A year and a half

Ветер налетает, бьёт по лицу без предупреждения, вздымает под ногами мусор — угрожает. Гокудера не думает отступать — только повёл плечами, отгоняя продроглость — глубже натянул на голову капюшон. Он смотрит на асфальт, сидя на перилах, удерживая равновесие, играет с мини-бомбами в карманах, перебирая в пальцах каждую поочерёдно, не задумываясь над собственными движениями, не задумываясь над тем, что если перегнёт палку, если его качнёт слишком сильно, то он рухнет вниз. К чёрту. Чёртов сезон дождей тоже: от безоблачного неба до проливной стены буквально за минуту. Если подумать, он просто терпеть не может дождь — гаснут бомбы и сигареты, по старой памяти одежда высыхала чёрт знает когда, и часто под рукой не было сменной, да и на улице хрен переночуешь: приходилось искать кров. После пары таких ночей, как эта, в те времена, когда он ещё болтался в Италии то здесь, то там, будучи мелким шкетом, сильно простужался, его лихорадило и знобило, ещё непонятно, как только не отъехал, но он довольно живучий. Если подумать, сейчас, в данный момент, он просто терпеть не может Ямамото. Ему казалось, что между ними больше не должно было быть никаких долбанных тайн и недомолвок? Первые капли кляксами размазываются по асфальту, потом их становится больше, и вот ливень уже во всю стучит ему по голове, барабанит по перилам недо-моста, пролегавшему на пути между школой и Такесуши, на которых он уже торчит чёрт знает сколько. Гокудера, скорее по привычке сжимает сигарету в зубах, прокусывая со скуки фильтр, дожёвывая его до табака, нетерпеливо выжидает. Пулемётная очередь капель смывает ощущение времени, делая невозможным отсчитать посекундно минуту в уме: превращает всё это в одну сплошную стену, в один беспрерывный звук, разбивающийся на тысячи отдельных, обрушивающихся беспощадно и одновременно. Ливень бьёт по всему телу сильнее, вторя нарастающему раздражению — какого чёрта этот бейсбольный придурок делает с этим ублюдком так долго? Холод колотит по позвоночнику, ползёт мурашками по коже, утихомиривая злость, дождь, затекая за шиворот смывает её остатки, и ничего от неё не остаётся. Прямо как когда рядом Ямамото: всё это его бесило, но он, по каким-то неведомым ему механизмам, был спокоен. «Можно тебя попросить об одолжении?» Гокудера всё слышал. Гокудера знает. Не всё, но догадывался, с какой именно целью Дино забрал Ямамото с его тренировки, ещё до того, как из его паршивого рта сорвалось «твоя работа — убить киллера». Гокудера годами твердил Ямамото, что мафия — это не игры, что этот мир не для Ямамото, но именно сейчас, когда этот долбанный мустанг, которого он всегда недолюбливал, приоткрыл перед Ямамото двери, не открыл — указал на то, что Ямамото должен толкнуть её сам, единственно-возможным способом, Хаято по-настоящему возненавидел Дино. Хаято по-настоящему возненавидел Ямамото, его простую улыбку, его грёбаное спокойствие по отношению к таким вещам, от которых у Десятого волосы встают дыбом, которые Десятый отвергает и ненавидит. Единственное, что Десятый ненавидит! Гокудера иррационально ненавидит Ямамото за то, что тот настолько легко пошёл на это. «Ямамото прирождённый убийца.» Ливень тарабанит по ушам словами Реборна. Он всегда завидовал этим словам, но это не связано с тем, что происходит сейчас, уже произошло, он злится вовсе по другой причине! Наверное, он проторчал здесь час, прежде чем чужие шаги брызгами не начали втаптывать в асфальт проливавшийся дождь. Шаги медленные и усталые. Шаги человека — уж он то их как никто другой знает — не спешившего, не желавшего возвращаться домой. Гокудера отрывает свой взгляд с асфальта, сильно прикусывая губы, чтобы сразу не разораться, не выплеснуть водопадом всё то, что за этот час внутри накипело под проливным ледяным ливнем. Шаги прекратились, Ямамото, судя по всему, заметил его и остановился, закинув на плечо бейсбольную биту. — А ты сегодня долго тренировался. Он бросает это коротко и быстро, прорезая голосом стену дождя, спрыгивает с перил, и преграждает Ямамото дорогу; скрещенные руки на груди кричат вместо его голосовых связок — хрен дальше пройдёшь, пока не объяснишься, понял?! Ямамото молчит, и Гокудера, наконец, резким непрощающим взглядом лепит пощёчину в его лицо; дождевые капли быстро растворяющимися штрихами искажают все черты Ямамото: губы, непривычные, незнакомые, чужие, на которых будто никогда не было беззаботной улыбки, профиль, очертания носа и бровей вместо приветливой доброжелательности и дебилизма источавшие теперь заточенное острие, способное одним ударом перерезать горло, но не это настораживало и пугало. Гокудера сглатывает, и ему на секунду кажется, что скользившие по лицу Ямамото капли — прозрачная размывшаяся кровь, он всматривается в карие глаза, и не видит в них Ямамото, он видит перед собой убийцу, и это — наводит на него ужас. Но не этого ли он всегда хотел? — О чём этот ублюдок Дино не должен был говорить Десятому? Какие у тебя дела с дела с ним и Хибари, о которых не положено знать Десятому и мне? Гокудера догадывается, но хочет услышать это от Самого Ямамото. Убирает руки с груди и запихивает их в карманы — сжимает динамитные шашки до дрожи в фалангах, ему хочется верить, что эта дрожь вызвана холодом, вызвана тем, что это грёбаный ливень изрешетил его насквозь. Ему хочется верить, что его голос дрожит не потому, что он видит Ямамото таким. — Ты. Всегда. Бил. Тупой. Стороной. Так что изменилось на этот раз?!