-первых, она так хорошо работала, что из начальника отдела стала куратором сразу трёх отделов в офисе, в котором работает. Лололошка был за неё счастлив, подруга не замкнулась в себе окончательно из-за событий с Калебом и выбралась из ямы под названием депрессия. Оказалось, она у неё была на протяжении нескольких лет. Удивительно, что похищение не сыграло злую шутку на этом. А во-вторых, она вступила в отношения с человеком, который помог ей справиться и найти поистине безупречный смысл для жизни. Ещё не назвав имени, Ло понял, что идётся про Хейли. Комиссар невероятно рад за них двоих и считает, что они как никто другие заслуживают счастья и любви. Подруга в последнее время смотрела на Хейли с огнями в глазах, чего не заметить было бы очень сложно.       Разговор с подругой натолкнул Лололошку на некоторые мысли, но он даже себе пока боялся их озвучивать, так что отставил их в долгий ящик, как в последнее время делал часто. Кейт, конечно, не только пришла рассказать о своих достижениях. Их разговор завёл в дебри, где подруга пыталась выжать хоть какую-то информацию и, руководствуясь ею, дать дельный совет, но Ло молчал как мертвец. Он всем своим видом показывал, как не готов писать Кавински, как ненавидит себя за это и как всё ещё переживает за наблюдателя всем сердцем и душой. Подруга на это лишь неопределённо покачала головой, сказав, что если Лололошка не соберётся и не сделает то, что должен, потом может стать поздно. Не сказать, что это перевернуло всю нерешимость с ног на голову, но Ло точно осознал, что должен как можно быстрее написать Кавински.       На следующий же день эта установка слетела. Лололошка готов себя на удобрение пустить из-за своего, по правде, идиотского поведения. Ну не мог он собрать смелость воедино, не мог! Мог лишь с уставшим видом продолжать работать на благо Империи и своего поселения. Например, ближе к трём часам дня, пока ещё светло, Элиза прибежала к комиссару, который усердно работал в теплицах с другими фермерами, и предоставила план по постройке новых теплиц, ведь того количества, что есть сейчас, еле хватало, а земля будет холодной ещё долго, поля «активируются» только к середине весны, а пока стоило подумать, куда же распределить новые теплицы. Вот Ло и дал такое задание Элизе пару дней назад. Хоть это и не входило в перечень её обязанностей, но чрезмерная преданность к своей работе в поселении не могла заставить её отказаться от этого. Да и Лололошка всё-таки не тиран и дал честное слово, что за это бухгалтерша получит хорошую премию.       В общем, его отвлекли от работы, и пришлось включать режим придирчивого комиссара и вносить коррективы в план. Они ходили по свободному пространству, где Элиза предлагала установить теплицы. Можно было установить максимум 6 теплиц на этой части участка, этого было маловато, так что они вместе стали размышлять, куда же впихнуть ещё как минимум две штуки. Сошлись на мнении, что придётся установить часть теплиц в другой части, иначе по-другому никак не выйдет. Элиза сказала поручить ей это, но в её словах звучала какая-то жалость. Она, прежде чем уйти обратно в ратушу для перерасчёта, сказала, чтобы комиссар не пренебрегал отдыхом. Кому точно нужен был отдых, так это бухгалтерше, но эта брошенная фраза помогла переосмыслить свой жизненный путь. Чего Ло, собственно, боится? Ему нечего бояться, он ведь хочет помочь Кавински, как зарекался. Так почему просто не может взять и сделать?       Оставшись посреди пустой части участка поселения, Лололошка наблюдал, как солнце близится к горизонту. Световой день уже заканчивался, на небе проскакивали красивые переливы оранжевого в фиолетовый. Солнце светило не слишком ярко, как летом, например, из-за чего смотреть на него было не так больно. И погода в последнее время стала теплее, держалась ровно на трёх градусах весь световой день, к вечеру опускалась до минуса. Через минуту переливы стали совсем иными, более насыщенными. Ло вспомнилась поездка с Кавински на мотоцикле, с адреналином, ветром и позже с красивым закатом. Рука потянулась за телефоном, и комиссар сфотографировал этот прекрасный закат. В груди разлилось тепло от воспоминания, сразу же хотелось вернуться в то время. Может, когда-нибудь ему удастся снова прокатиться с Кавински.       Световой день хоть и закончился, но работа — нет. Ло вернулся в теплицы и проработал там почти до ночи. Если бы не комендантский час, Лололошка точно просидел бы до утра. Но ему пришлось уйти домой отдыхать, когда на часах было половина десятого. На улицах поселенцев почти не было, фонари светили, освещая путь на тропинках, вдалеке слышалось пение зарянок. Костюм комиссара был чуть ли не весь в грязи и пах травой вперемешку с потом — просто отвратительно. Он, как последние две недели, завалился в горячий душ, провёл под потоком воды минут десять не двигаясь, только после вышел из ванной комнаты и сразу рухнул на кровать. Даже голод не мог заставить его подняться, мышцы болели ужасно, а сил совсем не осталось.       Он устало пролистывал телефон, читая новости, но все его мысли были насчёт Кавински. Всё. Ло не может больше терпеть себя и свою нерешительность. Ему нравился он прошлый, который не боялся ничего, готов был писать и звонить чуть что, приезжать, если случилось что-то экстренное, да и без предупреждения заявляться, лишь бы кое-кого отвлечь от работы. Лололошка мигом открыл мессенджер и написал сообщение Кавински, прикрепляя к нему фотографию заката. Он, стараясь не думать лишний раз, нажал на кнопку отправить и выключил телефон, откидывая на край кровати, лишь бы не удалить сообщение. Его сердце билось с повышенной частотой, а щёки горели. Он свернулся калачиком в кровати, зажмурив глаза так, чтобы в темноте появились звёздочки с разноцветными разводами. «Я наконец-то это сделал. И чего я боялся?» — прошептал он куда-то в одеяло, натягивая улыбку и выдыхая полной грудью. Сердце продолжало безбожно биться, пока он не заснул с тёплым чувством на душе. И неважно, ответит ли Кавински что-то или нет, главное, что он переборол свой необоснованный страх и показал, что он рядом. Он смог.

***

      Кавински проснулся из-за сообщения, пришедшего на его телефон, он и не заметил, как заснул. Таблетки и правда повышали его сонливость, раз наблюдатель смог заснуть в неудобной позе, откинувшись на кресле в кабинете мастерской. Он потёр глаза, устало промычав. Хорошо хоть его в таком состоянии никто не видел. Шея ужасно болела, а ноги затекли. В кабинете освещением служила лишь настольная лампа, которую Кавински включил ещё днём и сразу после заснул под приятный шум болгарки за дверями. Он вздохнул, достав телефон из кармана куртки. Взгляд был замыленным, так что разблокировать гаджет получилось лишь со второй попытки. Кавински зашёл в мессенджер, и тут же вся сонная пелена пропала, а глаза расширились. Он ещё никогда так быстро не нажимал на чат, чтобы проверить сообщение. Нервная улыбка в тот же миг натянулась, читая сообщение От: R-700MC Тема: Закат Сегодня в поселении был красивый закат. Если хочешь поговорить, я всегда рядом       И снизу было прикреплено фото этого заката, с мягкими розовыми переливами и фиолетовыми полосками. Кавински прошёлся глазами по сообщению несколько сотен раз и сохранил фото заката себе на телефон. Ему сразу стало охренеть как неловко, и вместе с этим улыбка на лице сияла как никогда. Он был рад, что Лололошка не был обижен на него и всё-таки написал. Этих двух недель затишья для Кавински словно и не было. И он лишь надеялся, что для Ло это время тоже было чем-то нереальным. Несмотря на приподнятое настроение от сообщения, ответить на него наблюдатель не смог. Но он ещё сделает это. Точно сделает…