Чрез мир из серебра

«…Тонут корабли, наши корабли

Не хватает кислорода, ты меня прости

Каждый за себя, дальше без тебя

Моя новая дорога к тихой гавани».

суперолег, Лиза Киселёва — Корабли.

      Яков Петрович Гуро       Осознание того, что Коля — Тёмный — пришло довольно быстро, вот только обжигающий страх никак не желал уходить. Он туманил разум и стискивал рёбра. Заставлял задыхаться. Весь мир подёрнулся серой дымкой — выцвел. Я почти не помнил, как мы приехали домой. Редкие воспоминания прошивали болезненно-яркими вспышками.       Слишком лёгкое тело Коли. Кровь на руках, на одежде, на полотенцах. Бледное, неживое лицо. Алая вода. Седая прядь в чёрных волосах, разметавшихся по подушке. Ледяные руки. Багровые припухшие царапины на ладонях.       Мои ночные кошмары обернулись жестокой реальностью. Заставили вспомнить всё то, что так отчаянно хотелось забыть: поместье Данишевских, полгода опостылевшего одиночества, почти угасшего Колю.       Я старался забыться в работе. Хотел вымотать себя до предела: лишь бы не вставало перед глазами прошлое, лишь бы не смотреть на тело на кровати — уйти из спальни было просто невозможно.       Два дня. Два проклятых дня прошли в горячке работы и страха. Всё это время я не жил, а существовал. Отчаянно, на грани безумия, верил, что Николай очнётся и боялся отойти от него даже на шаг. Казалось, стоит только потерять из виду хрупкую фигурку, укрытую одеялом, и надежды не останется. Порвётся последняя нить, по которой он может вернуться. А я ведь мог отказать Бенкендорфу. Не допустить Колю до расследования. Тогда мог сделать хоть что-то, но сейчас оказался бессилен…       Тихо заскрипела дверь. Осторожные шаги были почти не слышны, теряясь в пушистом ковре. Я неосознанно сжал пальцами холодную ладонь Николая и обернулся, машинально склонив голову в приветствии. Пушкин коротко поклонился и замер около кровати. Даже в вечернем полумраке были видны тёмные круги под поблёкшими глазами.       — Яков Петрович, вам бы поспать. Я присмотрю за ним, — некогда звонкий голос сейчас звучал тускло и хрипло.       — Не стоит, Александр Сергеевич. Я справлюсь сам… Спасибо, — кончики губ на миг приподнялись в благодарной улыбке.       Пушкин тяжело вздохнул и не стал спорить — у него просто не осталось для этого ни сил, ни желания. Он неловко переступил с ноги на ногу, но уходить не спешил. Взгляд его рассеянно скользнул по комнате и вновь остановился на мне.       — Спрашивайте и идите отдыхать, — как я ни старался, голос всё равно прозвучал излишне мягко. Александр Сергеевич едва заметно покраснел.       — Я не привык вмешиваться в личные дела, но Николай мой друг и я волнуюсь за него, — уверенно начал Пушкин, и я невольно напрягся. — Если он не захочет остаться с вами, вы сможете его отпустить?       Я вздрогнул, словно от пощёчины — этот вопрос мучил меня уже несколько месяцев. Вязкая тишина забилась в уши, а в голове гулким эхом разнеслись лихорадочные удары сердца. Как можно отпустить свою душу? Судорожный вдох острыми иглами прошил лёгкие. Я знал, что не пара Николаю. Одарённый никогда не свяжет свою жизнь с обычным человеком — по многим причинам. И угораздило же меня полюбить колдуна. Горькая усмешка изломала губы.       — Смогу, — голос охрип и сорвался.       Смогу, если Коля будет счастлив. Смогу, даже если это разобьёт меня. Отпущу, но никогда не забуду.       Каре-зелёные глаза пристально впились в мои, будто стремясь сорвать покров с души и узнать: «Правда или искусная ложь?» Я твёрдо посмотрел в ответ. Правда, Александр Сергеевич.       — Спасибо, Яков Петрович, — короткий поклон, тихие шаги и негромкий стук двери.       Тяжёлый вздох непроизвольно вырвался из груди, а взгляд бездумно упёрся в темнеющий проём окна. Я снова остался наедине со своими мыслями. Пустые рассуждения всегда были мне неприятны, вот только сейчас вопросы настырно крутились в голове и звучали всё громче.       Если не воскреснет, захочу жить без него? Каждый раз возвращаться в пустой дом. Видеть Его черновики. Помнить тепло объятий и смущённое сопение после невинных поцелуев…       Если вернётся, но не останется со мной? Молча смотреть, как Он осторожно обнимает молодую барышню. Разговаривать так же непринуждённо. Знать, что Он счастлив без меня…       Это будет невыносимо.       На улице уже окончательно стемнело, а я всё смотрел на чёрное небо за окном и думал-думал-думал. Яркая луна заливала спальню мёртвенно-голубым светом, придавая комнате потусторонний вид. Мелкие бесы привычно шуршали во мгле. Они не боялись меня — привыкли, знали, что не трону. Размытые силуэты один за другим проскальзывали к кровати, делились с Колей крупицами Тьмы и снова скрывались в тёмных углах.       Внезапно ладонь в моей руке слегка дрогнула, и давящую тишину разорвал хриплый вдох. На грудь словно рухнула могильная плита, выбив воздух из лёгких. Я тяжело сглотнул, страшась обмануться, и резко повернулся к Коле. Сердце пропустило удар. Живой.       — Яша, — потрескавшиеся губы дрогнули в слабой улыбке, а мою ладонь сжали чуть сильнее.       — Коленька… — тихо, на грани слышимости — скулёж побитого щенка.       Плечи опустились, сломленные тяжестью последних недель. Губы болезненно искривились, а глаза защипало от подступивших слёз. Громкий, надрывный вой комом застрял в горле. Нервная дрожь судорогой обожгла тело. Коля встревоженно нахмурился и неожиданно сильно потянул меня за руку — словно не он два дня был мёртв, словно просто спал…       Голова закружилась. Я обессиленно уткнулся лбом в худое плечо, закрыл глаза и обмяк на кровати. Тихий, горький стон против воли слетел с губ. На затылок опустились прохладные пальцы, ласково перебирая короткие прядки.       — Спи, Яшенька. Я буду рядом, — прозвучало над головой мягко, но уверенно.       Сознание, словно по приказу, рухнуло в тьму беспамятства.