A year and a half

Дождь не барабанит по чёрному зонту. Дождь не идёт. Не смывает пролитую кровь. Без дождя нет покоя ничему. Никому. Ему. Покоя не будет — он об этом позаботится. Только ветер. Один ветер, который сотрясает всё до основания, сметает всё на пути, до обугленной черноты, алым пламенем, тлеющим в груди. Всё летит и рвётся к чертям, вздымая сухую горячую пыль — так горело в рёбрах, в пальцах, на уголках глаз, в глотке, рьяно, что хотелось завопить, пока не треснут рёбра, стискивать пальцы в кулаки, пока на каждой фаланге суставы не лопнут, пока глаза не перестанут видеть от застилающих их пелены, но и она прежде, до этого, иссохнет. Ни одной капли больше не будет. Ни одной! Ветер гонит вздрагивающий, умирающий огонь, трещавший на фитилях бомб, ветер звенит, как рассекающее его лезвие Шигуре Кинтоки, уносит вихрем грохоты взрывов, заветривает, иссушивает кровавые лужи, оставляя на асфальте вечными шрамами свершившейся мести. Смывать их нечем — ветер становится ураганным, но ни одной капли не падает на землю — они не могут теперь упасть. Они не посмеют теперь упасть! Эта буря — отныне всегда будет без дождя. Дождь больше не идёт. Не разбивается о чёрную крышку гроба. Больше не прольётся. Буря утихла, оставив один ветер — в его груди, бивший по рёбрам острой стороной Шигуре Кинтоки. Ветер, так и не нашедший покоя. Приносивший — не усмиряемую боль. Уносивший — реквием, лившийся из-под его порхавших над клавишами рояля пальцев. Протяжный. Бушующий. Ураганный. Беспокойный. Без дождя у урагана нет покоя и не будет. «Гокудера, ты же умеешь играть, сыграй что-нибудь?» «Обязательно. Моцарта на твоих похоронах, бейсбольный придурок!»