A year and a half

Всё смешалось в янтарной жидкости бокала: капля скользит по стеклу пущенной в голову пулей, оставляет на стенке кровавые брызги, тянет за собой ещё череду капель-пуль, так и не поразивших убийцу. Кажется, даже запах саке напоминает ему запах лилий, чистых, свежих, белых, не запятнанных кровью, уложенных в чёрный гроб последней данью, точно какой-то издёвкой. Римская «X» всаживала в его лоб ровно десять пуль каждый раз, когда его мёртвый взгляд падал на чёрную крышку гроба с гербом Вонголы, только отчего-то он, в отличие от Десятого, не умирал. Задыхался, падая на колени, касался губами холодных рук, вымаливая прощение у бездыханного тела Босса. За то, что не защитил. За то, что пуля вонзилась в лоб Десятому, не в его лоб. Ему казалось, что он тогда умрёт от горя, но он не умер. Как он посмел выжить, не сдохнуть, испытывая эти чувства? Как он мог продолжать жить, когда Десятый умер? Как?! Себе этого он простить до сих пор не может. Всё слишком стремительно смешалось в янтарной жидкости бокала: Ирие Шоичи, выстреливший в Десятого на переговорах, его собственный голос, сорвавшийся на предсмертный вопль неверия подстреленного зверя, мёртвая хватка Ямамото, заломившего ему за спину руки, с силой удерживавшего от необдуманной погони: наверное, если бы не Ямамото, одним трупом в тот день стало бы больше, но тогда ему было всё равно. Чуть позже он понял, что может всё исправить, эта мысль засела навязчивой идеей, одержимостью, наваждением — что однажды в прошлом Десятилетняя базука выстрелит в кого-то из Хранителей, в кого-то, у кого есть кольцо Вонголы, в кого-то, кто сможет передать ему в прошлом закодированное послание — самому себе — убить Ирие Шоичи. Только он поймёт себя, только он поверит и отнесётся к этому со всей серьёзностью ситуации. Он — знал себя, знает и будет знать. Всегда. Сколько бы лет не прожил лет, сколько бы не предстояло прожить, через сколько не предстояло бы умереть. Защитить Десятого — это единственное, ради чего он жил, живёт и будет жить. Единственный, кто ещё может исправить его непозволительные ошибки — он прошлый. Другим было не понять. Но тогда, когда он думал, что Десятый был мёртв, он просто… Всё слишком стремительно смешалось в сумбурном водовороте событий: чёрный гроб с римской «десять» в лесу, возле базы, там, где его не должно было быть. И снова запах проклятых лилий! Пять минут, всего лишь пять минут с живым, ещё пока не мёртвым Боссом из десятилетнего прошлого — рухнул на колени, судорожно сглатывая горечь, от которой бы задохнуться – это чувство вины душило, дрожавшие руки — которыми бы стиснуть в объятиях, коснуться, но кто он, чтобы касаться Десятого после того, как дал ему умереть? Но всё это — эмоции, и он обязан был их отбросить, чтобы успеть объяснить всё за пять минут, пять ничтожных минут, чтобы попытаться спасти, чтобы попробовать всё исправить. А потом, внезапно — небытие. Он бы решил, что это смерть, если во время этого состояния был способен думать. Янтарная жижа растекается во рту и обжигает горло, и кажется, несёт облегчение и осознание: Десятый жив! Всё это был тайный план. Десятый мягко улыбнулся ему тогда — «Прости, что не рассказал тебе. Мне так жаль. Прости.»«Всё в порядке, Босс, я счастлив, что Вы живы» — Гокудера только просиял в ответ, едва ли сдерживая себя в руках, чтобы не наброситься на Десятого и не стиснуть в объятиях, крепко, до хруста в костях: это давно уже было непозволительно, они — Вонгола, не какие-то там дети. Гокудера преклоняет одно колено перед Десятым, целует его руку, Десятый, как всегда против — к чему подобная формальность. Гокудера счастлив, но сглатывает тугой ком, злится на себя больше, чем кто-либо другой на это способен: Десятый жив, тогда какого чёрта он чувствует себя несчастным? Ирие Шоичи, которого он хотел убрать. Об этом плане знали Ирие Шоичи и Хибари. Не он. Гокудера опускает голову и сжимает бокал крепче, позволяя себе страдать над этой мыслью в редкие моменты одиночества, не занятые работой. Не он. Пальцы тушат, давят о пепельницу окурок: за последний час он выкурил, кажется, целую пачку; дымовая пелена висит в каждом метре его апартаментов, чаще пустовавших, не рассеивается, как и мысль, которая грызёт заживо и гложет. «Десятый мне не доверяет.» Не доверяет. Даже если сам он понимает, что если бы знал о плане, то всё бы испортил, даже если он сам не доверяет себе, то как ему может доверять Десятый? Хех. Правая рука, да? Честно говоря, он уже был готов завтра же заявиться к Десятому и предложить это звание — Хибари. Точно. Так он завтра и сделает. Завтра же снимет с себя полномочия Правой руки Десятого Босса Вонголы. Не достоин. Звонок в дверь раздаётся откуда-то издалека, из пелены дыма, Хаято делает вид, что ничего не слышит. К чёрту. В голове проскальзывает мысль «а что, если это Десятый», но Десятый сейчас проводит время с родителями — к счастью, они оба живы. Другие — его времени сейчас не стоят. Звонок в дверь начинает звенеть беспрестанно, не переставая, раз за разом это раздражающее «дзынь-дзынь-дзынь: только один человек мог с таким твердолобым усердием долбиться в его квартиру. «Тупой Ямамото.» Хаято выдыхает с видимым раздражением, ставит бокал с саке на стеклянный столик, поднимается с пола — голова кружится, чёрт её дери, и как он завтра встанет на работу? Он совершенно не умеет пить. Чёрт, хватит уже звонить! Резко распахивает дверь, приоткрывая маленькую щёлку, которая ясно за него говорит: «проваливай». — Чего тебе надо посреди ночи? Телефон тебе на что? Уходи, я занят.