A year and a half

Час ночи. Два. Половина третьего. Три. Гокудера спит беспокойно, просыпается по десять раз за ночь, ворочается, сминает ногами простынь, выпинывает на пол подушку. Просыпается в одиннадцатый раз, в холодном поту, весь взмокший, посреди сырой простыни и мятого покрывала. Холодно. Продрог весь. Трёт, размазывает глаза, садится на край кровати, тянется за сигаретами, ставит рядом с собой пепельницу, снова нервно курит. Говорят, что сигареты успокаивают нервы. Так вот: нифига. Гокудера помнит, когда зажал в зубах свою первую сигарету, в последнюю очередь понял, что так было удобнее поджигать бомбы, в первую — хотел доказать всем, прежде всего себе, что он большее, чем избалованный ребёнок, способный только жать по клавишам пианино. Сейчас ему временами, по таким бессонным ночам, кажется, что только на это он и способен. Сонными глазами натыкается на чёрный рояль — мерещится, что снова смотрит на чёрный гроб. Отводит взгляд в сторону, тушит сигарету, широко зевает, падает спиной на измятую постель, разводит руки в сторону, лежит так, в темноте и тишине, несколько минут, пялясь в потолок, может целый час, не считал. Ури трется о свешивавшиеся с кровати ноги, кусает за пальцы, Гокудера терпит недолго, отпихивает в сторону: «отстань иначе запихаю обратно в кольцо и загашу пламя!». Ури, как всегда, не слушается, начинает грызть пальцы его ног нагло и по полной, обхватывать всеми четырьмя лапами его ступни, царапать и пинать. Чёртова кошка! Гокудера не обращает внимания. Привыкший. И всё-таки его иногда посещала мысль о том, что Ури любила всех, кроме него. Но что раздражало больше прочего — больше остальных Ури любила Ямамото. Это было нечестно, он был её хозяином, в конце концов. Гокудера не обращает внимание и снова погружается в собственные мысли. Днём он думает о Десятом, думает о Семье, продумывает и строит планы, думает о том, как стать сильнее, готовый даже переступить через собственную гордость. По ночам он напуган. Никогда никому в этом не признается. Со скрипом признаёт сам себе. Он боится, что все его тщательно продуманные планы развалятся по кускам, взорвутся в его руках бомбой прежде, чем он успеет по заранее просчитанной траектории метнуть в воздух: на этот раз Десятого не окажется рядом, чтобы его спасти, чтобы загасить все вышедшие из-под контроля фитили. Но Десятый и не должен! Это его забота. Гокудере кажется, что он просто угробит этим себя и всех тех, кто рядом. Гокудера боится, что он делает всё только хуже. Боится, что ему не удастся предотвратить будущее, подобное тому, которое он уже однажды видел. От тревоги становится тесно в груди, от количества беспокойных мыслей тесно в голове, тогда он просто идёт в душ: стоит там и позволяет горячей воде течь по его лицу и шее, вдыхает душный пар в попытке очистить свой разум, набирает горячую воду в ладони, выпивает. Ему слышится, что в дверь звонят — поворачивает кран, выключает воду. И правда. В четыре утра! Гокудера выругивается, наспех обтираясь полотенцем, натягивает на важное тело трико, трясёт головой, стряхивая с волос остатки капель; вешает полотенце на шею, достаёт из кармана динамит, подкуривает сигарету: убийцы в дверь не звонят, но нужно ко всему быть готовым! Ури уже трется о дверь, подпрыгивает, выгибается дугой — на чужаков всегда шипит. Гокудера распахивает входную дверь, видя Ямамото, несдержанно ворчит: "Какого чёрта тебе надо в такую рань?!", пилит сердитым взглядом чужое лицо, краем сознания успевает понять: что-то не так! Слишком изможденный и бледный! Ямамото только улыбается и тут же валится прямо на него, держится на ногах только потому, что опирается о его плечо, стиснув в пальцах мёртвой хваткой. В пальцах, перемазанных красным — он ещё этого не заметил. Только ощутил неладное. — Ямамото! — голос предательски дрогнул и сорвался, вышло громче, чем он того хотел; резкий ржавый запах ударил в нос, запах, который ни с чем не перепутать, запах, который заталкивает панику в рот, перекрывает ею горло с одной стороны, с другой — гвозь за гвоздём, удар за ударом бешеного пульса вколачивает в рёбра растерянность и страх — они растекаются по жилам и превращаются во внутреннюю дрожь. «Кажется, мне нужна твоя помощь» Катана падает из рук Ямамото, из рук Гокудеры один за другим с гулким перестуком падает динамит. — Заткнись, не трать силы, идиот! — он понимает всё быстро: перебрасывает чужую руку через свою шею, взваливает вес чужого тела на себя, шаг за шагом волочет на себе, помогает войти, придерживает за бок — осторожно, опасаясь услышать ещё один болезненный хрип, точно всю эту боль испытывал он сам. Холод бежит по позвоночнику: голым торсом ощущает влагу и тепло. Дерьмо! — Не смей вырубаться, понял?! — придерживая Ямамото настолько аккуратно, будто от любого дуновения тот рассыпется, как порох, помогает ему опуститься на кровать, бегло осматривает — на тёмном костюме кровь выглядит не страшнее пролитого кофе, судорожно соображает, перебирает алгоритмы того, что нужно делать при ранениях, но он не знает, каков характер ранения, и не может заставлять Ямамото тратить силы на болтовню, он и без того еле дышит! Ничего, ничего не помнит! Чёрт! Он же сто раз просматривал всё это, чтобы в случае чего, спасти Десятого! Хорош спаситель! Гокудера думает, что первым делом нужно остановить кровь — слишком много потерял, но сперва хватается за телефон: — Мне плевать на твою конспирацию, я вызываю скорую и звоню Десятому! Какого чёрта ты не вызвал её сам?! Почему ты не позвонил мне? Притащиться сюда времени хватило! Десятый никогда мне этого не простит, если ты умрёшь здесь вот так! — голос снова предательски дрожит, тревога отражается на лице, в каждой надломленной черте, в обеспокоенно сведенных бровях, в порывистом дыхании, пока он набирает номер скорой на бегу по пути в ванной, распахивает шкафчик за шкафчиком, вываливает всё ненужное на пол дрожащей рукой в поисках бинтов, сейчас неважно, что именно произошло, важно не дать ему умереть, сработать быстро: один раз они его уже едва не потеряли, второй раз он этого не допустит!