A year and a half

«Твои пальчики такие гибкие, как у настоящего пианиста» Гокудера не понимает, почему эти слова пришли ему на ум именно сейчас. Пальцы переполняет ошеломляющим теплом. Это — приводит в смятение. Гокудера судорожно сглатывает, пытаясь унять дрожь в собственных пальцах, которую оказался не способен контролировать, которую оказался не в состоянии подавить; что-то внутри резонирует с этой дрожью, отвечает резко и громко, похожим на взрыв, медленно натягивается, в любой момент готовое лопнуть и разорваться, давит, перекрывает воздух — это слишком туго затянут у горла галстук; Гокудера тянет руку к шее, не с первого раза развязывает крепкий узел, ослабляет ворот, пачкает теплом рубашку, белую, идеально выглаженную, застёгнутую на все пуговицы — именно так подобало выглядеть правой руке. Проклятье! Кулак стискивается, вместе с зубами, с силой врезается в асфальт подземной парковки: разбивает костяшки до ссадин — жжение ненадолго перебивает ощущение этого тепла. Мерзко. Тошно. Боль отрезвляет, ненадолго, дрожь так и не унялась, теперь бьёт везде — это рубашка взмокла под костюмом, налипла на тело, обдаёт холодом и ползающими по позвонкам мурашками. Чёрт, он ведь столько работал над собой, пытаясь контролировать эмоции, учился не позволять им одерживать над собой верх, чтобы в нужный момент ничего не испортить, не обрушивать всю свою бурю, всю свою импульсивность, бившую и по врагам, и по друзьям. Так не должно быть. Почему, какого дьявола именно сейчас? Боль и жжение прекратились, и Гокудера снова ощущает на пальцах это ошеломившее его тепло, не способный отделаться от отвратительного чувства: это тепло принадлежит рукам его матери, точно это она сейчас, снова, мягко сжимает его пальцы в своих ладонях, как когда-то в детстве. Это ощущение — сейчас Гокудера его ненавидит. Это ощущение — сейчас оскверняет последнее, что он о ней, о своей матери, помнил. Всё это оскверняла кровь на его пальцах. Тёплая, как прикосновение. Перепачкался случайно. «Но что важнее — никогда не забывай, какое доброе и красивое у тебя сердце» Пульс отсутствует, сердце не бьётся. Гокудера склонился на корточках перед телом, пальцами потрогал чужую шею: прощупать пульс на сонной артерии — формальность. Смерть от взрыва мгновенна, но пламя Урагана — другое дело, он не хочет использовать его на ещё живом человеке, но разве с пулевым отверстием во лбу можно выжить? Гокудера подмечает, что становится алогичен, путается, не понимает, почему ощущает всё это смятение, почему вообще что-то ощущает, он уже убивал не раз и не два. Не считал, сколькие погибли от взрывов, скольких ему заказали, ещё до переезда в Японию, где он встретил Десятого. Никому ведь в голову не приходило заподазривать ребёнка. Гокудера поднимается, убирает носок до блеска начищенного оксфорда из лужи крови — ещё одна ошибка дилетанта. Да что с ним такое?! Он достаёт из нагрудного кармана платок, и оттуда вываливается крохотная шашка. Склоняется, и подбирает. Задумавшись, проворачивает между пальцев, как монетку. Он всегда пользовался динамитом, с тех самых пор, как Шамал сказал, что это ему подходит. Если подумать, он любил динамит, любил запах пороха и звуки взрывов. Но только сейчас, он, пожалуй, понимает, что динамит попросту позволял ему атаковать, ни к кому не приближаясь. Позволял не заглядывать в глаза — скрывал момент смерти в облаке дыма. Позволял держать дистанцию (ни с кем не сближаться), никому не доверять — пока он не встретил Десятого, это было его первым и единственным правилом в жизни. Но динамит слишком громкий и резкий, не подходил для этого убийства. Он убирает динамит в карман, вытирает о платок пальцы и ладони. На бордовой ткани кровь выглядит также, как вода; вытирает ствол, глушитель, рукоять, убирает оружие обратно в кобуру, справа, под пиджаком. Реборн сказал как-то, что правая рука Вонгола Примо использовал пистолет. Гокудера решил, что сегодня — это наиболее эффективный способ устранения проблемы. «Предоставьте это мне, Десятый, я со всем разберусь.» Десятый опасливо взглянул на него вчера, но Гокудера всего лишь улыбнулся, как всегда, улыбался только Десятому, и Десятый улыбнулся в ответ. Эта улыбка… Когда-то давно он делал всё, чтобы его мать улыбалась, пусть даже он не знал, что это его мать. Но он это делал: играл на пианино, заучивал ноты, практиковался изо дня в день, давал даже небольшие концерты. Даже если это ему было не слишком интересно. Только ради неё. Только ради того, чтобы ещё когда-нибудь увидеть её улыбку снова. Он бы всё отдал, чтобы увидеть её улыбку ещё раз. Хотя бы ещё один раз. И он отдаст всё, даже свою жизнь, чтобы Десятый продолжал также улыбаться, а он мог улыбаться ему в ответ. Сейчас ему плевать на обычаи и на Омерту. Ему не нужны чистильщики. Чем больше чистильщиков, тем большие шансы, что всё это дойдёт до ушей Десятого. Он сам справится с проблемой. С любой проблемой, которая встанет перед Десятым Вонголой. Гокудера прикладывает кольцо к коробке, и тут же ощущает тяжесть Пламенной Стрелы на руке — фокусировка занимает пару движений, ради Десятого — он готов пятнать себя кровью, быть его заслоном, закрывать своим телом от всего, лишь бы Десятый был не тронут — алое всепожирающее пламя вырывается из дула ураганом, окутывает тело — сперва разрушается ткань, потом — человек, всё исчезает в языках пламени разрушения. Не остаётся ничего. Только тень на том месте, где лежало тело. Только испарившаяся лужа, тёмным пятном несколько минут назад олицетворявшая утёкшую из тела жизнь. Гокудера опускает руку и деактивирует пушку урагана. Пошатываясь, делает пару шагов назад и прислоняется спиной к стене, сползает по ней, снова присаживается, разглядывает собственные пальцы. Он больше не чувствовал тепла, только холод, только то, насколько грязные сейчас у него руки, только то, что кровь забилась в каждый папиллярный узор, в каждую пору на коже. Он разглядывает свои руки, и думает, что у него руки не пианиста, а своими гибкими пальцами он не жмёт по клавишам, а сжимает динамит и спускает курок. Его пальцы творили не прекрасные мелодии, творили смерть. Почему он ощущает себя так, будто предал свою мать? Будто предал Десятого. Она ошиблась. Его сердце — не доброе и не красивое. Его мать описала сердце Десятого. Не его.