Лето похоронных процессий

Сумерки опустились уже давно, раскинув по небу звездную россыпь. Медленно остывал асфальт. Вечер, а на улице по-прежнему душно. Мегуми порыскал по карманам и, выудив пару момент, отправил их на съедение уличному автомату. Тот, недовольно урча, выплюнул банку газировки. Пара шипящих глотков. Долгожданный оазис после долгого диалога с Нобарой. За последние два дня ее рот, кажется, выдал слов больше, чем за все время их знакомства. Тусклый свет бумажных фонарей. Им помогает перелив светлячков, вылезших из гниющих бревен. Мегуми смотрит на них, зрачки чертят в воздухе незримую траекторию. Ему кажется (может, это было и сном), когда-то он видел умитохару, раскиданных под гладью воды на берегу ночного летнего моря. Возможно, он был пятилетнем ребенком. Или был пятилетнем ребенком во сне. Испугался, когда черный прилив, окутал ноги по щиколотку. Вода растеклась по песку, выплеснув за собой синие градиенты. Как блю кюрасао. Как ультрамарин. Вода светилась сказочным мерцанием. Мама обеспокоенно бежала к нему. Наверное, думала, что медузы. Люминесценция. Сияние. Глубоководные; хитрость, иллюзорный оплот. Мегуми делает пару глотков. Интересно, это было на самом деле? Он спустился по каменной лестнице, смял пустую банку в руке. Напротив - самая колкая часть пути, зияющая красной знакомой крышей. Треснувшая табличка свисает немного криво. Они с Итадори жили через квартал. Иронично, что его дом – кратчайший путь к дому собственному. На стенах начала виться лоза. Ностальгия неприятно свербит от головы к телу. Возле дома, вдоль каменной лестницы, стоят деревянные статуэтки Дзидзо. Мегуми много видел таких. Зачастую, на пути к кладбищу или к храмам. Дед Юджи сам вырезает их, потому что верит, не упокоенным они помогают. «- Дети, что не могут пересечь Сандзу, строят на берегу из камней статую Будды. Чтобы очиститься и жить дальше, - он прищурился, когда сигаретный дым едко царапнул глаза. Резец плавно ходит по дереву, как по струнам, - А демоны приходят на берег реки и ломают камни дубиной. Тогда появляется Дзидзо, прячет в своих рукавах детей и прогоняет всех демонов.» С момента, как Юджи исчез, новых статуй на дорогах не появлялось. Его дед говорит, как бы он не старался, каждый Дзидзо, которого он вырезает теперь – воплощение тоски. Тяжкое бремя. Светлячки садятся на головы статуй. От дождей дерево стало темней. Мегуми заметил, что возле них появились камни.

***

Составив кроссовки у входа, заметил отсутствующие ботинки отца. Он и не помнит, как стал отслеживать его присутствие дома. Аккуратно поставленные – хорошее настроение. Раскиданные – сулят пьяный дестрой. Проверенная примета. - Цумики? – из коридора с перебоями проглядывает тусклый свет. Тихие стоны. Неровное дыхание. Иглы под кожей свербят, беспокойно впиваясь в трахею от незримой тревоги. Кон всегда встречает его. Кона здесь нет. Пройдя вперед, в нос ударил запах тухлятины со стороны кухни. - Что за? – притянув ворот выше, Мегуми сщурился, зажал тканью нос. За спиной услышал сдавленный хрип и обернулся, остановившись в дверном проеме. - Брат! – Цумики разворачивает к нему, шмыгая носом. Глаза – красные. На ее коленях – голова пса. Она гладит дрожащими руками: - Кон не дышит. Не дышит! Реальность впивается в тело, вбивая ноги гвоздями в старенький ламинат. Мегуми, подавив в сердце колкость, садится рядом, раскрывая закатанные у собаки глаза. Кон вяло хрипит, едва заметно подергивает шерстка. - Что случилось? Что ты ему дала? - Нет! Я… О господи, - она попыталась успокоится, сделав глубокий вдох, - Я пошла в туалет, а он лежал здесь… Я споткнулась, а он не двигается… Решила проверить и…. Испугалась… Язык вылез из пасти, Кон судорожно задергал лапой. Его морда приросла к коленям сестры, тело лежало почти бездыханно. Почти. Цумики разрыдалась еще сильнее. - Это из-за меня! Из-за меня… Он подобрал что-то с кухни, точно, да… Отца стошнило, я разозлилась и не стала ничего убирать… Может, он сожрал блевотину, отравился. Я о таком и не думала… - Цумики. Успокойся, - Мегуми положил руку ей на плечо, - Если он что-то съел, нужно вызвать рвоту. Я… Дай подумать. Достав мобильник, набирает в интернете запрос и, быстро пробегая по тексту, бросил сестре: - Я сейчас, - удалившись в сторону кухни. Руки бьет от тремора. Мегуми старается не паниковать. Кружка пролетает меж пальцев, ударяясь о пластиковую аптечку, валяющуюся в раковине. Соль. Нужна соль. Вода. Не сделает ли он этим хуже? Ложка с громким стуком ударяется о края, смешивая в единую консистенцию. Кухня захламлена. Валяются мятые коробки, рваные упаковки. Смятые банки от пива. Мегуми приметил открытую пачку таблеток, потянулся к ней и с долей брезгливости ощутил, как ступню обволакивает что-то склизкое, мокрое. Мегуми вздохнул, подавив раздражение. Спирт. Пятна. Бессвязная речь. Скинув в раковину носки, включил воду, оттерев с ткани остатки желчи и куски чужого ужина. Наверное, ужина. Мегуми взял в руки распакованный блистер, читая название. Аспирин. - Опусти голову на пол, - Цумики нежно сместила Кона с колен, робко погладив по шерстке. Мегуми разжимает клыки и, держа за челюсти, говорит: - Влей ему воду. Кратко качнув головой, заполняет соленым раствором слюнявую пасть. Жидкость струится по резцам, стекает по небу, по полу, как отхаркивающаяся мокрота. Кон вяло затрепыхался и, издав сдавленный рык, резко вывернулся, будто тело скорчилось в агонизирующем спазме. Вздрогнул, как от сокращения мышц, прижав морду к земле. Содержимое желудка вывернуло перебитым месивом на пол. Кон, оживился и, качнув мордой, отошел чуть подальше, устроившись у стены. - Черт. Как ты можешь так быстро собраться. Я бы не сообразила. - Да я и сам не был уверен. От отравления он бы не умер. Наверное. Может, в рвоте были лекарства? Мегуми вспомнил про вскрытый блистер. Посмотрел на сестру. Она выглядела такой изможденной и тонкой. Белая ткань едва укрывала ее бледные ноги. Не приглядываясь, на них можно приметить порезы и синяки. Над разбитой коленкой зиял фиолетовый цвет, растянулся полоской по внутренней стороне бедра. - Не хочешь мне рассказать? - Не стоит, - она натянула на ноги ткань, прикрывая рукой, - Ты и так знаешь, когда он выпьет – становится неадекватным. В тишине теплилось откровение. Они редко говорили об этом вслух. Лишь тогда, когда требовалась поддержка, объятье. Когда Цумики ощущала надлом, голос ее содрогался в рыдании. Мегуми старался вести себя спокойно. Получалось вести себя отстраненно. Он пытался быть тем, кто развеет страх. Получалось быть треснувшим грифелем. Все труднее спать. Каждый день. Эта тревожная тишина. Опасаться звука шагов за собственной дверью. «Вечное беспокойство. Я не могу это выдержать. Не могу…» Это повторяется. Чувство вины. Когда отец поднимает на нее руку. От себя тошно. От невозможности изменить. Мегуми рано узнал о том, что в мире мало иметь желание и напор, чтобы все получалось. Он провел рукой по длинным спутанным волосам. Сестра потерла рукой припухшие от печали глаза. - Помнишь, в детстве мама нам говорила, что тех, кто много ревет, любят похищать и поедать духи. - Было, - серебристо улыбнулась сестра, - Меня так пугало. Зачем она так… Может, и маму унесли духи. Может, мама много плакала из-за папы?

***

Уже было за полночь, когда Цумики смогла, наконец, крепко уснуть. Ее сны со временем стали желанным забвением, редким благом. К моменту, когда Мегуми закончить оттирать на кухне пол, казалось, все тело пропахло желудочным соком. Блевотина, формалин, аммиак. Ладан. Паленое солнце. Череда ароматов въелась в одежду. Вонь, которую он чувствовал, шла не от месива пищи, а от разложившихся воспоминаний, это куда хуже. Он зажег благовония, помыл руки, ополоснул лицо. Поставил чайник заварить лапшу. В корзину с грязным бельем скинул футболку на пару с черным костюмом - тот валялся на полу комнаты со дня похорон. Может, из рукавов пиджака на самом деле этот зловонный запах? Не пойдет. Так провоняют все вещи. Не вонь, а настоящая лихорадка. Кондиционер это не отобьет. Да и костюм этот… Мегуми достал вещи обратно и, смяв плотным комом, отправил в мусорное ведро, к алюминиевым смятым банкам. Натянув старую черную кофту, улегся в керамической ванной. Кафель и блеклая ночь. Палочки закрутили потом горячей лапши. С улицы раздался громкий звук, какой бывает при глухом выстреле или горном обвале. Потребовалось пару мгновений понять, что это салют. Последний раз он наблюдал его летом, в парке, на фестивале, когда была жива мама. Цумики нравилось бегать в юкате и, подхватив брата за руку, тащила в киоск с наливными карамельными яблоками. А позднее, расстелив на газоне плед, всей семьей смотрели на перелив фейерверков. Он уже и забыл, как это выглядит вблизи. Запах пороха, дым. Какое было выражение лица у отца? Какое было лицо у мамы? Мегуми подтянул колени к лицу, отставив в сторону бумажную упаковку рамена. Находясь в темноте, из окна коридора он видел, как на стенах переливаются разноцветные огни. Россыпь теплого гармоничного взрыва заполняла пустое пространство. Морские светлячки светились под гладью воды. Он почувствовал, как тонул в пустой ванной.

***

- Ты спал здесь всю ночь? Он неохотно открыл глаза, чувствуя, как зеткло тело от скукоженной позы, свернутой, под стать эмбриону. Шея заныла, колени отдали отеком. Сестра тянет за черный рукав. Ее волосы подсвечены белизной, словно вуаль опустилась на длинные пряди. - Да я не планировал. В ее лице отразился грамм цинковой безысходности, пара капель смирения и частица алюминиевого недовольства. - Мусоришь, - она указала на недоеденную коробку с лапшей, опрокинутой, будто в ней покопались. Мегуми почесал затылок, не зная, что сказать в оправдание. Но сделать хоть что-нибудь ему хотелось. - Надоело мне. Так трудно донести вещи до урны? - Ты это отцу скажи. Лучшая защита – нападение. Вроде как. Или перевод стрелок в обратный градус. Цумики, наученная простыми хитростями, не ведется. Может, желая выработать условный рефлекс, открывает кран с холодной водой. Мегуми вздрагивает. Холодно, мокро и мерзко. Он ощутил вес одежды, утра, недовольства сестры. И контраст. Духота. Сегодня опять будет жарко, пустынно сухо. - Ну нахрена… - Мегуми подкрутил второй кран, добавив немного тепла. Кофта неохотно стекала с него, как старая змеиная кожа. Цумики недовольно хмыкнула, театрально отводя глаза. О, ей это наверняка доставило удовольствие, оно проглядывает в сдержанной улыбке. - Поторопись к завтраку, - выдала в материнской манере, собрав мусор в пакет. Мегуми отклонился назад, вода окропила лицо, расстелив волосы жженой резиной.

***

Пластиковые лопасти вентилятора гоняет спертый воздух по кругу. Хоть солнце свербило противно в спину, тело еще не нагрелось. Милость прохладного душа. Мегуми расковырял вилкой яичницу, надломив поджаренный тост. Цумики толкнула его в плечо, садясь рядом: - Что ты как маленький. Не балуйся с едой. Кухня, захламленная разной утварью и коробками, казалась ему еще меньше, чем являлась. Откусив тост, он предположил, что сюда влезут, может, шесть татами. Недостаток пространства всегда ощущался только с утра. По негласным семейным правилам, всегда завтракали вместе. Мегуми отпил апельсиновый сок, чужое ребро стопы лениво накрыло его босые ноги. Цумики выглядела не выспавшейся, уставшей. Мятая футболка, в которой она всегда спала, неаккуратно свисала на ней, оголив право плечо. Царапина. Царапина. Небольшой синяк. - Чего? – сестра заметила на себе взгляд. - Что будешь делать сегодня? - На подработку в магазин. Вечером хотела зайти к Мимико. - Это та, что в храме живет? - Да, которая занимается фотографией. Они живут там с сестрой. Точнее, живут у приемного отца. Он монах, вроде. - Убираться в храме, наверное, морока та еще, - Мегуми осушил стакан, сестра привычно протянула руку. Обычный утренний ритуал: поднимается открыть холодильник, восстановить баланс силой прохладного цитропака. - Какие у тебя планы? – раздался скрежет деревянной двери. Цумики непроизвольно вздрогнула, Мегуми выжидающе смотрел на деревянную арку, связующее звено с коридором. Обычный утренний ритуал. Встреча с отцом. Кусок еды встал поперек горла. Мегуми подпер щеку рукой, царапая вилкой тарелку. Мир в одно мгновение осторожно затих, темы исчерпали себя, вентилятор, безучастно стоя в углу, продолжал крутить пластиковые лопасти. Первое и извечное – перегар. Тяжелый запах затхлости и табака давно въелся в подкорку. Выработал условный рефлекс. За ним, как правило, два сценария. В обоих лучше закрыть глаза. Тяжелые шаги, силуэт рядом, хруст шеи. Отец, едва заметно шатаясь, проходит мимо стола, Цумики быстро одернула взгляд и занервничала, не зная, куда себя деть. В узкой комнате ее плечи опали, будто стены давили, сделав пространство в два раза меньше. Ей не хотелось видится с ним. Но, шесть татами. Отец случайно толкает Цумики, когда потянулся в холодильник за молоком. Цумики отскочила к столу, тот пошатнулся, упал бокал. Она закричала. Резко. Истошно. Мегуми вздрогнул от неожиданности. Но ничего не произошло. Отец ответил ей в привычной манере, поведя бровью: - Ебнулась? Прекрати орать. Он провел рукой по вискам – звон голоса растормошил гнездо утреннего похмелья. Цумики приложила руки к груди, сжимая цитропак сока, о котором, возможно, уже и забыла. Мегуми замер в непонимании. Отец, пошарив по столу взглядом, выхватил из тарелки тост и направился в свою комнату. Мегуми посмотрел на сестру – можно было услышать, как ее сердце по кроличьи встрепенулось. Стучало, громко, как старый секундомер. - Ты как? – этой фразы хватило заземлить ее, вытащить из воспоминаний. - Прости, - развернувшись в спешке, она поставила сок на стол. Хруст стекла, ее лицо задело тенью легкого дискомфорта. Стакан разбился, осколок полоснул ее по ноге. Жара маскировала небольшой порез, обильно окропив ступню кровью.

***

Стрекот цикад заполнил лесные тропы. Мегуми наблюдал, как насекомые цепко держатся лапами за деревья. Их тела едва отличимые от коры. Он схватил одного жука и поднес к уху, слушая пение. Если верить слухам, их гул на уровне 120 децибел.

Трамплин впалой почвы проводит сквозь заросли тростников, изнеможденных от жаркого зноя ветвей. Деревья покачиваются, как гнилые зубы. Корни воспалено вздуваются над влажной почвой, как стоматит. Очень много жуков. Мегуми вытряхивает их на землю из подошвы кроссовка. Дисплей телефона заботливо оповестил, что время – девятый час. Значит, по расписанию остались две последние электрички. Кон громко залаял, поторапливая идти за собой. Мегуми лениво передвигал ногами. Поправил съехавшую панаму. Неприятные мысли закручивались жгутом в голове. Неприязнь нужно расфасовывать на пластиковые пакеты, обдать едкой химией и поджечь. Солнце обжигало траву, кромсало кору деревьев, въедалось в панцири стрекочущих насекомых. Мегуми где-то читал, что цикады пропускают воздух сквозь резонатор, расположенный в их телах - так они охлаждают себя в самые жаркие дни. Отсутствие данной функции в человеке – резонное упущение. Мегуми оттянул от тела футболку, она пропиталась потом. Дискомфорт. Ненавидел белую одежду, но лето заставляет идти на уступки, адаптироваться ко многим вещам. Всегда есть выбор – скоротать денек дома на пару с пьяным отцом или бесцельно блуждать в лесной чаще. Наверное, он весь день спал. Высокий градус заставляет сомневаться в правильности собственного решения. Поднявшись к рельсам, Мегуми устало упал на скамейку и пошарив в полупустом рюкзаке, достал последнюю бутылку воды. Слава богу, на станции есть навес. Прохладная тень. С металлическим лязгом подъезжает предпоследняя электричка. Угрюмые люди вяло сошли на перрон. Мегуми медлит в сомнении, высчитывая шаги незнакомцев. Люди дремлют, прислонив головы к помутневшим окнам. Показалось, будто все лениво ждут его оправданий, ему хочется объяснится. Хотелось уехать. Но не домой. Двери цокнули, сплетая монохромные языки на линии входа. Стук колес смазывает красный закат на линии горизонта. Мегуми смотрел на них с легкой завистью. Наверное, едут туда, где им будет спокойно. Тепло. И комфортно. С Юджи он чувствовал себя, будто дома. Он – укрытие, оберег, позволяет передохнуть от повседневных кошмаров. От полученных синяков. Брань в словах. Бутылки. Зубастые крышки. Порой не получалось прятать следы, оставленные после пьяных ссор. Мегуми приходилось врать на счет драк. Юджи смотрел на него с заботой. Наверняка он все понимал. Считал нужным поделится теплым ужином и улыбкой. Мегуми смотрел на обклеенные пластырем пальцы. Они мешали ему расчесывать кожу. Клей въелся, собрав окантовкой грязь. Когда Юджи пропал, изможденный страх стал проглядывать на руках, ключицах и ребрах. Сказывался в потере веса. Сколько он выпил на этот раз? И стыдно. Было так стыдно, когда он стал сбегать к Юджи; изъянов на теле сестры стало больше. Мегуми хотел ей помочь. И в тот же момент не хотел. Боль утраты въелась в позвоночные диски плесенью. Ответственность. Слабость. Тяжесть. Мегуми стал избегать зеркал. От отражения тошно и страшно. Ему страшно столкнуться с этим уродством, которое больше не похоже на него. Он ничего не мог с этим поделать. Когда Юджи пропал, ему стало на все наплевать. Каждый день – как глаза мертвой рыбы. Ответственность. Как бы хотелось вернуться туда, на несколько лет назад. В другой город, когда теплое сердце мамы связывало их грудные клетки единой нитью. Перрон опустел. Стрекот цикад прокатился по ушной раковине успокаивающей колыбельной, разбился о рваный рык. Лай. Мегуми подорвался на встречу к Кону, увидев, как тот напряженно застыл, оголяя клыки. - Ты что, псина? – слышит голос из-за угла, - Покусать меня хочешь? Я тоже могу тебя покусать. Мегуми, спотыкаясь, встает перед псом, одергивая его назад за ошейник. - Простите, - беспокойно начал, цепляя поводком карабин, - Он никогда не вел себя агрессивно. По телу прошел разряд. Мегуми застыл. Перед ним стоял Итадори Юджи. Одежда, вымазанная в земле. Рваная на светлых кроссовках ткань. Персиковый перелив волос. И узоры. Черные. Будто нацарапаны сажей под кожей. - Юджи? С изумлением Мегуми смотрел на него. Человек, или мираж, уставился с любопытством в ответ. Его лицо он бы ни с кем не спутал. - Юджи? – сказал силуэт, приправив едкой насмешкой, - Это твой друг? - его рот искривился в гримасу улыбки. Он ничем не отличался от Юджи. Даже голос был точно таким же. Мегуми смотрел пристально, будто раздирал кожу послойно. Грязь на ногтях. - Юджи пропал месяц назад. В лесу, - чем дольше смотрел на него, тем больше различений находил между этим человеком и своим другом. Острые линии. Угловатость черт. Будь это Юджи – засмеялся, накинулся бы с объятьем. Он бы не стал вести себя столь… вызывающе. Это противоречит его светлой натуре. - Но я не твой друг. И уж тем более не потерявшийся в лесах призрак. Видишь? – он прикоснулся к щеке Мегуми и тот, будто уколовшись о шиповник, резко отпрянул. Это больше похож на флирт. Проявлять подобные жесты к парню Юджи не стал бы, - Я теплый для мертвеца. Как думаешь? Мегуми безотрывно глядел в его глаза – так пристально, что почувствовал песочную сухость. Прикосновение выбило его из колеи. Оно было нежным. Отчасти грубым – из-за стертых подушек пальцев и стертой кожи. Он понимал, перед ним – другой человек, и все же зардел от неловкости. Это напомнило о том, как ему всегда хотелось прикоснуться к Юджи. И каждый раз отдергивал себя от него. - Ошибся, - прошептал еле слышно, уводя глаза в пол. Земля словно крошилась на грязевые комки, поджаренные красным летним солнцем. - Эй, - Юджи склонил голову на бок, Мегуми отреагировал непроизвольно. Чуть отстранившись, вновь посмотрел на него. Уверенный, что наваждение окажется издевательской игрой света. Но образ, сверлящий едкостью, не пропал. Юджи шагнул на встречу и резко заключил растерянного Мегуми в объятье. Это не ощущалось усладой, долгожданным выдохом в томительном ожидании встречи; это ощущалось ржавым капканом: металлические зубы впились в плечи до самых костей. - Пове-е-е-лся, - говорит ему Юджи на ухо, нанизывая на крючок, тонкой леской аккуратной поддевки. Руки Мегуми застыли в паре сантиметров от чужих ребер. Он пытается сомкнуть дрожащие пальцы на чужом теле. Не может. Чужое присутствие пугает его. Пугает бьющийся пульс, пугает, что под каркасом мышц находятся кости. Так колотилось сердце, он был не в состоянии отвечать. Тем более, когда тот говорит голосом Юджи.