Лето похоронных процессий

Стало будто бы жарче. Кондиционер плавился, перерабатывая тлеющий воздух. Запах стекал по обезвоженной слизистой и оседал в легких, Мегуми облизал пересохшие губы и ощутил по левую сторону вялое дуновение бумажного веера. Он выдохнул, пот назойливо пробежал со лба и застыл на ресницах кроткими каплями. Это вторые похороны в его жизни. На первых провожал свою мать. Память блокировала воспоминания, при попытке открыть архив накатывала тошнота, смазывала часы, мяла пленку происходящего без возможности реставрации. Помнит, тогда, в помещении, как сейчас, витал раскуренный ладан. Запах, под стать благочестивой мелодии, разошелся вдоль стен, оплел потолок и тоскливо кропал в сухие людские руки. Мегуми посмотрел в сторону покойной. Напоминала ему картину Мацуи. Возле тела Маки сидела ее мать, сгорбившись от груза тоски. Глаза – иссохшие блюдца, черные круги, как китайские многоножки, свернулись по линиям век, сомкнувшись на слизняке. В бардо говорится, во время промежуточного состояния смерти, первое, что происходит – встреча с ясным светом. Когда прекратится дыхание, жизненная сила опустится в нервный центр мудрости и узнающий ощутит свет естественного состояния. В помещении толпилось множество бледных лиц. Сетовали: «Все одно и тоже, одно и тоже…» Другие жадно ловили слова, с особой ценностью обращая внимания на те, которые тихо шептали. Привычная жизнь изменилась несколько дней назад: изрезанное тело, найденное у лесополосы, выбило из привычного ритма. Молодость украсил посмертный лик, иллюстрируя одну из девяти стадий разложения. Труп, укутанный в белое одеяние, продолжал безучастно лежать. Имя «Маки» вдруг будто исчезло: все говорили «она». Почти все. Уста матери чеканили каждую букву. Женщина, привычно статная, сейчас выглядела сухой скукоженной, как осенний лист. Спокойней всех себя ощущал Наоя, оголив зубы в улыбке. Сокращение разводит мышцы по швам, распахнув театральный занавес в день премьеры. Мегуми перевел взгляд на свои колени и бесконечно то гнул, то расчесывал свои пальцы от напряжения, которому нужен выход. Похороны ковыряли его, медленно и изящно, будто игла лезла под ноготь до самой лунки. Не знал, как вести себя и что говорить, поэтому продолжал выламывать свои пальцы. Нобара, стоявшая возле гроба, распахнула заплаканные глаза. Священник продолжал читать сутры, его голос звонко разбивал тишину, будто ветер тронул переливистым мерцанием колокольчики, подвязанных на летней веранде. Центр «мудрости» - психический нервный центр, расположенный в сердце. То есть, ум с точки зрения когнитивных функций. Нобара мялась, несколько раз прервав попытки шагнуть вперед. Наконец, собравшись, она подошла к Маки и положила красную паучью лилию в закостенелые руки. Над руками, точнее. Руки укрывала белая ткань. Ткань укрывала глубокие ножевые, которые, как уверен Мегуми, ей зашили неаккуратно, быстро, не церемонясь. Он глянул вперед и увидел, с каким осуждением данный жест оценила Май, смирив взглядом девушку своей мертвой сестры. Кажется, если не песнопения, можно было бы слышать, как у нее скрипят зубы. шик-шик-шик. Красные паучьи лилии для похорон – дурной тон. Это нам дед Юджи рассказывал. В буддийских сутрах хиганбана описывается как «адский цветок». Хиган – берег реки Сандзу, олицетворяет собой страну мертвых. Красный цветок означает «мы никогда не встретимся вновь». Мегуми не знал, сделала ли это Нобара из принципа, очередной раз накалить обстановку между собой и чужой семьей, или сделала ради Маки интимным, понятным только для них двоих, жестом. Она прошла мимо Наои, он процедил что-то насмешливое, Мегуми не разобрал. Нобара остановилась, сжав в руках наэлектризованный воздух. Ее ноги, обтянутые плотными колготками, едва подрагивали от напряжения. Сомкнув кисть на чужом запястье, указала в сторону двери Благовония продолжали гореть. В бардо говорится, следующим этапом возникает сияние кармических иллюзий. То, что называют смертью – настало. Ты покидаешь мир. Не цепляйся за жизнь. Ты не добьешься ничего, только лишь блуждание по сансаре. Бедное, уродливое дитя, нежданный близнец. Если приглядеться, можно заметить добавку к слезам: соль, горечь, сошедшее с плеч облегчение. Мегуми с долей жалости посмотрел на «нее». Переживание жалости очищает и обновляет. Белые лилии усыпали тонкие ноги. Нобара возмущалась выбором одежды: Маки не нравились платья и ткань из льна. Благо, оставили каблуки нужной платформы. Мегуми думал об этом так, словно мертвой есть до этого дело. Над ним нависает угольная тень – той мысли, которую он принять не хотел и не мог. Что если бы… если бы Юджи лежал там, в тесном гробу, был обложен цветами и…. Мегуми встряхнул головой, отгоняя навязчивый образ. Вцепился левой рукой в правую и так крепко сжал, можно было услышать звон натянутых сухожилий. Мысли как гарпии, все кружили и наседали. Цумики, заметив нарастающее беспокойство, положила руку на плечо брата и мягко сжив пальцы прошептала: - Все хорошо? У Мегуми костенеют глаза. Горн паники начинает сдавливать сердце, размазывает тело по стулу. Движения по дуге, расплывчатые, омут все больше окручивает его. Плотная темнота внутри пустой, изломанной версии реальной жизни. Он мертв? Он мертв? Он мертв? Он мертв? - Мегуми, - потрясла сестра, его стеклянные глаза блеснули о теплый свет солнца, которое, как в сказке, растопило в сердце кусочек льда. Она говорит: - Ты снова руки расчесываешь. Что тебя беспокоит? Он мертв. И она мертва. Мертвецы нависают, сложнее становится продохнуть. Ему кажется, что поднялось давление. Наверное давление, да. Из-за него обычно бывает такое. - Эй, Мегуми – продолжает тихо Цумики, обеспокоено смотря на него. Она – по ту сторону, за зерцалом. Темнота окутала, потащив за собой, он подумал: «А смысл с этим бороться? Мне вообще нужно отсюда бежать?» Мегуми говорит: - Все хорошо. По привычке, - чтобы не беспокоить сестру, краткие фразы выдергивают его обратно в мир, на поверхность, заставляют чувствовать себя приземленно. Картинку пространства затрясло, как в зажеванной пленке, его тряхнуло и он будто только что упал на стул. Руки вспотели. Он заставляет себя остановиться и не чесать. Руки кусает раскрасневшееся пламя и пищит тоненьким голоском: «Искусственный сосуд нужен всем! Поддержка хорошего кровообращения!» Нет, нельзя. Он обещал не чесать. Не хочет, чтобы сестра беспокоилась. Мегуми успокаивается, пробует успокоится. Размеренно дыхание. Собери себя. И скажи то, чего боишься. В бардо говорится, перед проблеском чистой истины не испытывай ни страха, ни ужаса, ни трепета. Это сияние твоей собственной истинной сущности. Узнай ее. То тело, которым ты сейчас обладаешь называется мыслителем склонностей и ничто – ни звуки, ни огни, ни лучи не смогут причинить тебе вред. Все эти видения – собственная мыслеформа. Я боюсь, что не увижу его живым. Боюсь увидеть тело, раздутое как огромный нарыв от горной воды. Обглоданным. Или гнилым. Больше всего я страшусь того, что эта мысль начинаем прорастать во мне. Чем больше проходит дней – тем плотнее в тело впиваются ее корни. В детстве мне говорили, что в лесах обитают духи, цепляются к путникам и уносят на свое шествие.

***

- Духи – всегда тяжко, откашливая сухим кашлем, усмехался дедушка Юджи. Тяжко, потому что курит много. Он, щурясь, пытался вырезать фигурки Додзи – это дух, который благоволит потерянным душам и помогает перейти в мир усопших. Мегуми часто видел эти статуэтки, расставленные вдоль дороги на кладбище или от храма. Васукэ говорит, выпустив клубень дыма: – Духи, мальчик мой, ничто иное, как истина. - Ну деееед, - заныл Юджи, оперившись лицом на ладони, надув щеки, - Ты это тысячу раз рассказывал. Хватит отвлекаться от темы. - Вот разнылся. Уже и старого не могут послушать, - Васукэ протер лицо, от мелкой работы глаза стали слезиться, паршивить и подводить. - Да тебе покряхтеть только повод дай! А-то знаю, что ты только ищешь свободные уши! Дедушка Юджи смеется, соскабливая кусок дерева резаком: - Доживешь до моих лет, я бы посмотрел, как ты будешь искать общения. Ты-то еще тот говорун. - Ну так что? – уже не выдержала Нобара и стукнула рукой о стол. Чабань дрогнул, на нем затрещала посуда, едва не расплескав ароматный зеленый чай. Мегуми придержал маленькие глиняные чашки, похожие на лесных духов и мягко добавил: - Да, расскажите. Что там за храм глубоко в лесу? - Так вот, - продолжил Васукэ, - Проходишь глубоко в лес, где уже давно нет дорог оттоптанных. Идешь далеко, пока не заблудишься сам. И, проблуждав в лесу какое-то время, обычно это заканчивается тогда, когда тебя начинает мучать безумная жажда. Увидишь вдалеке красные тории. А за тории увидишь демонический храм. Старый храм. Он давно заброшен: своды треснувшей штукатурки, прогнившая древесина. И черепа. Сплошь черепа! Проходишь вперед и, по легендам, на костяном троне можешь лицезреть мононоке. Двуликого. Он, как некогда хранитель этих земель, может даровать тебе кровожадную силу, если ты благородный воин. Ничем не выдающегося проходимца может убить. - Жесть, круто! – крикнул Юджи, - я бы хотел его пройти! - Помолчи ты, - ткнул ему по лбу Васукэ, - Тебе-то, бестолочи, куда до туда добраться. Спустя время, Юджи подрос и не забыл легенду про заброшенный храм. Раньше он боялся заходить в лес, а теперь решил преодолеть свои страхи. И лучше узнать себя. Его вдохновило продолжение истории: когда его дед по молодости тоже пытался найти этот храм, и нашел, стоявшего меж титаническими, безмерно темными силуэтами деревьев. Кругом были деревянные ширмы, будто направляющие вперед и красные фонари со слабым теплым свечением. На тот момент, храм уже не пылал теми огнями мрака, которыми его украшали легенда. На полу валялись маленькие ножи, копья – заржавевшая сталь уже начала срастаться с землей, тронутая легкой плесенью. Васукэ продолжал рассказ: - Я пошел вперед, но не нашел там тех страхов, которыми пугают увидеть. Старый храм, полуразрушенный, и в самом центре – ритуальный камень, напоминающий сломанную бедренную кость, выглядел так, будто только его пощадило время. Для подношений, видимо. Перед алтарем едва заметно горела свеча. А перед ней я увидел ребенка. Слабого, исхудавшего, руки-веточки. Кожа в узорах – может, печатях каких, черт разберешь. - Чего сидишь здесь? – спросил я его. Дух молча продолжил пялится на огонь. Мне говорили, что по ту сторону лучше никого лишний раз не тревожить. А то был один случай в заброшенном монастырском храме, когда мужик зашел и стал орать «повсюду глаза! Глаза!» - Дед! – одернул Юджи. - Да етить, блять! – Васукэ сплюнул на коврик себе под ноги, - В общем, говорю я с ним, тот молчит и молчит, смотрит на свечку. Я уж было уходить собирался, но решил еще раз спросить, мол: «ты и впрямь дух двуликого?» Мальчик медленно повернулся ко мне, и тут ноги моя тряхнуло от нервов. Глаза – злые-злые, выжигают прям, а вторая его сторона лица – как деревянные перекладины. И тоже, как с тем мужиком: «Глаза, глаза!» Четыре глаза и каждый пристально смотрит. Я прям чувствовал, будто он пытается меня подавить. Злобные такие, все четыре… Я застыл, и жизнь перед глазами проносится, а мальчик тот говорит: «Ты мне не интересен. Убирайся». И все. Отвернулся назад. а голос его был такой колкий, прям пронзал, будто по земле волной прошло, и прижало давлением. Я решил его как-то порадовать, дай, думаю, услужу, раз ничего дурного мне не сделал. Даже если не интересен – ну, не сделал же? Высшим духам нужно выказывать уважение. Я подошел к каменному алтарю, и резанул себя по руке маленьким охотничьим ножичком. Кровь капнула, и сразу по земле красные вены пошли: будто бы земля моей кровью задышала. Деревья, храм – словно тихий вой струится повсюду. Я вздрогнул, мальчик вновь повернулся и так быстро оказался рядом, среагировать не успел. Медленно перевожу вниз глаза, а он впился в камень и слизывает кровь, аж причавкивая. Резко на меня смотрит, говорит: «дай еще». Ну я еще пару капель капнул и руку убрал. Тот их без остатка все выпил. Снова глазенки свои на меня выпучил, и тут вновь жутко стало: зубы торчат, а лицо искривилось в острую улыбку. - Задобрил, - с усмешкой протянул мальчик, - Теперь уходи. Свое получишь в нужное время. - Я качнул головой и ушел. Потом еще пару раз пытался отыскать храм, но больше не выходило. - Круто, блин. И что ты получил в итоге? - Да черт его знает, - Васукэ пожал плечами, сдавив зубами фильтр, - Ты уж не принимай все чистой монетой. Я человек старый, может, сочиняю мираж. - Да ну тебя, дед. Я тоже храм этот хочу найти. - Ох, Юджи… Голова у тебя, как и у меня в твои годы – только херней набита. - А я пойду и проверю! Мегуми не захотел идти с ним, хотя он просил. Это было последней встречей. Прошел день, два, неделя. Пока еще не так много, чтобы я потерял счет, но и не так мало, чтобы мне не было больно от количества цифр. Теперь я думаю, что зря с Юджи не пошел. Может, сейчас, он сидел бы здесь, с нами, подобрал нужные слова, как всегда и умел. «Всегда» – жуткое, непостоянное слово; обычное, неизменяемое. Едва осязаемое.

***

Мегуми расстегнул ворот рубашки, давящий на шею: - Наверное схожу подышу. Очень жарко в черном костюме. Кроны деревьев танцуют тенью на сводах храма. Под ними, в маленьких вытянутых лепестках, два изломанных силуэта – в одном из них Мегуми узнал Нобару. Она, раскидывая вдоль тела руки, горячо спорит. Или ругается. Это больше напоминало ругань. Слюна вылетает из ее рта, неаккуратно расстелившись на черном пиджаке Наои. Он, посмеявшись, делает шаг назад, сложив крестовиной руки. Нобара складывает ладонь в кулак. Резьба по живому. Костяшки полоснули по чужому лицу, Наоя инстинктивно отклонился назад, зажав кровоточащий нос руками. На лице – багровые отпечатки. Маки падают и расцветают на лакированных туфлях. - Тупая кобыла! – Наоя осклабился, губы окрасились в красный, кровь застелила эмаль. Кровь повисла на подбородке и жирной чернильной каплей упала на белую блузу, – Ты, блять, разбила мой нос! - Подойди, урод, я тебе и кадык сломаю! - Эй, эй, – Мегуми подбегает, чувствуя острую нужду их разнять. Требуется избежать убогую похоронную сводку: нежеланная дочь, ее брат-мудак, дама сердца, вбившая в гроб кровавые гвозди. Мегуми бросает кроткий взгляд на Наою и оборачивается в Нобаре, схватив ее за плечо: - Перестань. Ты на похоронах Маки, - пытается вразумить ее, но вызывает эффект обратный. Нобара надламывается, лопнувшие капилляры стали наполняться слезами. Боль выходит у нее через горло, стучит на резцах вместе криками, проходит по носоглотке, заложив нос. - Ты мне это говоришь!?– Нобара указывает пальцем на Наою, срываясь в крике, - Скажи это лучше ему! Этот выблядок меня провоцирует! Ты знаешь, как он ее назвал? «Тупая мерзопакостная лесбуха, выкидыш нашей семьи». Ты совсем охуел?! У тебя сестра умерла! Понятие уважения тебе вообще не знакомо?! Наоя тихо хихикает, вычурно закатив глаза на ее слова: – Да закрой рот. У тебя из него воняет. Мусором, как от всей твоей бедной семьи. - Я, блять, сломаю твою сраную челюсть! - Нобара кинулась, впившись острием пальцев в чужое лицо. Мегуми пытается их разнять, удерживая подругу; чужая кожа отваливается кусками, забившись рваными обоями под ногти. Все сливается в хриплые стоны, крики. Кривые удары и сплошной ураганный сумбур. Ему удается отвести Нобару чуть дальше, крепко держа за тело. Появляется расстояние. Наоя отшатывается назад, ощупывая на скулах разрывы. - Жди заявления, шлюха ты истеричная. И поверь, я настою на такой компенсации, которую твоя нищая семья в жизни не выплатит. Только если ты не пойдешь на панель. Нобара кричит, пытаясь дорваться до него, Мегуми шепчет ей: - Успокойся. Он же тебя провоцирует. Заявление – точно не пустая угроза. С его-то связями. И актерской манерой. Наоя хихикает: - Ты не вернешься на церемонию. На кой черт нам там неадекватная деревенская оборванка? С которой сестричка связалась по своей тупости. Оставив пятно на репутации семьи. - Уйди!! – орет Нобара, задыхаясь от нескончаемого потока слез. Плечо у Мегуми промокло. А солнце облизнуло своим языком спину даже из тени. И это два состояния просто ужасны. - Наоя, заткнись. Не видишь, ей тяжело. Она Маки любила, в отличие от тебя. Выкажи уважение хотя бы собственной матери. Она дочь оплакивает. И вряд ли будет в восторге от позора, что ее сын-долбоеб создал дестрой на похоронах. Наоя промолчал, видимо взвешивая все за и против. Родители – это единственное, чем можно на него надавить. - Ладно, - он отмахнулся, вальяжно тряхнув рукой, - Помоги своей глупой подружке со скорбью, может отлижешь ей. Мегуми сдерживается, подавляя желчный ответ. И между тем, думает, как этот урод впрямь колко лязгает по струнам нервов. Хватая Нобару за плечи, говорит ей: - Не реагируй, - отчасти говорит и себе. Минута молчания, выдох. Наоя удалился вальяжным шагом, Мегуми смотрел за ним и теперь, когда они остались одни, склоняется к Нобаре и смотря в размоченные рыбьи глаза, изрезанные печалью, Мегуми говорит: - Ну зачем? Ты ведь знала, он этого и добивается. И останется в выигрыше. - Да пошел он. Пошли они все! – Нобара пытается оттолкнуть от себя Мегуми, - Я что, по-твоему, должна это сожрать? Вот это? Как он выставляет меня какой-то блядиной и говорит про Маки всякую хрень?! - Нет. Но не обязательно было бить. Ты ведь знаешь… - Да срать я хотела на заявление! Я бы ему всю рожу разбила, если б не ты, и думаешь, пожалела? Ты, блять, на чьей вообще стороне? – она выкручивается, как уж, Мегуми дает слабину и отпускает свой натиск, давая перевести дух обоим. Пальцы загудели он напряжения. - Почему каждый обмудок с хером вечно считает себя умнее всех? Если ему повезло с богатыми родителями в этой сраной дыре, это не дает ему право вытирать об меня ноги. Маки умерла. Ты представляешь, насколько ему насрать?! У него умерла сестра, а он говорит, она все равно была «дефектная». Ущербная лесбиянка…. Арргххх! – Нобара схватилась за голову, крепко вжимая руки в виски. Выплюнутые обвинения сорвались в глухой крик, перешли на истошный вопль. Мегуми буквально видел, как все ее тело сочиться от ненависти и злобы. Ее ломанный силуэт потряхивало, она начала мельтешить и нашла выход в пинке металлической урны – бах! Урна прогибается под удар лакированной туфли и падает на бок, тошнотворно выплюнув содержимое. – Урод, блять! - кричит она, ударяя стену. Резкий хруст. Нобара завыла, встряхнув ноющую от удара руку. Кисть покраснела, разбитая костяшка смазалась кирпичной пылью и сгустком крови. Ее изламывало изнутри. – Больно. Как больно, твою мать… - она говорила не про руку. Мегуми молча наблюдал, как сгусток напряжения вновь принял форму соленых слез. Глаза Нобары застелила прозрачная пелена, она секунду промедлила, вероятно, мужаясь, чтобы сдержать эмоции, но быстро сдалась и дала себе волю. Упав на корточки, ее тело содрогнулось в рыданиях, похожих не то на протяжный рык, не то на звериный вой. Мегуми еще никогда не слышал, чтобы люди так горько рыдали. Нобара обняла себя за ноги и вжалась лицом в колени. Из разрушительного торнадо она резко скукожилась, стала ужасно маленькой. В конце концов, руины – все, что ей сейчас оставалось. Мегуми достал из кармана помятую пачку с тремя сигаретами – упаковка, украденная у отца. Он сам не курил, но почему-то считал, что это подходящий момент, чтобы попробовать. Подкурив, он молча сел рядом с Нобарой, утешительным жестом приобняв ее за плечи. Ее рыдания становились все тише, переходя на шаткие всхлипы. Мегуми сделал затяг – перекрывающий дыхание, тошнотворно горький. Когда дым оказался в горле, он резко закашлял со скребущей хрипотцой, что заслезились глаза. Нобара подняла голову, посмотрела на него. – Ну и гадость, - прокомментировал Мегуми, мягко ей улыбнувшись. Она мягко улыбнулась в ответ. – Попробуешь? – они передал сигарету, Нобара зажала ее между пальцами и повторила процессию: горький вдох, перехват дыхания, кашель. – Гадость, - подтвердила, тихо хихикнув. Она повторила процесс. Мегуми последовал ее примеру. В момент, когда сигарета истлела до фильтра, он сделал самый горький затяг и почувствовал головокружение с тошнотой. Кажется, он понял суть ритуала: сквозь легкий молочный дым ты втягиваешь это дерьмо, чтобы урвать момент обмякшего тела. Это мерзко. Это приятно. - Жаль, Юджи сейчас не с нами, - Нобара потушила бычок об асфальт и кинула его в сторону опрокинутой мусорки, - Сказал бы что-нибудь глупое. Мегуми ухмыльнулся, вспоминая его извечный лучезарный настрой. – Да уж. У него всегда получалось сгладить углы ситуации, - он осекся, поправив себя, - Получается. Нобара украдкой глянула на Мегуми. Немного помялась в молчании – он знал, что она хочет сказать. То, что оба слышать бы не хотели. Но то, что, вероятно, действительно произошло. Невысказанность обнимает иллюзию пощады. Будто стоит им это произнести, признать и поражение не смыть даже родниковой водой. - Недавно была в гостях у его деда. Знаешь, что он сказал? – Нобара склонила голову на плечо Мегуми, устремив в расфокус стеклянный взгляд. Он сказал: - «Душа болит смотреть на все эти гробы. Если мне смогут его вернуть, придется положить в один…» Мегуми промолчал. Старые люди понимают землю лучше других. Слова воспринялись белым шумом. Колко пробежали по позвонкам. Дед Юджи провел сотни похоронных процессий. Похоронил собственного сына. И вот, спустя месяц пропажи, готов отпустить и его. Во рту повисла сухая табачная горесть.