Heart or fang

​Сонхун истошно хватается замершими до онемения, в кровь расцарапанными пальцами за голые ветви деревьев. Хлыст сухой растительности оставляет согревающие, кровоточащие ожоги на ладонях. Отросшие волосы лезут в лицо, раздуваемые ветром и дикой спешкой. На дворе ночь и он был бы рад сказать - в такую морозную, снежную тем на улице не души. Но прямо сейчас, точно тень, он ощущает след погони. Ядовитые смешки и плевки, грозные мужские голоса, скрежет сломанных ветвей и битого стекла - все, как слепая пуля проносится следом. – Ловите педика! Ахахах! – Заячьи туши двигаются слишком медленно. Сонхуну кажется, что от безостановочного движения его легкие и горло начинают обволакивать кровяные сгустки. Бешенный стук собственного сердца оглушает, скрывая за собой ворох в беспроглядной темноте. Пак ориентируется на ощупь, сквозь лабиринт спящих под слоем снега деревьев пробираясь к родному дому. Не жалея ног он в смутной надежде продолжает бег. Желание Пака не потерявшая след погоня. Только бы родителей ещё не было дома. Грозно возвышающееся, потухшее к ночи многоэтажное строение едва виднеется сквозь ревущую подобно дикому зверю метель. В окнах не видно света, в округе не воют даже голодные псы. Пак обмякает, теряя последние остатки сил и на немощных ногах лениво плетётся ближе к уплывающему силуэту, утягивая за собой бордовые бусы на черно-белых шмотках снега. Ноги подкашивает дрожь. Пальцев что на них, что на руках Сонхун практически не ощущает. На тёмной, длинной куртке рваные полосы, пропускающие под толщу ткани порывы знойного, мокрого ветра. От холода у Сонхуна растекается слизистая носа, а от колючего ветра слезятся красные, испуганно пульсирующие глаза. Он будто зверушка, упрямо избегающая всюду расставленных капканов. Лишь одни гадкие охотничьи ручонки смогли сдавить его в жестоком, мощном хвате. Изнутри от сырых стен дома валит холодом и отчуждением. Бурлящие батареи не греют, лампочка в коридоре шипит, точно злая кошка, стоит задеть включатель. Упрямо и непослушно, она загорается лишь спустя несколько настойчивых щелчков. Вопреки царящему в прихожей, строго выдержанному порядку Сонхун скидывает промерзшую, мокрую обувь в угол с полнейшей небрежностью и безразличием. Его ноющие конечности едва сгибаются, словно погрузились под водную толщу. Пробираясь в узкую ванную Пак умывается наспех. Отражение в зеркале он различает вскользь, цепляя взглядом прижженные царапины на острых скулах и разбитую губу. Кожа на костяшках пальцев стерлась и горит, ошпаренная ледяной струёй воды, спустя несколько секунд ставшей горячей и ржавой. Несмотря на очевидное клеймо насилия над хрупким телом Пак фантомно ощущает физическую боль, сумевшую прокрасться за пределы физической оболочки и начать виться вокруг сгорбленного силуэта невидимыми, неосязаемыми нитями, только легко натирающими кожу. Сонхуна гложат совсем иные ощущения, которые он сглатывает вместе с вязкой, на вкус грязной слюной, испепеляя их в ноющем от отвращения желудке. Сквозь следы пасты и пальцев в грязном вот уже как несколько дней зеркале Сонхун обнаруживает свое потухшее, безжизненное отражение. На него смотрит восковая кукла, не шевелясь и не моргая. Вся в ссадинах и синяках, шипящих по тонкой холодной коже. Пак стягивает с озябшего, дрожащего тела футболку, отбрасывая её назад. По шее, плечам и вниз к торсу тянутся цветущие бутоны синяков, расплывающихся гематом, порезы о сухие ветви и мерзкие, нечёткие следы пальцев. Сонхуну прижигает глотку от тяжелого, взволнованного дыхания. Грязный трепет немеющих конечностей сжирает его изнутри. Тугой узел в животе затягивается чёрной, пустой воронкой, а к корню языка уже тянется рвотный позыв. Сонхун облизывает собственные губы, больше напоминающие сырое мясо, и чувствует, как из под кожи ему отзываются полчища раскаленных игл. От короткого мазка языка вниз вновь бежит багряная дорожка, звенящая во рту металлическим послевкусием. Из кармана штанов Пак достаёт почти севший айфон - новая модель, подаренная родителями ко дню рождения. Сонхуну хочется блистать и выделяться во всём. Ему нравится вызывающе одеваться и сдаваться зову провокационного поведения. Нравится выглядеть так, чтобы у всех вокруг сводило скулы. И с этой ролью Пак справляется безупречно. Он наводит камеру к зеркалу, сквозь экран отслеживая поблекшие в объективе насильственные следы. Кусает опухшие, разбитые губы, выпуская с их размякших контуров алую струю. Улыбается, обмывая её языком с подбородка и обмазывая белоснежные зубы, скалясь в улыбке, как умалишённый. Запечатляет изящные, изуродованные изгибы и линии тощего, юного, молочного тела, намеренно изгибаясь и чувствуя прилив плотского желания к собственному же забитому силуэту, никогда не теряющему грации. Несколько сделанных фотографий отправлено в открытый чат. – Любуйся, тварь. – желчью сплевывает с языка. В узкой ванной сыро и холодно. Каждый угол завален вперемешку грязной и чистой одеждой. На стиральной машинке стоят зеркало и духи, кружка заплесневевшего чая; разбросана материнская косметика, пинцет, пилочка и ножницы. Сонхун наспех хватает последние, пропуская дрожь по пальцам. Возвращаясь к зеркалу он устало и ни капли не скрывая к себе отвращения хватается за отросшие пряди черных, на ощупь подобных нежному шелку волос. Небрежно их вороша делает один осторожный, пробный надрез и вьющаяся прядь слетает в раковину, темнея под тонким слоем влаги. Пальцы щелкают лезвиями увереннее, обрезают отростки локонов по бокам и на затылке, не боясь превратить распавшуюся вдребезги укладку в полнейший, рваный беспорядок. Под кожей кусаются жвала боли и приглушенного самоистязания, пытаясь хлынуть за пределы телесной оболочки. С завершающим надрезом Пак сквозь зеркало ухмыляется сам себе, вороша раскосую, оборванскую стрижку и ощущая приятную тишину под гусиной кожей.

***

– Ты что, руками волосы себе вырываешь? – не смотря на очевидную издевку привычный размеренно-колючий тон Хисына успокаивает. Сонхун крутит ручку между пальцами, пытаясь не фокусироваться на застывших в классе шумах. Хисын, сидя с ним за одной партой, жадно рвет зубами жирный, аппетитный бутерброд, слизывая соус с испачканных краев губ. Пустующий желудочный тракт тут же стягивается, когда вздымающиеся ноздри находят нить аромата ветчины и хлебной булки. Сонхун облизывает губы, смотря на чужие. Аппетит у Ли зверский. – На свое гнездо посмотри. – Пак едва слышно огрызается, находясь под гипнотическим контролем липнущих к стеклу снежных хлопьев, ломящихся внутрь, будто раненные пташки. Хисын только недавно покрасил волосы в утонченный шоколадный, доверясь словам Сонхуна о том, что преподаватели смогут относится к его наглому нраву лояльнее, если Ли хотя бы попытается выглядеть чуть более сдержанно. За те долгие годы, что они повязаны крепкой дружбой Пак выучил отвратительный стиль Хисына. Вернее, его просто нет. Сонхун называет это: «первое, что попалось в шкафу». И он, вероятно, прав. И проблема не столько в самом Хисыне, сколько в том, что в дебрях их глуши тяжело найти одежду ему по размеру. Пак знаком с Ли ещё со времён младшей школы, но совсем не помнит в нем задатков подобной комплекции. В детстве Хисын был высоким, но щуплым и на вид недоедающим. Только ближе к 15 годам его тело запустило стремительный рост, вдруг стало жилистым и сухим, точно вылитым из горячего металла. Сонхун помнит, с какой завистью наблюдал за ним в раздевалке спортзала, краснея от стыда за собственную худобу и физическую слабость. Сонхуна этим попрекали без устали. За то, что в руках силы нет и худощавый слишком, хоть и рослый. За лицо красотой приторнее сахара, губы на вид слаще налитых росой цветочных лепестков, и мелодичную трель голоса. Пак потому и начал курить, посадив всякий тон и рассчитывая запахом табачного дыма отбить природную слащавость. Теперь же он душится слоями никотина, лишь бы тяжесть в груди осталась не больше, чем крепостью дыма. У Пака способы самозащиты всегда были изощрёнными, а в собственном теле со временем нашлось множество выгодных и привлекательных черт. Интересно, выноват ли в стремительном росте Хисына этот его жадный аппетит? – Что?! – Сонхун шипит и брыкается, как кошка, которой наступили на хвост, когда Хисын тянется к вьющимся локонам его волос. Действие выходит сумбурным и скорее инстинктивным, чем осознанным. – Просто посмотреть хотел, че ты сразу... – Хисын весело ему улыбается, но резко мрачнеет. Под непонимающий, растерянный взгляд Пака тянет его руку к себе, замечая на тонких ладонях уродливые царапины. – Это что за херня? – хмурые брови давят на глаза, полные раздражения и негодования. Хисын ждет непромедлительных объяснений. – Кошка поцарапала. – безразлично бросает Пак, вытягивая руку из чужого хвата, и тут же уводит уязвленный взгляд в сторону. Будто Хисын только что выдал несусветную чушь, не имеющую смысла. – И это?! – Ли настаивает. Он вновь хватается за Сонхуновское запястье, оттягивая ткань его кофты и обнаруживая под слоем одежды жуткие разводы синяков. – Да отвяжись ты, не твоё дело! – срывается Сонхун и хватая рюкзак уходит на заднюю парту под озадаченный возглас Хисына. – Бро, ты реально странный в последнее время. Сонхун и сам об этом прекрасно осведомлён. Что ещё Паку остаётся, когда, кажется, все вокруг с хваткой опытного браконьера пытаются разорвать его в не подлежащие опознанию клочья. Пак обнимает замерзшее тело руками и шмыгает влажным, красным носом. Он замечает, как с каждым днем становится все более нервозным и дерганным, сдаваясь во власть примитивных человеческих страхов. Сонхуна мучают кошмары, что наяву, что сквозь неуловимый сон. Он чувствует, как каждый день предает сам себя. Голова гудит, по рукам скользит зуд от критической нехватки никотина. Только недавно купленная пачка лаки страйк уже почти пустая, а Пак ещё не закрыл долг в ларьке. Ему непромедлительно нужен воздух, желательно насквозь пропитанный ядом. Таким, от которого мысли не идут в голову. Хисын к такому был просто приучен - с десяти лет он знал, как пользоваться ружьем, висящим на стене, знал, как обращаться с ножами и разделывать мясо, знал самые уязвимые точки человеческого тела и помогал отчиму в его редких кражах со взломами своими зоркими, как у орленка глазами и ловкими детскими руками. Для Сонхуна, росшего под крылом родителей на редкость порядочных, Хисын (не без нравоучений старших) был настоящим зверем - диким и неотёсанным. А Сонхун зверей боится. Собак в особенности. Но перестрелянные дворовые псы и в половину не страшны настолько, как обитающие в рядах жилых комплексов люди, со своими мыслительными печатями. В родном городе - маленьком, круглом и тухлом, как просроченная консерва, Сонхун не находил для себя места, гонимый из любого общества. Если бы не Хисын, его бы давно размазали пятном по бетонной плитке. Пак не подходит для местного низменного господства: малолетних пропойц и живодёров - в прошлом году зимой особенно много дворового зверья стравили и перерезали, а по весне все дороги были завалены скрытыми под слоем стыдливо покрасневшего снега смердящими трупами крыс, котов и собак. Сонхун раньше был уверен - Хисын к подобному тоже имеет отношение. Но тот, не смотря на свой строгий вид внутри чище и нежнее первого подснежника. Правда спрятанного под столь толстым слоем, что невозможно не разглядеть, ни почувствовать морозный запах. От подобных зачисток он каждый раз не находил себе места, словно под нож пустили родную стаю, что и правда - крысы в подполе ему ближе и дороже любого человека, росшего с Ли бок о бок. Хисын всегда сновал подальше от людских толп, подобно волку одиночке. Сонхун почти и не помнит, как смог притереться к его тяжелому характеру и привередливому доверию. Внешне Хисын всегда больше походил на дикое, почти бесформенное нечто с ароматом керосина, воспаляющим Сонхуну все органы чувств, нежели на человека. Таким как он, кажется, даже не нужно иметь нож за пазухой - может раскромсать и зубами. И если Ли нелюдимость прощалась лишь потому, что его, как оголенный провод с опаской обходили стороной, то к Сонхуну вся местная дрянь липла, как голодная саранча. И причина тому невероятно проста, Сонхун - слабое звено. – Смотри куда прёшь, бревна кусок. Краем уха уловив знакомый, сиплый голос Сонхун отлетает к стене не удержав равновесие, и пачкает рваную куртку в извёстке, слетающей с хлипких подъездных стен. Только его здесь ещё не хватало. Джея Сонхун всегда раздражал, хотя явных тому причин Пак находил немного, помимо озвученных слащавости и хлипкости. Его порядком выбешивала Сонхуновская манерность, или же, говоря чужим языком: «Вид, как у педика». Эта фраза была достаточно ёмкой и, на самом деле, давно утратила свой первоначальный смысл. Даже сейчас, произнося её в слух, Джей косо, едко улыбается, замечая, как Сонхун закатывает глаза и жмётся к стене, не желая вновь цапаться с ним, будто кошка с собакой, сталкиваться с острым взглядом и горьким запахом, бегущим от расстегнутой, лёгкой не по погоде куртки. Он хочет, чтобы Сонхун боялся. По-настоящему, чтобы адреналин кипел в висках, не давая сердечной мышце покоя. – Это лестница, а не футбольное поле. Чего жмётесь? – Хисын выныривает из-за поворота к лестничной площадке, где стоят Сонхун, измазанный в сыпучей штукатурке, жмущийся от страха вперемешку с раздражением, и Джей, напротив, полностью собой довольный. Хисын не выказывает присутствию Пака никакого интереса, а тот бесится, вскипает и пыхтит, пока Ли резкими хлопками счищает крошку белых пятен с Сонхуновской одежды. – Надо же, какие нежности. Так нравятся возиться с заячьими тушками, м? – шипит сквозь натиск улыбки Джей, сжимая руку обрюзглом кармане куртки, будто бережно что-то скрывая. Сонхун догадывается что и холод тот час липнет к его спине, рассыпая мурашки. Хисын Джею, напротив, всегда импонировал. Пак все пытался с ним сплестись, уловить хоть ниточку связи, прибиться под крыло. Нужно было постараться, чтобы не заметить, как нездорово сверкали Джеевские зрачки, когда Ли оказывался в его поле зрения. Как Пак пытался за него уцепиться, точно за последний выступ, свисая с обрыва. У Хисына было всё, что Джею нужно: физическая сила, стойкость, непоколебимость, а главное - оружие и умение им пользоваться. У Пака была своя шайка головорезов, заставляющая местные районы молится каждую ночь. Именно они, без всяких сомнений, были причастны к поджогам поля в пределах города каждое лето и смертям местного мелкого зверья. Однажды Джей заявился в школу с браслетом из птичьих костей на запястье, сначала хвастаясь тем, как прикончил крылатое, а после сводя все к шутке и выставляя самодельное украшение лишь купленной безделушкой. Нужно было оказаться слепым идиотом, чтобы ему поверить. Но ни вечно пьющий охранник, курящий с учениками за школой, ни безразличные к подростковой жестокости учителя не предали этому должного значения. Хотя, вряд ли такие, как Джей исправимы. Он ненавидит все слабое, беззащитное и уязвимое. Неважно, будь то птица или кто-то вроде Сонхуна, кто ещё ходит с целой черепушкой лишь благодаря покровительству Хисына - иначе и не назовёшь. Дружба ли это..? – Шел бы ты отсюда, пока я твою тушу фаршем вниз по лестнице не размазал. – шипит Хисын, выпячивая челюсть и источая угрозу, подходя к Джею ближе. Тот жмётся, не спуская наглой улыбки, и оскорбленно оскалившись уходит прочь. Как бы Джей не старался, Хисыну не было до него и его необоснованной жестокости никакого дела. Но, разумеется, если бы виновность Пака в смертях обитающих в пределах города животных была доказанной, Ли сам бы не побрезговал вспороть ему брюхо. В остальном же, он обходился так со всеми: Хисыну будто безразличен весь людской мир и скоротечные человеческие жизни. Но Сонхун не может упрекнуть его в этом, прекрасно понимая, где черпают силу корни подобного поведения. – У него нож. – Пак по-прежнему стоит на лестнице, как вкопанный, сжимая кулаки от злости, повенчанной с паникой. Хисын отряхивает его спину и только незаинтересованно хмыкает. – Не может быть. – Я видел. – настаивает Сонхун, – В кармане. Хисын напряженно вздыхает, бережно укладывая ладони поверх Сохуновских плеч. – Не забивай голову. Ты и так нервный в последнее время. Этот урод тебя не тронет. – заверяет Ли, поддерживающе хлопая по ткани. Нож в чьем-то кармане не был тем, что могло его побеспокоить. – Я провожу тебя после школы. – Хисын натягивает на голову Пака капюшон и приглаживает волосы под тканью. – Не носись за мной, как за слепым котенком. – себе под нос бубнит Сонхун. Хисын только улыбается ему, наизусть зная, что раздраженный, испуганный шепот Пака - это всегда согласие, скрытое под природным упрямством. Последние несколько лет родители Хисына редко объявляются на глаза, оставляя почти полностью сформировавшееся чадо в комфортном для него одиночестве. В комнате Ли всегда петляет небрежность и теплый домашний запах, в смеси с краской, антисептиком и тяжелым табаком. По стенам стелется плакаты Slipknot, Limp Bizkit, Metallica, Marilyn Manson и новые, преимущественно с вокалисткой The Pretty Reckless - Тэйлор Момсен. Хисын курит сигареты с содержанием не менее 10 миллиграмм смолы, увлекается чтением крипипаст, хоррорами на выживание и шутерами типа Silent hill, Dead space и Resident evil, и дрочит сохнет по Лиз Вишес, фотографии которой Сонхун ещё давно скидывал ему по блютузу. В углу его комнаты стоит старенькая Фендер, струны которой в кровь стирают Хисыну пальцы. В дверном проёме умещается самодельный турник, а в углах спальни можно отыскать разносортный спортинвентарь вроде пары гантелей и ленточного эспандера. Крепкий силуэт различим даже через плотную ткань толстовки: широкие спина и плечи, массивные, жилистые руки и тесно обтянутые джинсами мощные бедра. Ли мечтает проколоть язык и соски, и копит на новые татуировки с продажи дисков и подработки в местной автомастерской. К каждой его сумасшедшей черте у Сонхуна нездоровый голод и мания. Он сидит на полу, спиной упираясь в кровать Ли и куксится от скребущейся в груди горечи его крепких сигарет. Свои Пак решил запасти на чёрный день. Сонхун скидывает табачные осадки в пепельницу, которой служит старая консерва, стоящая между согнутых, разведенных ног. – Это разъеб, я тебе говорю. Ты послушай! – Хисын с восторгом настраивает электрогитару, наигрывая очередную мелодию, пришедшую к нему в полусонном бреду. – У меня от твоего комариного жужжания башка трещит, ты знаешь. – брезгливо изрекает свое оценочное суждение Пак. Хисын ему улыбается - значит Сонхуну понравилось. – Ты бы так с Джеем общался. Может он и перестал бы к тебе лезть. – Хисын пожимает плечами и гордо ухмыляется. Сонхун закатывает глаза и в обуви усаживается на кровать Ли, вальяжно скрещивая длинные, крепкие ноги. Он намеренно тушит сигарету о ткань джинс, чтобы насквозь почувствовать фантомную боль и оставить привлекательный по меркам его странных вкусов след на одежде среди множества таких же. – Сомневаюсь. Да и зачем? Ты неплохо его отпугиваешь. – А я для тебя чучело что ли? Сонхун в ответ лишь едко улыбается. Его хриплый смех напоминает кошачье мурлыканье. – За такое я и тебе могу навалять, Сонхун-а. У меня рука не дрогнет. – Хисын бубнит себе под нос, вошкаясь около компьютерного стола, заваленного всяким бытовым и учебным мусором. – Слабо верится. – Пак сверкает хищным взглядом, расплываясь в чеширской ухмылке и скидывает окурок в пепельницу под ногами. Хисын оборачивается к нему, укоризненно и молча поглядывая на нагло рассевшийся на постели силуэт несколько секунд. Пак насыщает желудок удовольствием от ощущения чужого взгляда на собственной коже. Он почти осязаемый - горячий и острый, как раскаленная игла. Но Ли только играет, в считанные мгновения подлетая ближе, заваливая Сонхуна спиной на мягкую, скрипучую кровать и грозно нависая над тощим телом. Пак не ведёт и глазом, успевая только поразится скорости Ли. Взгляд Сонхуна броский и провокационный, без капли страха. Даже когда Хисын грозно хмурит брови и заносит кулак над его лицом. – Ну? – Сонхун ерзает под давлением его бедер, непоколебимо устраиваясь поудобнее, – Давай. Внутренности накручивают горячие узлы, по венам хлещет кипящая кровь от томного Хисыновского промедления. Ли плавно склоняется ближе, и Сонхун чувствует его мускусный и табачный запах так же отчетливо, как и теплое, неровное дыхание на своих губах. Пак едва не прикрывает глаза, но удерживает себя от подобной слабости. Лишь наслаждается тем, как запутанный взгляд Ли теряется в острых контурах черт его лица, замирает и млеет. Как застывает чужое взволнованное дыхание, трепещут ресницы и распахнутые губы. Сонхун почти, как на яву ощущает их тепло. Но Хисын в одно мгновение пробирается руками под кофту Пака и грубыми пальцами щекочет его ребра. Чувствительность кожи показывается моментально, как и алые следы, устилающие её в тот же час. Пак елозит по кровати, как букашка, ударяется головой о спинку и теряя равновесие сваливается на пол, начиная заливисто смеяться. Хисын медленно спускается за ним и ошарашенно поглядывает за чужой истерикой. – Ты реально псих. – подытоживает Ли, присаживаясь напротив друга и мягко укладывая ладонь на его ушибленный затылок. Сонхун никак не может заткнуть собственный смех и, послушно отзываясь чужим касаниям, утыкается головой в широкие Хисыновские плечи, в которых стихает его дрожащий голос. Ли гладит неряшливо срезанные пряди чужих волос, дышит в шею, окутывая кожу потоком приятного тепла. Сонхун бессознательно тянется ближе, идя на поводу жуткого тактильного голода. Льнет лбом к груди Хисына, притирается ласковым котом и почти мурчит, ощущая мурашчатый зуд на руках. Так Ли касается его не часто, отодвигая в сторону всякое тепло и ласку. Брезгует плотской нежности, без которой Сонхуну невыносимо тяжко и холодно. – С тобой что-то происходит в последнее время. Расскажи мне. Я волнуюсь. – Хисын продолжает мягко наглаживать ушибленную макушку и осторожно шепчет Сонхуну на ухо, тут же заставляя его теряться и таять. Пак уверен - Ли действует намеренно, совершенно не искренне, выпытывая из друга желаемое. Знает, на что нужно давить, где касаться, понижает скуренный тон и завлекает в омут. И все же вряд ли в полной мере осознает всю свою власть над Паком. – Ничего, с чем я не смог бы справиться. – Сонхун не желает поддаваться этим коварным уловкам и раскрывать Хисыну все свои слабые стороны. Он балансирует на грани, ни разу упрямо не переступив черту, – Не носись за мной, как за ребёнком. Я разберусь сам. – Пак отстраняется и колко улыбается Хисыну, растерянному от подобного поведения. – Я просто хочу помочь. – Но я не прошу об этом. Вопреки попыткам отгородиться от человеческого тепла Хисын каждый раз теряется, когда получает отказ на проявленную заботу. Выглядит обиженным и отвергнутым, чего совсем не скрывает напряженный, волчий взгляд. Пак тешит себя подобными реакциями, дразнит намеренно, выпытывая из Хисына ощущение собственной значимости. Иным способом от Ли ничего не добиться. Дружба ли между ними? Сонхун не уверен. Он бы назвал это извращенной привязанностью, выжегшей на нем уродливое клеймо. Распустившийся в груди бутон все никак не иссохнет, сколько бы Пак не травил его парами яда и не кромсал, пытаясь ногтями пролезть под собственную кожу. Их связывают два парных браслета, купленных Сонхуном в подарок Хисыну в ещё совсем ребяческие, забытые годы. С самого детства они неразрывно следовали друг за другом, будто слились в единое целое. В общую зону комфорта не мог проникнуть больше не один живой человек. Со временем защита Ли стала больше похожа на собственничество. Для лучших друзей он позволял себе слишком вызывающие действия, очевидную, пусть и не броскую ревность и опеку похлеще родительской. Кажется, всё, что между ними происходило никогда не было здоровым. И Сонхун осознавал всегда, что не хотел этому противиться и никогда не пытался, распуская стыдливые бутоны алых роз на щеках. Рядом с Хисыном весь остальной мир был ему больше не нужен. Ощущение ревностной силы и покровительства будоражит кровь. Сонхун хочет соединиться с ним в единое целое, только вот такая смесь оказалась бы слишком грязной. Сонхун всегда был дефектом, сбоем в системе. В том числе и эта навязчивая зацикленность на Хисыне - всего лишь одинокая ломка без капли взаимности. Сонхун странный, возможно, действительно псих. А Хисын слишком верен нравственности и порядку, слишком строг и скован своими четкими границами. В отличие от Пака, который давно не видит никаких рамок и потому позволяет себе мысленно посягать даже на единственного друга. Тем более - парня. Для таких, как Ли - закаленных людей с высокими ценностями это неприемлемо и мерзко. Что уж говорить о том, что срываясь вглубь своих замыленных мечтаний Сонхун ни капли себя не контролирует, позволяет себе всё, что хочет. А наяву лишь равнодушно отмахивается, поддерживая четкую грань между собственными грезами и реальностью, в которой никогда не был и не окажется принят. Сонхун не настолько наивен. Потому давно плюет на себя и свое достоинство, отождествляясь с черным сгустком грязи, похотью и пустотой. Эти мысли - точно не то, о чем Хисыну стоило бы знать. Иначе Ли отвернётся от него, а может даже присоединиться к Джеевским нападкам. И тогда Паку точно не жить. Сонхун и не станет. Если Хисын и вправду с ненавистью отвергнет его, Пак не будет ждать - нанесет себе удар первым и сделает его последним. Родители Сонхуна бесновались. Как из всех своих сверстников он умудрился снюхаться с таким отребьем, у кого мать ни отличается и каплей силы воли, отдаваясь внезапно развившейся алкогольной зависимости, и покорно мириться с домашним насилием, не проявляя к себе и песчинки уважения. Отец черт знает кто и черт знает где, а отчим бывалый в местах не столь отдаленных. Бывший охотник, спьяну подстреливший свою первую жену в попытке похвастаться ружьем перед друзьями. И лишь по ошибке нетрезвой памяти решивший, что магазин пуст. Пак не проявляли к мальчишке ни жалости, ни сочувствия - грязь да и только, и нечего Сонхуну путаться с подобными людьми. Некоторое таинство и запретность этой дружбы только подливали масла в костер. Отвергнутые будто ещё в утробе, нелюбимые и бракованные, они смогли найти покой и рост лишь друг в друге. Хорошим было время, когда все секреты и чувства были одни на двоих, не прятались под кромкой набежавшего с годами льда. Для Сонхуна Ли был спасением и защитой, сильной фигурой и примером. Наблюдая за Хисыном он едва не капал слюной на обувь, смакуя в голове каждую фразу, величественное совершенство его внутренних и внешних черт. С раннего возраста взвалив на себя родительские обязанности и защиту родной матери Хисын сам воспитал в себе чувство ответственности и долга, выстраивал принципы своей морали воочию наблюдая за человеческой жесткостью. Взрастил в себе благородство и чувство справедливости, укоренив твёрдую позицию в ещё совсем юном возрасте. Вместе с тем человеческая жестокость приелась ему, стала обыденностью и тем, что можно отыскать в каждом. Именно это убеждение заставляет Ли с осторожностью избегать окружающих. Какое-то время Сонхун пытался ему подражать, питал зависть к сильному, будто вылитому из стали телу и столь же прочному характеру. У него ушло не так много времени на то, чтобы понять, что эта алчность скрывала за собой обожание, но ужиться с ним не вышло и по сей день. И пока взвинченный гормонами Сонхун извивался в своей подростковой горячке, Хисын начинал к нему остывать. Каждый взгляд Ли царапал тысячами колючих льдинок и костью стрянул в глотке. Хисын всё больше погружался в себя самого, мало трепал языком и одним грозным, статным видом заставлял полные горячей крови жилы каменеть. Пак оказался к нему настолько привязан, что переживал все те же самые метаморфозы, но со сжигающим его в пепел жаром в груди и полуночным бредом в бессоннице. Внешне Сонхун охладел ко всему, стал крепче и устойчивей, воспитал в себе сдержанность. Но бессознательный туман мыслей о Ли продолжал кружиться над ним, как рой мошек над гниющим трупом, и без тепла чужих рук Пак действительно больше не хотел ощущать себя живым. Чувства, перешагнувшие за черту дружбы и осмысленности продолжали бить в нем ключом и благоухать, пуская свои могучие корни тем глубже, чем отчаяннее Пак пытался их вырвать. С ними пришлось просто свыкнуться и жить бок о бок, как с собственной тенью. К сожалению смириться - не значит принять. Если это и любовь, то Хисыну она все равно, что нож в спину. – Давно такой зимы не было. – мать снует по кухне, кутаясь в махровый халат и приговаривает себе под нос. Сонхун лениво размешивает чай в кружке, не вслушиваясь в её панические изречение. Женщина обладательница весьма истеричного и нервного характера, любящая цепляться к каждой мелочи. – И собак этих расплодилось. Здоровые, даже не поймёшь пес это или волк. В магазин зайти невозможно - целая стая кружит. Голодные такие и ласковые. Подходят, еды просят и глазами смотрят, как будто... Человеческими. – Ты просто их боишься, вот и бредишь. – подытоживает Сонхун, с грохотом роняя ложку к поверхности кружки. – Страх полезен, и тебе бы его в себе воспитать. – грозно отвечает та, но сражу же смягчается, – Ты аккуратнее со школы ходи. Мало ли что... Сонхун её не слушает. Страхов в нем и без того хватит ещё на десятерых. Пак не видит смысла в вечных испуганных потугах разума, стараясь сбросить их с себя, как старую кожу. Он показательно недовольно закатывает глаза и плетётся в коридор, снимая с вешалки новую куртку. Находится дома, один на один со сходящей с ума матерью, больше нет никаких сил. Но даже за пределами родного жилища, среди пустоши улиц и мрака колец зданий Сонхун ощущает испуг и тень преследования. Собственный рассудок играет с ним, превращая в загнанную в угол жертву. Пак теряет понимание происходящего на долю секунды, осознавая, что и вправду оказывается вжат в холодный кирпич. Морось, тянущаяся от стены пробирается даже сквозь ткань куртки, а крепкая хватка вдоль плеч сквозь нее же жжет, точно пятно кислоты, и оставляет после себя въевшийся красный след. Сонхун ноздрями нащупывает запах пьяного угара, а глазами знакомый груз в кармане ещё лучше знакомой куртки. Столкнувшись с Джеем в чужом дворе поздно вечером Пак, отчего-то, совсем не торопится домой, несмотря на мороз и сумрак, накрывающий потертые многоэтажные дома. Сонхун обездвижено придавлен к стене не столько цепкими руками, сколько безумным оскалом на Джеевском лице и животной страстью, бьющейся на дне его широких, затуманенных зрачков. Острое, холодное лезвие ножа касается нежной кожи шеи, натирая её почти до крови. – Ты жалкий и слабый. – Джей произносит это так невнятно: не то с ненавистью, ни то с нуждой. Он тянется все ближе, и Сонхуна с ног до головы окутывает резкий запах перегара и жар, исходящий от шатко стоящего на своих двух тела, – Ты боишься меня? – голос Пака становится все глубже и суше. В тени лабиринта из многоквартирных домов, куда в такое время даже по случайности не забредёт ни одна живая душа, Сонхуну все происходящее кажется настоящим таинством, ускользающим по острию ножа багряной каплей мгновением. Сонхун чувствует жжение вдоль горла, иглы ветра и трепетного ожидания, колющие ему кожу и всё, что под ней. Морось гуляет будто даже между костями, укрывая спину ледяными каплями пота. Узкие зрачки Сонхуна прячутся в тени век, а внутренний зов так и подталкивает к краю словами: – Боюсь. – Пак растягивает их шёпотом, словно вовсе и не страшится, а лишь предвкушает. Металл на его высохшем языке приобретает едва уловимые, сладкие нотки, за которые Сонхун цепляется так отчаянно. И Джею наверняка так же сладко пробовать на вкус алую, дрожащую на его тонкой шее каплю крови, сорвавшуюся с лезвия. Сонхун моментально хватается за чужие плечи и послушно, по привычке изгибается. Шероховатый язык скользит по чувствительной коже, обводя напряженно вздувшиеся, горячие вены, в то время, как холод лезвия покидает тело. Джей касается надушенной шеи носом, жадно втягивая в себя ее аромат, а потной ладонью придерживает сзади. Сонхун оказывается полностью в его руках и его воле. Джей притирается вплотную. Пак чувствует пламя его хмельного дыхания, растекающееся почти осязаемым пятном и затягивающееся на горле верёвкой. Сонхун поджимает пальцы ног, тянется вверх - к единственному пути отступления, и не хочет даже дышать, едва роняя тихие полувздохи. А Паку, очевидно, по вкусу приходится пряность чужого тела и текущая по нему сладкая дрожь. Джей хватает острый Сонхуновский подбородок холодной рукой, но его ледяные губы согревает своим хмельным дыханием. Пак покорно прикрывает глаза и раскрывает замерзший рот. Раззадорить буйный Джеевский нрав никогда не было трудной задачей. Прошедшей ночью Сонхун справился с ней безупречно. – Что, Хисын не прибежит спасать твою шкуру? У Сонхуна в голове раздаётся невыносимый, мерзкий визг. Сжав испуганное сердце в кулаке он отталкивает Джея, разъяренно дыша, а после сам наступает ему на след, в один шаг сокращая расстояние и хватаясь за ворот чужой одежды. – А ты? – Сонхун обнажает клыки, но по-прежнему говорит шепотом, пылким и предостерегающим - один лишний шорох и он пустит Джея на ремни, – Боишься меня? Пак молчит, потерянно проезжаясь взглядом по лезвиям напряженных черт лица Сонхуна в столь опасной близости. Вспенившийся от гневного жара мозг теперь накипью мажется по стенкам хрупкой черепушки. Пак сейчас осознает лишь, что зверски зол и готов порвать Джея на куски. У Сонхуна к нему было лишь два жалких требования, об одно из которых Пак вечно пренебрежительно вытирает ноги. Как он смеет заикаться о Хисыне в такой момент, гнусное животное. Пак отбрасывает его тело к земле, властно возвышаясь и пиная выпавший из Джеевского кармана нож к хозяйским ногам. Экстаз пронзает тело от нахлынувшего ощущения превосходства и привкуса чужого страха на кончике языка. – Ну давай. Возьми его и всади мне в горло. – тон Сонхуна непоколебим, – Чего ждёшь? – Пак медленно, с грацией качает головой, а не дождавшись никакого ответа, кроме кроткого, растерянного трепета в замыленных паникой глазах только плавно улыбается. – Ты не можешь. Духу не хватит. Все страхи и слабости Джея теперь открыты перед ним, как на ладони. Собственное господство над чужим телом, его нескромное желание и не утихающая страсть, горючей смесью текущая по венам захватывает рассудок и бьет в нос аппетитным ароматом животной паники. – Ты можешь кидаться только на чужую слабость, пресмыкаясь перед теми, в ком видишь силу. Подчинение в тебе - это инстинкт. – Сонхун весело скалится, жуткий блеск в его глазах лишен всякого сознания. Пак подходит ближе и подошвой, забитой комками снежной грязи, наступает Джею на грудь, окончательно ровняя его с землёй. – Это ты жалкий и слабый. И тебе это нравится, ведь так? – Сонхун не нуждается в ответе, видя его только лишь в чужом молчании и бездействии, – Послушная шавка. Я знаю, что нравлюсь тебе так сильно, что ты бы убил за меня. Думаешь мне это надо, ублюдок? Еще раз сунешься ко мне со своей игрушкой, и я и вправду втопчу тебя в землю. – У зайчика зубки прорезались? – Джей посмеивается, но явственно выдает свой страх дрожащим голосом. – Не приближайся ко мне больше. Не трогай. Забудь. – слова процеживаются сквозь злостный скрежет зубов, точно фарш через мясорубку. Джей по-прежнему молчит, забито поглядывая на ледяной оскал Сонхуна снизу вверх. Он не сопротивляется, наверняка выжидая бури после повисшего затишья. Взгляд отражает абсолютную покорность и ослепляющее вожделение. Но Пак лишь густо сплевывает горькую слюну в чужое лицо и брезгливо морщась уходит прочь. Джей больше не бежит за ним. Лишь гневно, ядовито и с нервной усмешкой голосит вдогонку: – Тупая сучка, думаешь ты ему нужен? Сам знаешь, что теперь тебя ждёт! Сам виноват... Сонхун гордо и спешно плетётся домой, не оборачиваясь к чужому голосу, и лишь тычет победный фак в серое небо. Выклянчив у родителей денег к концу недели Сонхун рассчитывается по долгам в местном ларьке. Продавщица одним лишь взглядом высасывает из него черствые остатки души, проявляя мерзкую жалость и озлобленность к истощенному виду. С подступающим истерическим приступом новой пачки едва ли хватит и на три дня. Под глазами шипят синяки от недосыпа. Мучающие кошмары не дают и вздремнуть, стирая грань между снами и реальностью. Проснувшись утром Сонхун увидел на спинке собственной кровати заинтересованно оглядывающую его, белоснежную сову. Стоило Паку сделать неосторожный, испуганный шорох навстречу - та вылетела через настежь раскрытое окно. Должно быть под действием бессонницы Сонхун, забывшись, курил всю ночь в открытую форточку. Но вспоминая утренние события ему тяжело сказать, было ли то на самом деле. Мешая никотин с морозным ветром он протаптывает наглухо заваленную снегом тропу к незнакомому дому, но все равно ощущает щекочущее нервы дежавю. Близ окраины леса, задевающего город, стоит старый, полуразваленный дом. Ветхое строение с осыпающимися стенами своей бледностью сливается с плотным шлейфом метели. Сонхун легко открывает деревянную ограду, что будто всегда готова принять отчаянных гостей, и пару раз стучит по входной двери с толстой кожаной отделкой. Та послушно отворяется с мерзким скрипом несмазанных петель - вероятно, тоже была открыта. В теплом помещении пахнет сухими травами и кошачьими испражнениями. Сонхун отряхивает снег с обуви в прихожей, но снять её не решается, несмело ступая вперёд. К его ногам и вправду тот час выползает ласковый чёрный кот, потираясь пушистой мордой о промокшие под слоем снега штаны и громко мурлыча. Сонхун не сдерживает слабую, едва поддающуюся ему улыбку. – Заблудился, дурень? – скрипучий старушечий голос доносится из под прикрытых дверей. Сонхун заинтересованно поднимает голову, неуверенно шагая вперёд и обхватывая выступ пальцами. – Тебе-тебе говорю. Хотел чего? Травянистый пряный запах обволакивает все рецепторы. Пак видит сквозь щель висящие на ниточках сухие растения. До него добирается и аромат горящих на подоконнике свечей, капающих под себя воском. Гостиная больше напоминает ему баню, или типичное представление ведьмовского мрачного жилища, насквозь пропитанного туманной дымкой. Местная колдунья, которую жители обходят стороной, давно утратила в народе имя. Сонхун не имеет понятия, как обращаться к женщине, не знает и её возраста. Но тучное, морщинистое тело под слоем сношенной одежды по его субъективной оценке отжило на этой земле не меньше лет семидесяти. Пряди волос, скрытые старым платком, совсем бледные седые и ломкие. Руки старухи дрожат, маленькие, заплывшие морщинами, поблекшие глаза устремляются в дверной проем и что-то пристально рассматривают у Сонхуна под кожей. Он нервно вздыхает и робко, стыдливо входит в гостиную. Дым комнаты окутывает его и впитывается насквозь, плавно растекаясь под черепной коробкой. Маслянистые запахи душат чувствительное обоняние. Сонхуна укрывает паника, когда в открытой клетке он видит послушно сидящую на жердочке белую сову. – Я... У меня кошмары, я слышал, вы можете помочь. Пак настолько отчаялся, что готов прибегнуть к любому способу, лишь бы сон вновь посетил его хоть на миг. Затея казалась безумной две недели назад. Пак наслушался сплетен местных о том, как злющая, мстительная старуха подняла на ноги вернувшегося с войны парня, утратившего способность ходить. О женщине по городу расползается много гнилых, поражающих слухов. Сонхун хочет верить, что она сможет помочь и ему. – А я тебя помню, малец. Проходи, не дрожи. Не люблю. – речь старухи спутанная и невнятная, сквозь чавканье трясущейся челюсти. Она оборачивается к Сонхуну спиной, ворошась в чем-то, что за крупным силуэтом скрыто от глаз. – Вы меня с кем-то путаете. – неловко улыбается Пак. – Нет-нет. – хрипит старуха, – Браслет твой хорошо помню. Сонхун чувствует, как его глаза сужаются в две маленькие, слепые точки. Дыхание сбивается окончательно и паника прирастает к горлу. Сонхун не снял верхнюю одежду, браслет на его руке не виден и не издает различимых звуков. – И у друга твоего такой же. Ну и зима была тогда. Почти, как сейчас. Невозможно. У Сонхуна сводит челюсть в усталой попытке раскрыть рот от изумления и накатившего страха. Если он и был здесь с браслетом - это было давно. – Мать с отцом напугал, оборванец. Пак тяжко сглатывает, теряя способность дышать. Его холодные пальцы немеют от шока. – О чем вы? – Ну конечно - забыл. Да и к моим то годам память ни к черту. – она снует по комнатам и полкам с изводящей непринужденностью и точно смеётся над Сонхуном. На стол перед ним женщина ставит стеклянный черный бутыль и с этим грохотом сваливает кучу иссохших, выцветших бумаг, стопкой лежащих на поверхности. Судя по характерному звуку, уже слипшихся. Старуха советует пить переданные травы на ночь и дает заговор, который Пак должен читать перед сном. Сонхуна гораздо больше влечет теперь запятнанная бумага, свалившаяся прямо перед носом. Стоит женщине выйти за дверь - Пак тот час поддевает листы пальцами. На бумаге косые, нечеткие детские каракули, представляющие из себя что-то определённо жуткое и мерзкое. Сонхун не может разобрать размытые, неровные контуры и фигуры, но со временем линии складываются, подобно половинкам пазла. Два человеческих силуэта и зверь с ними рядом. На одном из рисунков явно и живо изображен ужас хищных глаз. Сонхуна будто сталкивается с ними по-настоящему. Сталкивался. Дикий, налитый кровью блеск стали зрачков на невинном рисунке он видел во сне. Голова Сонхуна раскалывается, в ней селится пустой шум, затекающий оглушающим воем в уши. От пронзающей череп боли Пак прикрывает глаза и хватается за виски, куда точно безжалостно вбивают гвозди. – Из-за тебя человек взял на себя проклятие. – сквозь шум в черепной коробке Пак едва слышит скрип старческого голоса. – Как это? – Сонхун чувствует, как отнимаются его конечности и подкашиваются ноги. По телу растекается тяжесть слабости, грузом влекущая к земле. Пак словно окутан туманом, сквозь который не проясняется даже собственный голос. – Ты не рассчитал время. Сонхун не может сосредоточиться на тонкой, сиплой нити ускользающих слов. Он теряет равновесие, опираясь рукой о трясущийся стол и сквозь яркие пятна, точно моли съедающие обзор, видит лишь блеск свирепых, звериных глаз. Пак с детства боится собак. В их мощных клыках застревает и гниёт мясо, их зрачки заражены бешенством, когти острее только заточенного лезвия, а густая слюна устилает пасть и течет к земле, стоит только тонкому, сладкому аромату изнеженной плоти заиграть неподалёку. Глаза пучатся от страха и все наставления огибают рассудок, от детского ужаса смявшийся клочком. Страх с привкусом метала поднимается вверх из воющего желудка. Сонхун в нём вот-вот захлебнётся, напоследок хорошенько запомнив душок разложения и соленый вкус слёз, липнущих к щекам. Воронка сна в очередной раз выплевывает его, как обглоданную в пасти кость. Ни заговор, ни травяной напиток не помогают Сонхуну провалиться в глубокий пустой сон. Скорее наоборот, несколько дней после их встречи Пака изводят уродливые тошнотворные кошмары, поражая шаткий разум своей реалистичностью. Комната окутана кромешной тьмой, в ней ещё различимы табачные остатки от нескольких скуренных сигарет часом или двумя ранее. Сонхун не знает точно, он несколько раз за ночь вскакивал с постели, насквозь пропитанной его ледяным потом. Холодно в стенах спальни или жарко - Сонхун не может сказать точно. Все, что он ощущает - липнущая к влажному торсу футболка, по которой растеклись сырые пятна. Взмокли даже пряди волос и укрытые срезанной чёлкой виски. Хрупкое парафиновое тело отказывается шевелиться и поддерживать дыхание, прячущееся в морозных углах. Окна точно покрылись чёрной, плотной материей, не пропуская даже частицы лунного света и мерцания звезд. Растаптывая сброшенную на холодный пол одежду Сонхун надевает первое, что попадается ему под руку и выходит на улицу. Дорогу, запрошенную снегом, он едва различает сквозь мглистый сумрак. Время уже перевалило за полночь. От ледяной звёздной сыпи в ночном небе у Сонхуна остывает кровь. Плотная куртка почти не согревает его промерзающие кости. Пак плетётся вперёд лениво и медленно, желая оползнем слиться с заснеженной, грязной, мокрой землёй. Оставляя за собой тянутся след холодного пара он сам едва осознает, куда ведут ноги. Вдалеке виднеются горбатые фигуры обнажённых сухих деревьев, тянущих к нему свои ветви, словно когти. Сквозь забитый снегом свист ветра выделяются шумные мужские голоса, пробирающие озябшее тело мурашками. Свет фонариков бьет в лицо и обжигает зрачки. Шаги стремительно набирают скорость, превращаясь в погоню, но Сонхун осознает это слишком поздно. Оборачиваясь назад он жадно глотает сухой снежный ветер. Слабое от усталости тело едва пробирается сквозь гущи сугробов, слепо огибая протоптанные тропы. Сонхун чувствует стук в висках и удавку колючей проволоки в пустом желудке. Страх в человеческом обличии преследует его, наступая на пятки. Пак уже отличает среди прочих знакомый басистый голос, рвущийся сквозь слабую метель. Теряя координацию и остатки сил в обмякающих, ноющих мышцах Сонхун заваливается в сугроб и тот час ощущает, как колко сжимается его сердце в приступе нарастающей паники. Невзирая на отсутствие перчаток он пытается проползти вперёд, разгребая немеющими руками колючие сгустки ледяного, мокрым сахаром проваливающегося под пальцами снега, порывами ветра бьющего его по лицу. Сугробы затягивают дрожащее от ужаса и холода тело, подобно зыбучим пескам. Сонхун согласен раствориться в них, если силуэты за спиной тут же исчезнут во мгле. Грязная, сухая слюна рвет слизистую и царапает сжатое, горящее горло. – Попался, гнида. Тело оттягивают назад за капюшон и валят на спину, вдавливая в снег в самом центре кольца человеческих безликих силуэтов. Лишь один из них кромсает Пака властным взглядом, подобным холодному лезвию. Джей скалится сыто и горделиво, парой волчьих глаз принуждая Сонхуна вжаться в ледяную землю. Сверху доносится гадкий смех, стягивающий петли под кожей. Сонхун чувствует колючее унижение, с которым не хочет мириться. Подняться и сбежать у него больше не выйдет. Ночью в такую погоду ни одна живая душа в здравом рассудке не шагнет за порог родного дома. Единственное, что остаётся - уповать на чудо и милость капризной фортуны. Грязные руки тянутся к юному телу, заставляя его безвольно шататься из стороны в сторону. Куртка слетает с правого плеча, тут же укрытого морозным раздражением. Пальцы Пака горят, холодные молочные щеки обжигают едва скатывающиеся слёзы, забивающие глазницы. Сонхун не находит в себе сил оказать сопротивление. Ему страшно и холодно. Мерзко от самого себя за допущенную слабость и открытую беззащитность. Мерзко от скребущегося за ребрами унижения и стыда. Мерзко ошпаривают кожу жгучие следы ладоней, оставляющие красные вмятины, ссадины и синяки. Куртка полностью расстёгнута, с носа текут красные сопли от уколов морозных шипов, вьющихся по улице и беспорядочных пинков. Сонхуна вновь грубо, небрежно роняют на землю. С ним обращаются жёсткого и безжалостно. Не как с игрушкой - как с опасным, диким животным. – Нет! Отвали, сука! Отстань! - Сонхун истошно бьётся о холод шматков снега и охрипши вопит, пропуская глухой шум голоса сквозь режущий кожу сугроб. Его голова мощной, грубой подошвой прижата к ледяной, мокрой земле, открытые дрожащие ладони скованны за спиной. К телу настойчиво и в такт мерзко смеясь тянутся несколько пар рук, пытаясь стянуть штаны. Всякое сопротивление забавляет их, безжалостное хихиканье напоминает голодный поросячий визг. Это гнусное верещание постепенно смолкает, сменяясь иным звуком, доводящим Сонхуна до долгожданного приступа истерики. Грозное собачье рычание не имеет облика под слоем метели и ночной мглы. Силуэты замирают, затаив дыхание и пятясь кто назад, кто вперёд. – Слышали? – Джей несмело выныривает из толпы и трясущимися на морозе руками хватает телефон, пытаясь включить фонарик. Но роняет его под толщу снега, как только слышит озлобленный вой, эхом разлетающийся по улице. Зверь определённо здесь и он определённо не один. Позади раздаётся шорох крупных лап и скрежет клыков. – Уходим. – строго заявляет Джей. Сонхун не находит в его командном тоне страха. Пак лишь украдкой бросает взгляд на зарытое в сугроб, трясущееся от страха и холода тело и последним убегает прочь. Сонхун готовится отсчитывать секунды до своей кончины. Из темноты проясняется клыкастая, мясистая пасть. Кожа крупной челюсти дрожит от волн злостного рычания, обнаженные клыки опутаны паутиной густой слюны. Лапы ступают вперёд медленно и осторожно, подкрадываясь ближе к жертве и обнюхивая её. Сонхун отчетливо ощущает сырой запах дикого зверья. Для пса тело необычно крупное, его серая шерсть впитывает тающий на дрожащих плотных боках снег. Ноги и руки Сонхуна не поддаются его желанию сдвинуться хоть на миллиметр. Он не знает, виноват ли в том жуткий холод или страх, поглощающий разум и тело. Тошнота червем извивается в его груди и ползет вверх. Сонхун способен сплюнуть даже испуганное, животрепещущее и полное бурлящей крови сердце. Вокруг его тела растекаются багряные капли, сползая со лба, губ и челюсти. Сонхун отхаркивает горький алый шматок, густо заполнивший горло и ротовую полость, и уродливо корежится, стараясь пошевелиться. Он чувствует на себе хищный, внимательный взгляд. Сонхун старается перевернуть корпус и зверь тут же вырастает перед его головой, лапами вороша снег. Он выглядит так, словно готовится напасть, глядит на Пака с презрением, вполне человеческим и разумным. Глазницы налиты кровью. Мясистая плоть начинает жутко изгибаться: трясет челюстью, отряхивает шерсть, неестественно изгибается и болезненно скулит. Сонхун уже плохо различает, что видит перед собой сквозь пелену снега, прилипшую к ресницам. Силуэт скрывается во мгле на считанные секунды. Пак, не веря, едва отрывает тяжёлую, кружащуюся голову от земли, позволяя кровавой слюне бежать с подбородка. Холод режет кожу, сглаживая раны ветром, снежинки пробиваются сквозь мутно-синее небо. Снег хрустит под пальцами, точно обглоданные кости. Жуткая тишина рассвета предсмертна. Сонхун теперь боится даже того, в ком прежде видел своё единственное спасение. Перед ним вновь величественно возвышается силуэт: без шерсти, на двух ногах и полностью обнажённый. Сонхун дышит сквозь боль и ошарашенно щурится, надеясь быть обманутым собственными глазами. – Хисын...?

***

— Я не могу, отчим даже в школу не хотел пускать меня сегодня. – безразлично распинался Хисын, застегивая куртку. В школьном коридоре застыла омертвевшая тишина. Ученики давно разбежались по домам, ледяная метель сегодня обещала быть особенно суровой с теми, кто решится высунуть на улицу свой любопытный нос. Сонхун понуро разглядывал снег, узорами впечатавшийся в несущее озноб окно. Окажись он по ту сторону стекла - завораживающие своей морозной красотой снежинки тот час порезали бы румяные юношеские щеки. Эта зима особенно жестока. — Но ведь сегодня твой день рождения... Целых 15 лет, Хисын-а! Ты в праве сам решать, что делать. –дулся на упертого одноклассника Сонхун. Ли Хисын - самый настоящий баран, всегда твердо стоящий на своем. Стены его внутреннего мира неприступны, сколько бы в угоду своей трепетной тяге Пак не пытался приблизиться к нему. Хоть на чертов миллиметр. Но Ли непреклонен, как гордая ледяная крепость. Оказавшись беззащитным подростком, выброшенным во враждебный социум, Сонхун нашел лишь один способ выжить в джунглях камней, гулкого ядовитого шёпота и грязных, беспощадных человеческих рук, как на сладкую приманку тянущихся к внутренней слабости. Хисын оказался к Сонхуну чуть более снисходительным, чем к прочим, лишь потому, что за вид оборванца на него самого точил зуб каждый, кому не лень. И Ли давно знал, как отбиваться от чужих нападок, чем пригрозить и припугнуть. Знал как защитить, спиной, будто крепостью отгораживая Сонхуна от любых опасностей. Не питая страха совершенно ни к чему. Хисын сражался за него, как дикий зверь за свою стаю, но это же создавало проблему в зачатках их с Сонхуном общения: Ли плохо понимал, как говорить не с угрозой, а с робким трусом, что краснея от смущения и дрожа от ужаса пытается завязать с ним мир. Оттаскивая подальше приставучего буйного Джея за ворот школьной рубашки Хисын с одним и тем же оскалом глядел что на хулигана, что на его жалобную забитую жертву. На кроткую благодарность Ли плевал желчью, тыча пальцем в чужую открытую неприглядную уязвимость. Сонхун дрожит рядом с ним, подобно мясистым бокам сочной кроличьей туши, гонимой лесным хищником. Виной тому не петляющий по коже озноб, выжигающий мурашки. Ну почему именно сегодня родители Хисына требуют его непромедлительной явки домой? Хотят оторвать, разлучить? Потерять единственную опору, поддержку и защиту, единственного друга для мальчика 14 лет - кошмар на яву. — Может мы пойдем прямо сейчас? Совсем ненадолго, я только отдам тебе подарок и всё! Никто не узнает, а если что, скажешь, что в школе задержали. Хисын, не меняясь в лице, всё продолжал задумчиво поглядывать в окно. Его пепельные ломкие волосы сливались с грязными хлопьями снега за стеклом. Сонхун разглядывал его пристально и зачарованно. — Ладно. Но только ненадолго. – строго ответил Ли. — Конечно, конечно! – счастливо улыбнулся Сонхун. От квартиры Сонхуна теплом веяло издалека. На расстоянии нескольких метров в забитый холодом нос пробрался аромат горячей домашней выпечки. Изнутри комфортабельное, пышное, дорогое убранство ярко контрастирует со смрадом грязных, прокуренных стен сырого подъезда. Хисын признавался, что будь у него выбор - он бы жил в квартире Пак, предпочтя собственный пропитый бытовой хлам опрятному семейному уюту. Бесшумно пробравшись внутрь школьники прокрались в комнату Сонхуна. В широком помещении застыл мрак, тусклый свет едва проскальзывал сквозь залепленное снегом стекло. Со стороны спальня больше походила на девичью. Светлые тона и множество позабытых игрушек скрашивали тусклое пространство, безупречная чистота и математический порядок сливались со сладким цветочным ароматизатором и терпким запахом кондиционера для постельного белья. – Чистюля. – фыркнул Хисын, оглядываясь по сторонам. Увлечённо роющийся в ящиках компьютерного стола Сонхун то ли не слышал его, то ли намеренно смущенно промолчал. — Нашел! – взволнованно дыша проговорил Пак. Он с блеском в глазах смотрел на небольшую шкатулку из резного красного дерева, которая в ту же секунду оказалась в руках. — Вот... С днём рождения. – прохрипел юноша. Открыв шкатулку он замёрзшим, дрожащими от колючего страха и трепета руками достал два браслета из мелких камней граната и красной яшмы покрупнее. Хисын изумлённо застыл, разглядывая сияние натуральных камней. Робко вытянув руку он все не решался коснуться украшения, переданного беззаботно улыбающимся Сонхуном. – Это же... Очень дорого. Они ведь настоящие, да..? Пак залился звонким смехом, впервые видя Хисына столь растерянным и робеющим. Цвет его щек сливался с блеском алого браслета. Украшение и правда стоило больших денег. Родители Сонхуна важные люди, доктора наук - отец геолог, мать микробиолог. Деньги водятся в их семье, в отличии от тепла, заботы и любви. Находясь в постоянных разъездах и будучи с головой погруженными в работу родители не слишком интересуются жизнью родного ребенка, откармливая его денежными отмашками. Сонхуну хватило месяца, чтобы накопить на парный комплект аксессуаров. Отец упрекнул бы его в глупости и беспечности, узнав истинную цель подобной траты. У местной старой ведьмы юный Пак разведал, какие именно камни нужны, чтобы наконец привлечь к себе внимание и снисхождение холодного и недоступного Хисына. Он хотел только лишь сгладить углы, установить мир и взаимопонимание в двух неспокойных ребяческих душах. Но вдруг загорелся, как спичка от мысли, искрой ударившей в голову. Старуха явно намекала: желанное внимание может быть легким, а может - безумным и неукротимым. Раздумья о последнем заставляли бабочек рождаться и нервно трепыхаться в его животе, красной тенью крыльев украшая щеки. Сонхун хотел. Хотел Хисына всего, для себя одного. Так жадно и капризно, будто Ли и сам всего лишь бездушная безделушка, упрямо не достающаяся ненасытным, избалованным рукам. – Ты так много для меня сделал. Я хочу отплатить. – Сонхун невинно, смущенно улыбается и неуверенно вкладывает браслет в раскрытую ладонь Ли, ненавязчиво поглаживая её собственной рукой. Кожа Хисына в отличии от его горячая и смуглая, приятно согревающая замерзшие колючие пальцы. Не обнаружив в робко опущенных глазах сопротивления Сонхун сам одевает браслет на чужое запястье, звеня камушками. Затем примеряет и собственный, довольно глядя на руки, точно сплетенные красными нитями судьбы. Вновь разыгравшиеся бабочки щекочут желудок и взволнованное сердце. В голове разносится ведьминский шепот, лёгший на алую каменную гладь. Совсем скоро Хисын сменит гнев на милость. – Не нужно было, правда... Спасибо. Ли сплетает ладони сам. Невинно, осторожно, избегая чужих настырных горящих глаз. Мальчишки усаживаются на большую мягкую кровать, продавливая матрас весом двух тел, и молча играют с пальцами друг друга, не решаясь заглянуть в глаза, найдя собственное отражение в широких зрачках. Сонхун краснеет, млеет и теряет счёт времени. Его юный разум становится пушистым розовым облаком, голодный к нежным человеческим прикосновениям желудок взволнованно ноет. Проходит достаточно времени, прежде чем забывшиеся друг в друге подростки осознают, что потеряли ему всякий счет. – Тебе, наверное, уже пора... – печально произносит Сонхун. Совсем тихо, не желая озвучивать неприятную мысль. – Да. – Хисын звучит твёрже и все же не делает и шороха, чтобы уйти прочь. Ли медлит, хочет остаться с Сонхуном ещё, превращая его сердце в спелый алый бутон розы. Взять себя в руки и подняться с места стоит сил обоим. Тяжесть ложится на плечи, дыхание протестует, тело не слушается. Хисыну здесь самое место - у Сонхуна в грудной клетке. – Я провожу тебя. До твоего дома. Улицу заволок непроглядный снежный туман, царапающий кожу. Тощие мальчишеские ноги едва разгребают под собой плотную толщу сугробов, только легших на землю. Не видя ничего дальше собственного носа, окруженные белоснежным шлейфом Сонхун и Хисын ступают вперёд крепко держась за руки. Иначе точно потеряются в непроглядной морозной ловушке. Шапка то и дело норовит слететь под мощным потоком холодного колючего ветра. Синеющее тело коченеет, движется все тяжелее и медленнее, теряя силы в тугих замерзающих мышцах. Ледяные губы не двигаются, только стиснутая челюсть мелко дрожит, заставляя зубы скрипеть от холода. Пак не чувствует конечностей, слепо и пробираясь вперёд за силуэтом Хисына. – Зря ты со мной пошёл. – всю дорогу повторяет он. Сонхун теряет смысл чужих слов, а после и вовсе перестает разбирать бубнеж Ли сквозь громкий свист ветра, хлещущего по щекам рваными струнами. Гораздо отчетливее в ушные раковины проскальзывает дикий ломаный вой. Сонхун замирает, проваливаясь в снег, и не поддаётся порывам Хисына продолжать шаг. – Ты слышал это? – в ответ на обеспокоенный дрожащий тон приходится очередной рык и скрип мощной челюсти. Хисын хмурится, тяжело дышит и оглядывается по сторонам. Теряясь в пространстве невозможно понять, с какой стороны лапы ворошат снег. Сквозь его капкан можно разглядеть лишь багровый след, петляющий вокруг. Зрачки Сонхуна сжимаются точками, дыхание остывает. Страх пробирается в кости, щекочет мутнеющий юный разум, коварно нашептывая гадости. Пак жмется к Хисыну ближе, видя в нем беспрекословную опору и защиту. Ли сейчас гораздо тверже стоит на ногах и ещё может трезво оценивать ситуацию. Он пытается успокоить Сонхуна, но тот врастает в землю и ничего не слышит. Все органы и внутренние ощущения сосредоточены на дорожке крови, ползущей вокруг. Они угодили в капкан зверя. – Отчим хотел сегодня пойти пристрелить несколько псов. Недавно по дороге в школу на девочку набросились, вот он и... – Хисын вдруг смолкает и смотрит на потерянного в ловушке паники Сонхуна, чьи слепые зрачки отражают инстинктивный ужас, – Все будет хорошо, слышишь? Но Сонхун слышит только животное рычание, пощипывающее обострившийся слух. Пес воет гулко и болезненно, скребётся когтями о снежную гладь и втягивает запахи человеческих тел крупным ноздрями. Хисын говорит тихо и много, Сонхун теряет нить его голоса. А после теряет и крепко сжимающую его ледяную ладонь остывшую руку. – Хисын?! Сонхун охает и падает на землю, в панике отползая лишь на несколько сантиметров, но больше не смея шевелиться. Ужас врастает в его кости, вынуждая тело застыть. Пак смутно слышит клацанье клыков и хриплый мальчишеский вопль. Слезы хлещут по щекам, заползая в рот. Сонхун глотает соль с жестким привкусом крови, немеющие конечности бесконтрольно трясутся, сердце отсчитывает каждое биение, как последнее. Пак не хочет умирать. Не хочет становиться свидетелем смерти, человеческих увечий и сломанной судьбы. Вообще не хочет верить в то, чтоб способен сейчас только слышать. Он виноват во всем сам, потакая своим капризам. – Уходи! Уходи отсюда, слышишь?! Это волк! Хисын просит его бежать, а Сонхун не может даже вытянуть застывший в груди комом льда воздух. Челюсть дрожит, слух вновь и вновь улавливает голодное волчье чавканье и стихающий, покорный человеческий рев. Тело Хисына невозможно разглядеть в густом вое метели, пропускающем сквозь себя свирепое рычание. Зверь скулит и уходит прочь. Нет, он всё ещё здесь. С пулей в боку бездыханным кровавым пятном растекается рядом со стонущим от боли Хисыном, держащимся за голень ладонью. Алые струи хлещут сквозь пальцы, школьные штаны разодраны в клочья. В кожу впечатывается глубокий след мощной клыкастой пасти. Сонхун спешно подползает к другу, ощущая на коже зуд паники и холода. Может волк ещё жив и наброситься снова? – Прости, прости, прости! – слезы бьют по щекам, царапая глазные яблоки. Сонхун сам не понимает, что несёт. Как не понимает его и Хисын, бессознательно наблюдающий за чужой истерикой с немо раскрытым ртом. Вытирая смесь слез и соплей рукавом куртки Сонхун поднимается на трясущихся ногах, утягивая за собой истекающее кровью тело Хисына. Он не знает, насколько чужая рана глубока и серьёзна. Остаётся лишь верить, что Пак сможет дотащить его до дома живым и сам не замёрзнет на пол пути. Временные отрезки проносятся размытыми кадрами по закоулкам искалеченной памяти. Ревущая мать, пытающаяся привести в чувства Сонхуна, не подающего и писка от шока. Ведьминский дом и родительские испуганные, злобные и неверящие вопли, вмещающие расспросы о звенящем на запястье браслете и ядовитые обвинения. Местные жители обходят это место стороной и уж тем более не решаются вступать с колдуньей в спор, боясь навлечь на себя беду. Но подобные страхи претят умам двух скептиков, отчаянно защищающих ребёнка, которого сами же бросили на произвол. Старуха просит Сонхуна выложить на бумагу всё, что он видел, а после обещает сжечь, очистив невинную юную голову от налета страха. Хисын пропадает из виду на несколько месяцев, тянущихся в пустом и бессмысленном одиночестве. Сонхун превращается в набор из костей, мяса, кожи и бессознательной боли. Воспоминания разбредаются по углам запутанного пошатнувшегося рассудка, но пустошь внутри по-прежнему ноет, обволакивает сердце целлофановой плёнкой. Сны становятся черными, дни серыми, а внутренний мир тусклым и холодным. Сонхун смотрит на браслет, украшающий запястье и никак не может вспомнить момент, когда камни зазвенели на руке. Даже Джею надоедают игры с вялой тушей, коей становится юное, кипящее свежим соком тело. Внутри него только разрозненные осколки, не способные собраться в единое целое и лишь назойливо режущие все живое под кожей. Вернувшись будто не в своем теле, окрепший и сильно выросший Хисын задает ему странные вопросы, а не получая ответа облегчённо вздыхает. – И хорошо, что не помнишь.

* * *

Тяжелые склеившиеся веки удается раскрыть с большим трудом. Глаза временно слепнут от мощного удара света по узким, привыкшим к мраку зрачкам. Сонхун чувствует под собой теплую, мягкую ткань вместо ледяной влаги. Его конечности мелко подрагивают, по обнажённому торсу бегут капли пота. На лбу греется смоченный холодной водой кусок ткани. Голова гудит, свистит и желает вернуться в спокойный, безопасный мрак. Сонхун едва ощущает, как горят раны на открытой коже. Сильнее на него давит дикое головокружение, оплетающее голову режущим колючим венком. Слабость заставляет тело каменеть изнутри, мешая пошевелиться. Каждый шорох отзывается болью в ломких ребрах, шипением задетых ссадин и иглами в печени. – Сонхун? Видишь меня? – голос бьется в ушах вместе с мерзким звоном. Пак недовольно мычит, мотая головой. Зрение возвращается к нему медленно, как и способность рассуждать здраво. Выбираясь из тени приглушённый лихорадки и временной потери сознания Сонхун постепенно начинает узнавать теплый цвет высоких стен, укрывающий одну из них узорчатый ковёр и жар хорошенько растопленной печи. Узнает и тепло крупных ладоней, гладящих влажные срезанные локоны. Различает возвышающийся, сгорбившийся силуэт, смуглую кожу, шоколадные волосы и полуобнажённое крепкое тело. – Хисын? – охрипший голос Сонхуна царапает его чувствительное, горящее горло. – Это я. Я здесь. Все хорошо. – Паку становится отчетливо видна мягкая, грустная улыбка. Хисын обхватывает обмякшую ладонь Сонхуна, сжимая ее в своем кулаке. Сам Пак двигать онемевшими пальцами все ещё не в состоянии, и это, пожалуй, к лучшему. Сонхун не знает, что сделал бы, будучи в силах пошевелиться - оттолкнул бы, или прижался ближе, привычно ища защиты и слабого, едва досягаемого тепла. – Я не сумасшедший. – первое, что сознательно изрекает Сонхун, заполнив все дыры в собственной памяти. – Нет. – Хисын отвечает мягко и согласно кивает ему головой. – Мне это не померещилось. – тверже, но все ещё сипло произносит Сонхун, чувствуя колючий зуд в глотке. – Нет... – Хисын понуро опускает голову, большим пальцем бережно оглаживая горячую, вспотевшую ладонь Сонхуна. От его слов голова лишь сильнее ноет, ее словно раздирает изнутри на куски собственная ускользающая память. – Что это, блять, было?! – Пак шипит и дёргается, пытаясь вскочить с места, но тяжесть слабости и истощения тянут его обратно к постели. Как и свободная ладонь Ли, осторожно улегшаяся на обнажённую горячую грудь. – Я всё объясню тебе. Только не дёргайся, ладно? Хуже сделаешь. – Хисын рассуждает трезво и здраво, говорит холодно, стараясь успокоить окончательно порванные струны Сонхуновских нервов. Ли видит, как его продолжает трясти от страха и злобы. Чувствует, как тяжко вздымается костлявая грудь, как бешено бьется спрятанное в ней, истощенное сердце и дрожат бледные, рваные губы. Хисын тяжело сглатывает, виновато опуская взгляд. Хватка вокруг чужой ладони слабнет, Ли не уверен, может ли сейчас позволить себе мимолётное касание, стараясь держаться на крючке здравого рассудка вместе с Сонхуном. Его взгляд гулкий и испуганный, какой Пак ни разу не видел прежде. – Когда я пропал после своего дня рождения... Ты сказал, что ничего не помнишь... – Я помню. – высокомерно перебивает его Сонхун, на самом деле совсем не готовый сейчас слышать жестокую правду, – Вспомнил. Хисын кусает губы и дышит нервно, не находя баланса шаткой выдержке. Ему предстоит вывалить все то, что скрывалось годами и Сонхун не выглядит тем, кто готов его принять. Как жестоко. – Меня не было 6 недель. Это срок обращения. – собравшись с мыслями договаривает Ли, все же найдя в себе силы встретиться с внимательным и жгучим взглядом негодующего Сонхуна. – Ты оборотень? Типа... Заколдованный? Как же он не догадался сразу. Старая ведьма наверняка имела ввиду именно Хисына, говоря о проклятье. Проклятье, в котором виноват Сонхун. По его лбу стекает кипящий пот, сердце сворачивается увядшим бутоном, а слова застревают острым камнем поперек глотки. Это действительно его вина? – Не-нет... – Ли усмехается нервно, совсем невесело, и вновь уводит пристыженный взгляд. – Это что-то вроде ликантропии, но с видимыми физическими изменениями. Вирус. От укуса произошло заражение, и... да, я как бы оборотень. Странно звучит, да...? – Хисын неловко перебирает волосы на затылке и устало шипит, боясь сболтнуть лишнего. Подобное не то, о чем так просто можно рассказать несведущему человеку. Хисын не хочет напугать, оттолкнуть или показаться другу мерзким. Но пока не находит в глазах напротив ничего, кроме непонимания и отвращения. – Я не смог найти много информации об этом, хотя мой случай не единичный. В особенности в нашей местности, около леса, где волки плодятся хлеще кроликов. Даже не знаю, это так тяжело объяснить... Этот вирус похож на ВИЧ. То есть разрушает клеточные геномы, но не разрушает саму клетку. Обращение... Назовем это так, происходит очень стремительно. Первые дни оно было просто похоже на сильную простуду, а потом... – Тебе было больно? – глаза Сонхуна стекленеют от ледяных слёз, все никак не способных выбраться наружу. Хисын говорит об ужасных, мерзких и страшных вещах. О том, чего не пожелаешь ни одному человеку. Но ведь Ли больше не человек. Сонхун боится представить, какие мучения ему и его родителям пришлось пережить, наблюдая такое состояние собственного чада. Хисыну тогда только исполнилось 15... В конце концов он был лишь мальчишкой. Должен был без забот и тягот радоваться последним мгновениям уходящего детства, а не мучатся от боли, застывшей в вывернутых, мутировавших конечностях. – Да. – Хисын говорит уверенно и одним своим словом заставляет сердце Пака затаить свое биение. Ледяные мурашки мерзко скребутся на коже, – Но это только в начале. Потом привыкаешь... Мать поэтому и начала пить. Отчим пытался ее утихомирить, а в итоге сам начал срываться. Да у нас без этого все было не радужно. – Хисын продолжает нервно и назойливо рвать кожу губ крепкими зубами, выпуская плазму. Ему тяжело дышать, не то, что продолжать диалог. – Я вижу, как они боятся меня. Как отчиму стыдно смотреть мне в глаза. Того волка он сам подстрелил спьяну. Расстроился, что я задержался. Он вечно загоняется из-за того, что я не воспринимаю его, как отца. Они не хотят возвращаться домой, хотя я полностью контролирую себя и свое тело. И тебе нечего бояться рядом со мной. – Хисын вновь гладит взглядом родные черты лица, трепеща под тяжестью сощуренных глаз. Обхватывает окрепшие мягкие ладони Сонхуна, внушая чувство покоя и безопасности. Пак не подает видимой реакции, но кислород сгущается и стынет в его туго сжатых легких. – Единственное, чего я не могу понять - как возвращаюсь в свое тело. То есть... Этот процесс должен быть необратимым. Я должен был буквально сойти с ума и начать ощущать себя зверем, не человеком. Но этого не происходит. Сонхун резко и дёргано перехватывает чужую ладонь, тяжко выдыхая. Ему невыносимо больно слушать подобное из уст единственного родного, самого важного и любимого человека. Как бы Хисын не называл это, произошедшее - определённо проклятье. Ужасающее и необратимое, съедающее Ли день ото дня. Все его странности и замашки теперь просты и понятны. Не удивительно стать отстраненным и нелюдимым, когда умещаешь в себе тень двух живых существ, искусно балансируя между ними. В одиночестве, в которое Хисын закапывается с головой, так не долго и с ума сойти. – Приходится поддерживать оба состояния в равновесии. Чем дольше я контролирую одно, тем больше теряю другое. Мое человеческое тело тоже должно быть в форме, иначе трансформация будет происходить болезненно. Но это не важно... Я не это пытаюсь сказать. – Хисын тянет, медлит, слова ошпаривают ему язык и сползают обратно в сжатое от волнение горло. – Просто чувствую себя не таким. Другим. Знаю, что даже мыслю иначе, не совсем как человек. А ты всегда понимал и принимал меня, это очень ценно для меня, Сонхун-а. – ладонь Ли осторожно крадётся выше, скользя по бледному предплечью Пака, разглаживая мурашки на коже и укладываясь поверх обнаженного острого плеча. – Не отворачивайся от меня сейчас. Пожалуйста. – стеклянные глаза Хисына полны горечи и надежды. На радужке отпечатывается резанный след боли. Сонхун мотает головой, хмурит брови и глядит с упреком, вторя действиям Хисына укладывая ладонь на его горячие мускулистые плечи. Температура его тела всегда была необычно высокой. Виноват ли в этом вирус? Удивительная скорость и мощь, стремительный рост, хладнокровие и непоколебимость - всё это подсвеченные заражением черты, некогда скрытые в теле ребёнка. Ограненные, как алмаз и возведенные до идеала. – Что ты несёшь? – Сонхун непонимающе мотает головой и оскорбленно морщится, – Как я могу от тебя отвернуться? Ты самый дорогой человек для меня. Дрожащие ладони отчаянно цепляются за дышащее жаром тело, ища в нем необходимое тепло и твердое ощущение реальности происходящего. Сонхун путает явь и грёзы лишь по давлением бессонницы, так какого же Хисыну существовать в двух формах одновременно, удерживая себя в здравом уме? Дыхание учащается вместе с истошным биением сердца и движением вскипающей в теле крови. Прикосновения становятся навязчивыми и жадными, а на глазницы навязчиво липнут слезы, отзываясь горечью в глотке. – Спасибо. – Хисын говорит приглушенно и мягко, почти шепчет, наполняя глаза нежностью и трепетом. Сонхун мотает головой, отрекаясь от чужой благодарности. Пак просто не может поступить с ним иначе, но не способен произнести это вслух. Голос ломается в пересохшем горле, слова липнут песком к корню языка, вызывая желание сплюнуть. Желудок отторгает голод нежности, сменяя её слезным приступом истерики. – Мне так жаль... – Сонхун глотает дрожащий голос вместе с солью, мелко бегущей по губам. Хисын очарованно смотрит на него сквозь мягкий туман и прикладывает крупную тёплую ладонь к болезненно бледной щеке, наглаживая кожу длинными костлявыми пальцами. – Все хорошо. – отвечает он, как и Сонхун мотая головой, не принимая к себе жалости. – Это из-за меня... Я виноват! Я! Я! Я! – Пака поглощает истерика, его рассудок тает, теряя над мыслями всякий контроль. Сонхун пытается не то обнять, ни то вырваться из плена крепко стянувшись тело Хисыновских рук и вопит низким, посаженным голосом. – Ты ни в чем не виноват. – Хисын хватает мокрое лицо крепкой давкой ладоней, вынуждая Сонхуна замереть и смолкнуть. Только слезы продолжают бесконтрольно царапать холодом ноющие смятые щеки. Ли душит чужую истерику взглядом, пробираясь сквозь чернь зрачков. – Это должен был быть я... Сонхун избалованный, голодный ко всем радостям сознания и плоти ублюдок, пытающийся всяким хламом наполнить разросшуюся на душе чёрную дыру. Его безответственность и капризы обернулись для самого близкого человека переломанной судьбой. Справедливость слепа и стреляет наугад, но почему-то именно в тот день пустила пулю мимо вечно израненного Пака. Один-единственный раз, когда Сонхун готов был бы принять всю тяжесть наказания, подставив щеку оплеухе правосудия. – Это не мог быть ты. – Хисын стремиться разбить в пух и прах атаку пагубных домыслов Сонхуна, – Волк знал, кого кусает. Ему предпочтительней было бы тело взрослого человека, но к сожалению вблизи оказались только мы. В таком возрасте организм недостаточно окрепший. Укуси волк тебя... Прости, но ты бы не пережил трансформацию, Сонхун. Да и твои родители... Как бы они поступили? Сделали бы тебя подопытной крысой, или прикончили сами, чтобы не мучать. Ты и сам это знаешь. Это жесткого, но это честно. Сонхуна постепенно отпускает бесконтрольная, истощенная дрожь. Слезы сохнут на щеках, позволяя сжатой глотке спокойно втягивать жаркий воздух. Хисын, с напором глядящий ему в глаза, ослабляет хватку на плечах и отстраняется, но следы его пальцев красными вмятинами въедаются в кожу и приятно горят. – Ты говоришь об этом так, словно я монстр. – Хисын заметно мрачнеет и брезгует чужой реакции, – Но это не так. Я научился с этим жить. Волк часть меня. Я это он, а он это я. Ты... Боишься меня? – Сейчас нет. – Сонхун нервно сглатывает. В ином своем обличии Хисын напугал его до смерти. – Никогда не нужно. – Хисын умоляет его, вцепляясь в руки Пака, как в спасательный круг. Он нервно трепещет и тянется ближе, дышит испуганным жаром в запотевшую, ноющую шею, сгребая Сонхуна в свои истеричные объятия. Пак обмякает в тепле тяжелых рук, бессознательно гуляющих по замерзшей гусиной коже. – Я никогда бы не сделал тебе больно. Никогда не причинил бы вреда. Ты слишком дорог мне, Сонхун... – слова горячим шлейфом ложатся на лебединый контур шеи. ​Мутнеющий разум слепнет в потоке томной нежности, разбежавшейся по венам. Под весом крепкого, все теснее прижимающегося тела, не оставляющего и щели для притока кислорода, Сонхун заваливается на чужую постель, впитавшую телесный жар и древесно-мускусный запах. По ним точно взаправду ударяет кислородное голодание, оттягивая корпус, как дрожащую струну. В спальне Хисына невыносимо жарко. На его постельном, пропитанном кожными ароматами и табаком, в облаке его раскаленного дыхания, мешающегося на собственном теле с подтеками пота. В его пылких, нетерпеливых руках, сжимающих Сонхуна жадно и непристойно. На телах парней только спортивные штаны, каждые из которых принадлежат Хисыну. Пак собственной кожей ощущает, как перекатываются горячие и твердые, как раскаленная сталь мышцы чужих рук и бедер, путающихся с собственными ногами в ворохе постельного белья. Сонхун тонет в теплых волокнах ткани и бессознательно топится в чужих расширенных зрачках, как в очаге магмы. Хисын ведет носом вдоль изящных шейных рельефов, втягивая сладковатый Сонхуновский парфюм, смешавшийся с морозной свежестью и влагой. Пак не бредил, когда задумывался о том, что даже редкие их прикосновения всегда были полны дикой жажды и желания. Он гнал эти мысли из страха самообмана и пустой надежды. Все они были беспочвенны и навязаны, ведь Хисын хочет касаться Сонхуна, возможно даже больше, чем сам Пак нуждается в тепле его рук. Вздернутый кончик носа Ли тянется по очертанию выпуклого адамового яблока и, поднимаясь все выше, срывается с острия Сонхуновского подбородка. Взгляд ложится на губы и обжигает их колеблющимся в чернеющих зрачках пламенем. Хисын близко, как никогда прежде. Кожей к коже, ладонью в ладони, навязывая узлы из взаимно кипящего дыхания. Свежие шипящие раны Сонхуна притираются к старым Хисыновским шрамам и вбитым под кожу татуировкам. Они почти единое целое. Сонхун томно прикрывает веки, безвольно распахивая горящие в предвкушении, неприятно сухие губы, нуждающиеся в пылкой влаге чужих. Но Хисын медлит слишком долго. – Что у вас с Джеем? – вопрос прилетает в висок свистящей пулей, оставаясь першением чужого дыхания на губах. Сонхун выдыхает резко, распахивает слипшиеся густые ресницы и изумленно смотрит на склонившийся к нему силуэт. Хисын выглядит напряженным и задетым, возвращая себе привычный холод и гнев. – Что? – Сонхун упускает суть вопроса под действием нахлынувшей поверхностной, почти невинной похоти и чарующего магнетизма Ли. Тот отстраняется, запуская холод даже под разнеженную Сонхуновскую кожу. Морось растекается по разомлевшим в приятном жаре внутренности, как плавленый сыр по горячему запечённому тесту. – Я не мог спросить раньше, потому что мне нечего было предъявить. Но я чувствовал. – последние слова Хисын особенно выделяет, яростно процеживая сквозь скрипящие зубы. Он вновь примыкает к чувствительной шее, от чего напряженные стенки Сонхуновского горла тут же испуганно стягиваются, пропуская нервный сухой глоток. – Чувствовал его запах на тебе. – грудь Ли часто, нервно вздымается, отражая сердечную аритмию и нереальное, взволнованное удушье, – И твой запах на нем. Сонхун чувствует, как поток дыхания тянется по его шее, будто туго затянутая веревка. Хисын цепляет его выделяющийся аромат и тут же обмякает, успокаивая раздраженные рецепторы и ощущения. Он вновь отстраняется, замечая чужое волнение и мелкую дрожь. – Вы трахаетесь. – звучит, как укол из уст Хисына. Яд сочится сквозь его сощуренный взгляд. – Это просто... – Он нравится тебе? Сонхун изумленно поднимает пристыженные глаза, ерзая на кровати в поисках комфортного, успокаивающего положения. Хисын взглядом сдирает с него даже кожу, настырно лезет сквозь кипящие внутренности к самому сердцу. Паку эта настырность по вкусу. – Не нравится! Боже мой...– он недовольно закатывает глаза, – Мы просто спим. С того самого времени, когда ты пропал. Сначала Джей меня игнорировал, жалость проявил наверное. Я был похож на ходячий труп. – Сонхун усмехается, но никакого веселья на самом деле не испытывает. Дрожащая улыбка проламывается под давлением в рёберной области. – А потом завел меня в туалет в школе и заставил ему отсосать. – тон Пака непринужденный, он звучит легкомысленно и безразлично к случившемуся. Вопреки этому Хисын смотрит на него с яростным оскалом, надламывая взглядом, точно тонюсенькую спичку. – Сказал, что если мы продолжим заниматься этим, то он и его придурки оставят меня в покое. Тебя не было рядом, а у меня не было сил и желания защищать себя. Я просто сдался. И очень жалею об этом. Первая порочная связь, как стухшее мясо сгнивает в темных углах памяти. Джей был умнее, хитрее и опытнее. С незначительной разницей в возрасте он знал, чем завлечь беззащитного одинокого подростка. Как вынудить подчиняться и роптать перед собою, обращаясь с юным телом лишь как с объектом удовлетворения своих тайных грязных потребностей. Сонхун был невинной, ещё слабой, только зацветшей бледной сиренью. Джей был грубыми ржавыми лезвиями ножниц, безжалостно его раскромсав. – В общем-то мы придерживаемся этого уговора. Но иногда ссоримся и случается вот так, как сегодня. Пак до сих пор не может смыть с себя пятна чужих жадных гадких рук. Пряча тайную связь, как собственное бесчестие и порок Сонхун, со временем, обременил себя чувством немой вины. Он опьянен человеческой похоть с которой столкнулся слишком рано. Продолжает беззащитно тянуться к ней, воспринимая себя нужным и значимым лишь со стороны плоти: нежной молочной кожи, стройных длинных ног, рослой крепкой фигуры и вьющихся длинных ресниц, всегда трепещущих маняще и жалобно. Сонхун приманка для всякого смрада, тупых шакалов, питающих к нему ненависть граничащую с обожанием. Не сосчитать на пальцах, сколько дружков Джея содрогаются в экстазе от мысли о возможности пробраться под кромку Сонхуновского белья. Темная кошачья грация влечет и дурманит, распыляя обезоруживающие феромоны. Гипнотизирует, завлекая к себе почти магическим влиянием. Но под плотным слоем созданного природой внешнего совершенства в каждом мелком контуре скрывается гниющая пустота, чувство отчуждённости и страха. Сонхун не видит в себе ничего дальше привлекательного, безмозглого тела. Ему всего 18 и он стерт в порошок, оставшись призраком, так и не развеявшимся по ветру. – Падаль чертова... Урод. – шипит Хисын, шевеля тугими желваками. На секунду Сонхуну мерещится, что Ли обращается к нему самому. У Хисына до посинения стиснуты кулаки, нос сморщен, а уголки губ искривлены отвращением и злобой. Он дышит быстро и пылко, походит на разъяренного зверя, готового сорваться с цепи. – Не говори так. – Ты должен был мне рассказать. – Хисын не слушает и лишь сильнее вскипает, не веря размахивая головой, – Я прикончу его. Порву на куски. – Нет. – строго восклицает Пак, хватая жилистую напряженную руку, где резво пульсируют наполненные жгучей яростью вены. В случае Ли угроза оставить от плоти лишь мясистые клочья вполне реальна. – Жалеешь его?! Этого подонка?! Неужели он вправду тебе нравится..? – в глазах Хисына отражается слепая паника, вперемешку с алчной злобой. – Ревнуешь? – Сонхун игнорирует заведенный дикий нрав, склоняясь к другу ближе и играючи ухмыляясь. – Не переводи тему. – напряженно цедит Ли. Сонхун раздраженно толкает язык за щёку и отсиживается на прежнее место. Хисын как всегда уперт и непреклонен. – Да, мне жаль его. Мне не нравится Джей, но нравится трахаться с ним. А знаешь почему? – шепот Сонхуна - ползущая по шее Хисына ядовитая гадюка. Она обнажает клыки и вот-вот вопьется в насыщенную кровью, толстую вену. А следом и сам Пак, вновь оказавшийся к другу не дружески близко. Хисын молчит, тем самым выражая полную увлеченность чужой речью. – Потому что Джей не боится трогать меня. Целовать. Мне нравится сама мысль о том, что он хочет меня так сильно, что готов брать силой. Раз за разом. Он зависим от меня. Это мне нравится. – Сонхун скалится в кислой, алчной улыбке и выждав несколько секунд отстраняется, испытывая Хисыновское терпение, – Но не он. – Это жестоко. – пелена злости, устилающая глаза Ли, сменяется перемолотой горечью, – Ты не заслуживаешь этого. – Мне все равно. – пожимает плечами Пак. Хисын хочет сказать что-то ещё, но Сонхун бестактно затыкает его. – Теперь ты ответь. – он плавно и медленно, словно притаившийся в тени хищник, крадется к каменному от напряжения телу. Видит предвкушающий, слепящий блеск в чужих глазах и сыто скалится, хотя глубокий голод этим ни капли не утоляет, – Ревнуешь? На лице Хисына стынут пылкие Сонхуновские вздохи - так оно холодно и беспристрастно. Ли далек от эмоциональных пыток и всплесков, так любимых Паком. Он никогда не ступает на тонкий лед. – Я люблю тебя. – звучит слишком уверенно, слишком твердо, выбивая Сонхуна из колеи. «Никогда» в случае Хисына весьма шаткое и теряет оборону, стоит только Паку потребовать. – Люблю больше чем он. Совсем не как это делают люди. – Ли тянется к нему навстречу, отзывается смелым игривым касаниям, заставляя Сонхуна млеть и растекаться, – Даже мой волк привязан к тебе. – Как? – Как к хозяину. Сонхун глупо хлопает пышными ресницами, теряя смысл происходящего. Столько времени он истязал себя чувством вины и страха, но столкнулся не с отчуждением? Напротив - с вызывающе открытой взаимностью. Хисын поражает его своим ледяным, железным спокойствием. В отличие от стыдливого молчания Пака он, кажется, готов кричать, брать сердце Сонхуна нагло, точно идя на таран. – Я могу позаботиться о тебе, показать, как ты важен и ценен. Брось его, Сонхун-а. – прикосновения Хисына настырные и голодные, обжигающие кожу от мягких подушечек немеющих пальцев. В разрез этому он звучит умоляюще и жалко, готовый разбиться перед Сонхуном вдребезги, лишь бы получить хоть каплю снисхождения. Пак снова в плену его ладоней и вздохов. Хисын действует смелее, начиная пытать его своими горящими губами и оставлять от них незримые ожоги поверх свежих увечий. Сонхун обмякает, течет плавленым стеклом и теряет нить дыхания. Губы Ли впечатываются в его шею, метят вьющиеся высохшие волосы и нежную, чувствительную область за ухом. Сонхун драно впивается ногтями в его обнаженные плечи, в полной мере ощущая их жар и силу. – Я буду лучше для тебя. Даже если ты меня не любишь. Выдержка Сонхуна издает последний вздох. Из его уст он срывается рычащим стоном, потухнувшим в жаре мокрого Хисыновского рта. Пак целует остервенело, быстро и громко, сминая и впитывая горький табачный привкус тонких влажных губ. Кусает их, замедляясь под чужим напором. Ли укладывает ладони вдоль обнажённой, незащищённой спины, тот час пуская ток по позвоночнику. Он смакует губы Пака властно, но медленно и тягуче, словно растягивая редкостный дорогой десерт, вкус которого больше никогда не сможет ощутить. Ли действительно думает, что Сонхун оттолкнет его? Невозможно, он бы не смог. Не пожелал, даже с дулом у виска. Хисыном ему никогда не насытиться. В молчаливой спальне отражаются нетерпеливые, скользкие мазки губами об губы и звон браслетов на запястьях, беспорядочно стучащих друг об друга. Сонхун забирается к Хисыну на колени, Ли толкается языком в его рот - все честно и поддерживает строгий баланс. Сонхун колеблется на тонкой грани, содрогаясь в желанных руках. Все мыслительные шаблоны трещат по швам, пока горячий язык Хисына зализывает ротовую полость, а ладони сжимают разомлевшее тело Пака в объятиях. Сталкиваясь грудью и ребрами они чувствуют взаимный, одичалый сердечный трепет. Это вовсе не грязь, напротив - возвышенное притяжение, слияние по капелькам пота, бегущим от коже к коже, по нитям слюны и жгучим спазмам в сжимающихся бедрах. – Мне так нравится эта дурацкая стрижка. Как же ты можешь быть таким, Хуна...? Если глаза - зеркало души, то тонкое тело Хисына томится в пламени ада и утягивает за собой ангельский Сонхуновский облик, въевшийся в его насыщенную радужку. Это абсолютное слияние - воочию наблюдать отражение в чужих глазах, запечатляя и в собственном мутнеющем хрусталике обожаемый силуэт. Сплетение нить за нитью, по сжатым пальцам, обжигающим контрастом холодной и горячей кожи. Сонхун вздыхает томно и вымученно, полыхая до кончиков пят. Даже по ним разбегается ток. Тяжелый пах ноет, принимая густо текущие вниз потоки крови. Вся нижняя часть тела, расстилающиеся по ней вены скованны колючим, обжигающим напряжением, вздувающимся от жара, подобно конструкции воздушного шара. Мышцы затекают, даже кости растекаются топленым воском. Тяжелые конечности едва удерживают крепкий силуэт, неровную линию плеч, где расплываются пятна чернил. Сонхун больше не способен понять их смысл и считать фигуры. Он жмётся к Хисыну горячим липким торсом и ездит по его бедрам в сладкой, томной лихорадке, приглушенно мыча от пощипывающего нервы удовольствия. Штаны собираются вверх складками, усиливая давление на взаимное возбуждение. Пак толкается ему навстречу снова и снова, разгоняя кровь и отчетливо ощущая, как член от мельчайших движений твердеет в штанах. Прежде так ни с кем не было. Хисын особенный. Даже в том, как гладит дурацкую Сонхуновскую стрижку, в каждое невесомое касание вкладывая тепло и нежность. – Перестань. – голос Хисына запыхавшийся, как после длительного безостановочного забега. Вся его твердость и решительность испаряются следом за дыханием, пламенем тянущимся вверх и оседающим влагой на коже. Сонхун низко смеётся, запрокидывая голову и продолжая настойчивее объезжать возникшее в чужих штанах возбуждение, выбивая из Хисына стоны. – Зачем? – он игриво ведет головой и соблазнительно кусает губы. Совершенно развязанный, смело обнажающий всю накопленную внутри похоть, мокрый и горячий, Пак видит, как млеет и плавится Хисыновский очарованный взгляд, беспорядочно хватающийся за каждый отточенный изгиб его тела. Скользит током между перекатывающимися, тугими мышцами. Этот взгляд - словно порка на живое, глубокий надрез без наркоза. Он насыщает вены жаром и опустошает ватную голову. Забавно: Хисын просто смотрит, а Сонхун сходит с ума. Ли скидывает тело обратно на мягкую постель и взбирается сверху, обжигая контуры стройной фигуры властным взглядом. Руки Сонхуна зафиксированы над головой, Хисын крепко держит оба его запястья, оставляя красный ободок на коже. Пак от это не теряется, только выше стонет и сводит бедра, прикрывая нетерпеливо горящий пах. – Я не такой, как Джей. – Хисын выглядит раздраженным и взвинченным. Его лицо соблазнительно румяное, неопрятно уложенная челка падает на глаза и прилипает к потным вискам. Сонхун концентрируется всем своим существом на бегущей от красной, напряженной шеи капле пота, скатывающейся к груди и ползущей по рельефам сухого твердого пресса. Резинка штанов Хисына влажная, под тканью виден выделяющийся бугорок. Сонхуну хочется выть и умолять, лишь бы вновь быть окутанным ловушкой раскаленного тела. – Это неправильно по отношению к тебе. Ты больше чем тело, Сонхун. Оно мне не нужно... – Не хочешь меня? – настырно перебивает Сонхун, извиваясь точно змей под горячим давлением крепкой фигуры. Тело Хисына магнитится к нему каждой клеточкой, между ними царапается холодный по обманчивым ощущениям воздух. Всего несколько миллиметров изводят Сонхуна, желающего прижаться вплотную, ощутив на собственной коже каждую чужую бусину пота. Хисын горит сильнее, но его тело всегда было похоже на раскаленные угли. Ли прикрывает дрожащие веки, испуская тяжёлый шпарящий вздох, улегшийся на Сонхуновский подбородок. – Хочу. Но не хочу торопиться. Черт, Хуна, я только что вытащил тебя из сугроба, залитого твоей же кровью! Чего ты хочешь...? Сонхун шипит, как обозленный кот и вскакивает с места. Теперь Хисын укрыт тенью его возвышающегося тела, а руки прижаты по краям постели. Впрочем, не слишком крепко, скованные скорее покорностью и безволием. – Теперь послушай меня. Я убиваюсь по тебе с начальной школы. С того дня, как ты в первый раз оттащил от меня придурка Джея. – Сонхун злостно, задушено рычит Хисыну в лицо. Но тот не колеблется, позволяя очарованному взгляду таять и липнуть к острым свирепым глазам и покусанным, разбитым губам. – До 16 лет я ревел из-за тебя каждую ночь. Ты знаешь, что это? – Сонхун тянет вверх прижатое к постели Хисыновское запястье, звякающее насыщенными красными камнями. Их отсвет стелиться поверх кожи фигурными узорами, – Я хотел приворожить тебя. – Сонхун убедительно выгибает брови. Раздражение ложиться тенью на его скулы, делая и без того острое лицо строгим и тощим. Хисын непонимающе хлопает ресницами, а после лишь заливается смехом. Раздражение щекочет желудок Сонхуна, ослабляя давление кипящего возбуждения. – Думаю, у тебя все вышло бы и без этого. Сонхун уверен, что любовная магия сработала безупречно, сыграв в злую шутку с наивностью мальчишеских сердец. Сделав ощущение привязанности навязчиво-болезненным и затуманивающим разум. Превратив высокое чувство в примитивную созависимость, выработанную сознанием, перешедшим к форме выживания в лабиринте камней, густой лесной растительности и человеческой злобы. Или же он сам оступился, поведясь на льстивый ведьминский шепот и коварные колдовские игры старухи, нашедшей чем себя позабавить. Ей не стоило верить. Отживший свое, прогнивший разум легко мог провернуть любую шалость и гнусь, выворачивая происходящее наизнанку. И два бьющихся лишь друг ради друга сердца - всего лишь пленники паутины тёмной магии страсти и нездорового ведьмовского азарта. А может дело вовсе не в колдовстве, а в том, что возникшее любовное помешательство между двумя аддиктами вполне логично и закономерно. Сонхун не хочет об этом думать. Ни когда Хисын нежно прижимает его ближе, скользя ладонями по обнажённой спине и щекоча выпуклые кости. Ни когда смотрит с нуждой и обожанием, видя перед собой не просто тело, а весь внутренний мир, масштабнее бескрайних просторов вселенной. Сонхун только что признался ему в самом страшном, что хранил в себе годами. А Хисына его ужасы забавляют, как невинные детские шалости. – Ты все это время молчал. Какого черта ты, блять, молчал? – Сонхун сцеживает четкий шепот в чужое лицо, грозясь оскалом. Его свободная ладонь ложится на шею Хисына, слабо надавливая и даже не долю не перекрывая доступ к кислороду. Но Сонхун сделает это, если Ли посмеет выдать хоть ещё одну дразнящую его глупость, – Я хочу порвать тебя на куски. Всего. – Прости. Мне тоже было больно. – Хисын смотрит на Сонхуна помешавшимся взглядом и осторожно сплетает пальцы. Для Пака это признание выходит своей ценностью выше, чем простые слова о любви. Хисын разделяет с ним не только фатальное притяжение, но и его губительные последствия: боль и подбитое, тяжелое сердце. – Я люблю тебя. – рука Сонхуна цепляет густые волны шоколадных волос. Их лесной запах и секущиеся концы щекочут ладони. От Хисына тянет ароматом горелой древесины и лесной сырости. От его тела поднимается жар, кутая Сонхуна своим мягким пледом. Между соединившимися пальцами скачет напряжение. Ток посылает импульсы по живому, неистово колотящемуся сердцу. Бесформенные, опухшие губы снова таят друг на друге терпко и медленно. Мокрые рты насыщаются слюной, жаром и голодным чавканьем. Ладони Хисына проскальзывают сквозь взлохмаченные срезанные локоны и ложатся на длинную шею, притягивая Сонхуна ближе. Тот снова катается на крепких бёдрах, растекаясь поцелуями по шее Ли. Пак венчает её насыщенными, крупными пятнами и отпечатками мокрых зубов. Хисын сдаётся его желаниям, опуская ладони на узкие бедра и сжимая худые, упругие ягодицы сквозь плотную ткань штанов. Между лицами стреляют жгучие искры и бабочками порхают воздушные, томные стоны, обжигая румяные щеки. Аккуратные и тонкие черты лица Хисына растворяются перед глазами темным дымом. Сонхун слепнет от вожделенного удушья. Его белье промокает. Пак боится опустить взгляд и увидеть просочившееся к чужим штанам крупное пятно. Сквозь ткань, укрывающую поджарые Хисыновские бедра он тоже ощущает тепло и влагу в паху. Кажется, они заигрались. – У тебя было когда-нибудь с парнем? – Сонхун говорит задыхаясь, сквозь жар слипающихся стёртых губ. Тонкие пальцы скользят под мокрую резинку штанов Хисына, игриво её оттягивая и щекоча пульсирующий, напряженный, твердый низ живота. – У меня вообще ни с кем не было. Сонхун кусает собственную губу, задерживая неприлично громкий томный выдох. Паку необыкновенно приятно слышать, что так, как его сегодня Хисын не касался прежде никого. Как бы это не было эгоистично, ведь сам Сонхун давно перестал воспринимать собственное тело храмом. Скорее могильной плитой. Мягкая рука, мелко бьющаяся током, разглаживает липкие спутанные волосы Ли. – Значит я буду у тебя первым. – нежно и бессовестно-довольно улыбается Сонхун. Хисын отвечает ему тем же, сладко и робко растягивая губы. – Единственным. – они в тот же миг падают Паку на шею. Тянутся по коже бесчисленными бабочками, щекочущими кожу томными взмахами крыльев. Сонхун нетерпеливо выгибается навстречу каждому легкому прикосновению, открывая Хисыну свою глубокую неутолимую жажду. Согретая комната полна его пылких вздохов и приглушенных стонов. Жар собственного тела ударяет по голове новым потоком сумасшествия вперемешку с диким вожделением. Сонхун не может больше медлить. Плавно поднимаясь с чужих бедер он тянет внизу кромку штанов и нижнего белья, обнажая твёрдо стоящий член. Хисын теряет секунду в смущении и спешно повторяет за Паком. Чужая твёрдая, горячая плоть почти ошпаривает руку, ощущается в ладони увесисто и крупно. Сонхун видит объемный контур головки, расползающиеся взбухшие вены, отчетливо просвечивающиеся сквозь тонкую кожу. Член Хисына крупнее, впрочем, как и он сам. Сонхуну любопытно: относится ли это к множеству последствий заражения? Почему-то мысль об этом жаром стекает к напряженным мышцам живота. – Ты... Большой. – Сонхун не слишком стыдиться озвучить эту мысль. Всякое смущение покидает его окончательно, когда уже на чужом лице выступает румянец, а ресницы укрывает робкая томная дрожь. Пак ликует внутри, будто только что одержал над Ли свою первую победу. Головка блестит предэякулятом, Сонхун обводит ее большим пальцем, разглаживая кожные складки и намеренно задевая щёлку. Хисын шипит и дёргается, Пак чувствует, как живо и горячо пульсирует все его тело. Осознает каждый зажеванный стон. Хисын девственно чувствителен и стыдится своей слабости перед более опытным Сонхуном. А тому слишком нравится эта власть над каждым напряженным нервом в чужом теле. Румяный Хисын весь горит и тяжело дышит, и Сонхун принимает это, как дар - наивкуснейшее лакомство. Сонхун размазывает по плоти густо вытекающую естественную смазку, головка тонет и снова проявляется сквозь слой кожи, пока бледная ладонь Сонхуна двигается по члену Ли. Пак играет, он принуждает Хисына к каждому озвученному стону. Сегодня он хочет с корнем избавиться от чувства стыда и смущения, открыть друг перед другом все карты. Пак не замечает и сам, как стреляет глазами вверх, отслеживая каждую реакцию Ли в деталях. Как кусает губы в ответ на каждый вырвавшийся из Хисына порочный звук. Он ерзает на чужих бёдрах, ища удобное положение и ладонью пытается обхватить оба члена, очевидно умещающихся в руке с большим трудом. Ли соображает быстрее и присваивает себе инициативу. Сонхун тонет в его глазах, каждое столкновение с которыми рождает в его желудке бабочек, несущих пламя на своих крыльях. Томно прикрытые веки Хисына дразнят его, одновременно утоляют и разгоняют жуткий голод. Распахнутые губы Ли блестят так, словно обмазаны сладким сиропом. Пак медлит, но отчаянно желает ощутить этот вкус вновь. Он больше не в состоянии принимать решения и приводить их в действие. Крупная ладонь Хисына движется вверх-вниз осторожно, почти целомудренно. Они слипаются, как две тающие восковые свечи, но не плавятся и напротив, становятся лишь тверже. Сонхун резко вскидывает руки Хисыну на плечи, пока тот в одночасье, с той же нетерпеливостью свободной рукой тянется к его щеке и рвано вздыхает. Экстаз импульсами тока бьется между двумя телами. Интенсивные движения разгоняют кровь, но все ещё кажутся критически недостаточными. – Попробуй быстрее... Сильнее... По комнате разносится влажный звук, похожий на лопающуюся жвачку. Парни текут так сильно, что естественная сухость испаряется почти моментально, обеспечивая комфортное безболезненное скольжение. Ладонь Хисына приятно теплая и липкая, уверенно сжимает оба члена и движется все резче, соблюдая чёткий ритм. Этот хлюпающий звук теряется между спутанными стонами, пылко срывающимися прямиком друг другу в раскрытые губы. – Да, так... мхм... Хорошо. – голова Сонхуна тяжелеет, зрение начинает подводить, посылая мозгу размытую картинку. Пак потным лбом утыкается Хисыну в шею, притирается к ней и почти мурлычет от охватившего тело удовольствия, – Тебе хорошо? – жар неровного дыхания, расползшийся по чужой коже, отражается и на собственных губах. – Очень. – шея Хисына напряжена, как и горящие связки, выдающие ломанный голос. Он выдыхает в потолок, заламывает брови и шипит, распыляя волны дыхания по спутанным Сонхуновским волосам и влажной коже, – Посмотри на меня. Я хочу тебя видеть. Сонхун жалобно, сипло стонет, не желая терять опору и тепло чужого крепкого тела. Держась ладонями за плечи Ли он лениво поднимает тяжёлую, кружащуюся от наслаждения голову, глядя строго Хисыну в глаза. Пак знает, что представляет из себя сущий жалкий хаос. Его глаза слезятся, щеки горят, волосы спутаны, распухшие губы распахнуты и собирают в уголках ниточки слюны. Сонхун течет за двоих, в моменте осознавая всю свою слабость перед Хисыном, и напрямую сталкиваясь со взаимным наслаждением в его расширенных мутных зрачках. Спазмы бьются в его затекающих бедрах, пробирая их онемением. Сонхун буквально не чувствует ног. Он скулит, сильнее сжимая каменные Хисыновские плечи и от наплыва ощущений царапая их. Ли даже не дёргается. Сонхуну это позволено, ему можно даже больше, но насколько ещё только предстоит узнать им обоим. Хисын заводит руку за шею Пака и склоняет его к очередному греху - своим губам, горячим, как раскаленная лава и воздушным, как сладкая вата. В ней Сонхун обнаруживает жалящий привкус табака и на секунду брезгует сам себя. Хисын заставляет его забыться в ощущении мокрых сплетенных ртов, пожирающих стоны взаимного удовольствия. Он раздвигает губы плавно и медленно, точно поглощает нежную нить карамели, пробираясь языком в горячую влажную полость. Губы щипят жадные, медленные и настойчивые укусы, языки мажутся друг об друга с такой напористостью, что Сонхун забывает и почти не может больше дышать. Отстраняясь он оставляет между румяными лицами густой канат слюны, обнаруживая новые царапины от ногтей у Хисына на плечах, а его свободную руку на своей алой щеке. – Я так люблю тебя. – обожание в глазах и словах Хисына затмевает масштабы бескрайней вселенной. Он возвращает к норме сбившийся небрежный ритм, заставляя Сонхуна съёжиться и прикусить губу, съедая призрачный след только оборвавшегося поцелуя. Пальцы Ли разглаживают впалые щеки Сонхуна, убирают спавшие к глазам пряди спутанных черных волос. Нежность обретает физическую форму в теле Пака и смешивается с кровью в венах, заставляя ее кипеть в нижней части живота, отдавая сладостью на корне языка. Эта приторная лихорадка заставляет его пылать с головы до ног и растворятся в творящемся блаженном хаосе. Мягкий и запутанный взгляд Хисына из под ресниц вдруг становится твердым и режущим, как плохо заточенное лезвие. Его ладонь осторожно стягивается на подбородке, удерживая на собственном теле уплывающий Сонхуновский взор. – Никогда не сомневайся в моих чувствах и моем желании к тебе. Слышишь? Никогда. Пак млеет окончательно, содрогаясь на Хисыновских бёдрах и закатывая глаза в подступающем экстазе. Его голова заваливается назад, обнажая вид напряженной, красной, вспотевшей шеи. С губ срывается конечный вымученный стон, звучащий насыщенно, точно в вакууме. Онемевшие бедра сжимаются, во влажную ладонь Хисына густо стреляет горячий поток Сонхуновской спермы. – Блять... Ты такой красивый, Сонхун-а. Последние глубокие царапины стынут на напряженных плечах Ли. Пак обмякает, чувствуя себя полностью выжатым и ослабшим. Его голова все ещё пуста и наполнена лишь призрачным свистом, перед глазами мелькают едкие пятна. Сонхун болезненно стонет, пытаясь подняться на затекших ногах и найти более удобное положение. Хисын помогает ему, любезно придерживая за талию чистой рукой. Поднимаясь с постели Сонхун спотыкается от давящего на голову головокружения и заставляет Ли подскочить с места, но тот час шипит и отмахивается. – Всё в порядке. Я за салфетками. Лениво плетясь к столу Пак обнаруживает почти пустую пачку. Одну салфетку он достает сразу, стирая мелкие капли, сумевшие попасть на собственный торс, все ещё ноющий от фантомного внутреннего напряжения. Он собирает слетевшее на пол собственное белье и отданные Хисыном штаны, натягивая их обратно на вялое чувствительное тело. Но возвращаясь к кровати Сонхун хмурится, внимательно оглядывая фигуру Ли и на секунду теряясь. – Ты ещё не кончил? – Пак склоняется к полулежащему Хисыновскому силуэту с широко расставленными ногами. Со спущенными штанами, мокрыми от пота, крепкими бедрами, голым торсом и спутанной чёлкой он выглядит обворожительно вызывающе. Пак помогает ему вытереться, неловко поглядывая на требовательно стоящий, покрасневший от возбуждения член Ли. – У меня с этим трудно... – Хисын смущенно улыбается и уводит взгляд в сторону, чем вызывает у Сонхуна странную усмешку. Наверное, этого стоило ожидать - у Ли стальная выдержка абсолютно во всем. Изменения, произошедшие с его телом все больше и больше приходятся Паку по вкусу. Сонхун поглаживает его предплечье нежно улыбаясь, а после тянется к взъерошенным волосам. – Я помогу тебе. – стертый контур губ игриво растягивается. Цепляя на себя непонимающий взгляд Хисына Пак плавно спускается и вынуждает Ли растерянно подскочить, сбрасывая собственные ноги с кровати. – Что ты делаешь? – очевидно, хмурое выражение лица Хисына означает, что он прекрасно понимает коварный Сонхуновский замысел. Просто Ли по-прежнему ужасно смущён. Пак спускается на пол, подбирая под себя бедра и удобно рассевшись между широко разведенных ног Ли, которые уже любовно наглаживает одной рукой. Другой же он плавно накрывает член Хисына, почти невесомо проводя ладонью по твёрдой горячей плоти. Большой палец обводит аппетитно выпирающие вены, Хисын дышит чаще и тяжелее, но не в планах Пака долго дразнить его навязчивое возбуждение пальцами. Длинный мокрый язык тянется к блестящей крупной головке. Сонхун обводит ее объемный контур, едва улавливая пресный вкус кожи и предэякулята. Он внимательно следит за Хисыном - растерянным и разгорячённым, замершим на месте и боящимся ответить Сонхуновским наглым действиям даже лишним шорохом. – Сонхун... – все, что потерянно сходит с губ Ли. Вопреки его ожиданиям Пак похож теперь на довольного кота, нашедшего спрятанное от него любимое лакомство. Сонхун мажет по плоти настойчивее, поддерживает ладонью и целует, плавно спускаясь к полным яйцам. Соленый привкус ощущается отчетливее и впитывается в блестящие распухшие губы, но Сонхун его ни капли не брезгует. Ему нравится, как тяжелая влажная плоть горит и пульсирует в ладони, нравится, как Хисын откидывает голову назад и сипло стонет. Стараясь быть не слишком громким от накатившего жаркого смущения он не желает смотреть в порочные, кипящие от похоти Сонхуновские глаза, скрытые в томной дрожи ресниц. С высунутым наружу языком, блаженным выражением лица с тенью невинного румянца он кажется Хисыну совершенно нереальным, хрустальным и сказочным. Сонхун в очередной раз ведет влажной рукой по стволу и на пробу вбирает половину всей длинны в рот, ощущая себя почти полным. Хисын заполняет его плотно и отдает по стенкам солоноватым кожным привкусом. Сонхун причмокивает и сглатывает его, выпуская член наружу и тут же слыша красочный Хисыновский стон. От его голоса щёки горят сильнее, нутро тянет от желания поддаться и сделать все возможное, лишь бы заставить Ли ощутить себя так хорошо, как никогда и ни с кем прежде. Пак стонет с ним в унисон от яркого притока эмоций и даже не замечает этого, вновь и вновь роняя несдержанные звуки из открытых губ. Сонхун все ещё ревностный жадный эгоист. Он желает каждого стона, каждого импульса в теле, каждого слова, безвольно сорвавшегося с губ. Желает Ли всего настолько сильно, что готов поглотить его без остатка, заключив в оковы своей властной тёмной ауры. Мокрые губы снова мажутся по головке и впускают член в рот. Сонхун пытается привыкнуть к необычно крупным размерам, чмокая и облизываясь, наслаждаясь терпким горчащим послевкусием. Ему нравится ощущение наполненности ротовой полости вместе с тем, как вбирает Хисына всё больше и глубже, взбивая густо набежавшую слюну, хорошенько смачивающую плоть и область вокруг собственного рта. Сонхун отстраняется, тяжело дышит и смотрит вверх помутневшим слезливым взглядом. На его подбородок густо стекает слюна, она же мерзко хлюпает между пальцами, пока Сонхун продолжает плавно надрачивать Ли. Ему очень хочется обратить на себя Хисыновский взор и добиваясь этого, тая под тяжелым прессом давящего пылающего взгляда, Пак невольно прикусывает опухшую губу и сводит бедра вместе. Ли им бесповоротно очарован, он больше не сдерживает своих стонов и нежно гладит Сонхуновскую макушку, собирая назад лезущие к глазам волосы. Пак подставляется, прикрывает глаза и едва не мурлычет, как кот, которому почесали за ушком. Прежде ему так не хватало такой простой нежности. Сонхун вбирает плоть полностью и с непривычки давится, ощущая, как член упирается в стенки горла. Он царапает твердые бедра Хисына, а тот слегка стягивает в кулак взбитые пряди Сонхуновских волос и шипит, прикрывая глаза. Пак вбирает снова, расслабляет горло и толкается головой к основанию. Хисына в нем так ужасно много, что бедра самовольно подрагивают. Мысль о том, что властный возвышающийся взгляд Ли в эту секунду безвольно прикован к нему разгоняет в теле кровь. Сонхун бы кончил дважды. Низ живота снова горит, он насаживается вновь и вновь, ощущая слабое давление на голову от цепкой ладони Хисына в собственных волосах. Пак давится им, растекаясь слюной по полу и ему это откровенно нравится, как нравится каждый жалобный несдержанный стон и похвала, слетающая с губ Ли. – Уже близко... Сонхун-а... – Хисын задыхается. Он оттягивает пряди, ожидая, что Пак отстраниться, но тот толкает его член в глотку все настырнее, стеночками ощущая чужой неровный пульс. Мирясь со всем, чего Сонхун желает Ли сам напоследок бессознательно толкается в расслабленное горло и густо заполняет его спермой. Пак ужасная жадина - он собирает с обмякшей в его губах плоти всё, до последней капли и облизывает ребро ладони, где находит жалкие остатки. Все это время Хисын наблюдает за ним непрерывно, бессознательным и почти безжизненным взглядом. – На вкус ты просто отвратительный. – ухмыляется Сонхун, усаживаясь обратно на постель к Ли вплотную. – Ну прости уж. Я не заставлял тебя. – Ли усмехается в ответ, вороша вспотевшие волосы. Не договаривает, ведь все ещё ужасно смущен и произошедшее едва находит место в его голове. – Зато ничего не нужно убирать. – безразлично пожимает плечами Сонхун. Кажется, Хисын его совсем не понимает и лишь качает головой в смущенной усмешке. Пак прижимается ближе, примыкая в распростёртые объятия Ли. По напряжённому телу все ещё стекает пот, но она постепенно охлаждается вместе с тем, как отступает туманящий жар возбуждения. Голова Сонхуна удобно лежит на плавно вздымающейся, широкой Хисыновской груди. Его ладони касаются предплечий, легкие прикосновения разносят мелкий приятный зуд по коже. Ли спускает свои притихшие вздохи к Сонхунувским волосам, щекоча полуобнаженное тело. Пак обвивает руками твердую талию и чувствует, что возникшее молчание вдруг становится слишком требовательным и громким. – Это что-то значит для тебя? – голос Хисына тормошит его, сбрасывая пелену сонливости с потяжелевших век. Сонхун и сам не заметил, как почти уснул в теплых руках Ли. – М? – Пак поднимает голову и отстраняется от разгорячённого тела на считанные миллиметры. – Ты бросишь Джея? – яснее выражает свою мысль Хисын, настойчиво, но сонливо поглядывая Сонхуну в глаза. Пак неловко усмехается и отстраняется от Ли окончательно, ровняя уровень их глаз, чтобы столкнуться взглядами напрямую. – Я и так порвал с ним недавно. Поэтому сегодня он устроил весь этот цирк. – Сонхун опускает трепещущие ресницы и нервно покусывает губу. Как бы не хотел, он не может говорить о Джее глядя Хисыну в глаза. Теперь он кажется себе предателем. Ведь окажись Сонхун смелее и тверже - все могло бы быть по-другому. – Я точно прикончу его. – Хисын рычит и недовольно уводит взгляд, напрягая челюсть. – Забудь о нем. Хотя бы сейчас. Пожалуйста. – Сонхун страдальчески заламывает брови и укладывает ладонь поверх руки Ли, этим привлекая к себе его вдумчивый взор. Ему и правда тошно думать о Джее в такой момент, слишком важный и сокровенный. К сожалению именно Пак - один из его самых страшных скелетов в шкафу. Он, как пятно крови, глубоко въевшееся в белоснежную ткань - от подобного вряд ли избавишься навсегда. – Разберемся с ним позже. – Хисын все понимает и согласно кивает, перехватывая ладонью Сонхуна и оглаживая ее внешнюю сторону пальцами, – И все таки... То, что сейчас было - это значимо для тебя? – Конечно... – растерянно бубнит Сонхун, глупо хлопая ресницами, – Мне нужно повторить? Я, блять, люблю тебя, Ли Хисын. Всегда любил только тебя. Почему ты спрашиваешь? – Ты будешь встречаться со мной? – Хисын настойчиво обрывает почти монолог Сонхуна, – Я имею ввиду... По-настоящему, ни от кого не скрываясь. Ты хочешь? Пак все ещё растерян, его рот раскрыт, а едва шевелящиеся губы не в состоянии складывать внятную речь. Разумеется он хочет, но то так... Страшно. – Тебе некого и ничего будет бояться. Можешь вообще делать все, что хочешь. Я больше никому не позволю плохо с тобой обращаться. Но... Мне важно, чтобы между нами все было честно и по-настоящему. Не так, как с Джеем - вот, что пытается донести Хисын, но умалчивает, уважая Сонхуновские капризы. Пак кивает прежде, чем осознанная мысль проносится в его голове. Прежде, чем губы наконец выдают внятный ответ. – Я хочу. Хочу быть вместе с тобой. – Сонхун сам не верит, что ему всё-таки довелось произнести то вслух. Что все это - реальность, а не очередной мучительный кошмар. – Тогда пообещай никогда не врать мне и ничего не скрывать. – Хисын наклоняется ближе к лицу Пака, собирая обе его ладони в свои руки. Его взгляд требовательный и нежный, дыхание мягкое и взволнованное. Оно танцует на дрожащих от неверия Сонхуновских веках. — Обещаю. Ли протяжно выдыхает, но вся тяжесть воздуха испаряется на фоне его нежной и трепетной улыбки. Она отпечатывается у Сонхуна во лбу, в висках, щеках и носу. Острым кончиком Пак притирается к чужому лицу, грея его своим плавным дыханием. Сонхун снова обнаруживает себя в объятиях Хисына, что этим вечером очевидно не планирует отлипать от Пака ни на секунду. На завтра у каждого из них большие планы - счастье через жестокую расправу. Но сейчас все это не имеет для Сонхуна ни малейшего значения. Сейчас Хисын снова сталкивает их губами и заваливает обратно в смятый, согретый, двумя крепкими телами ворох постельного белья. И Сонхуну хорошо. Сонхун наконец-то спокоен и действительно счастлив.