Неспетая баллада

В таверне затихло, быть может от того, что давно миновала полночь, а быть может потому, что за окном лил непрерывный дождь. Где-то под темными сводами у деревянных балок клубился дым от догорающих канделябров, запах старого воска и гари. А в углу ехидно подмигивал огонек дотлевшей жаровни, угрожал что совсем угаснет. За крайним столом умостился маэстро Лютик. Странный какой-то сегодня, быть может мазель отшила, а быть может упился вдрызг. С ним такое бывало часто, и ей давно не впервой видеть его таким. Разным видела за неполных четыре года… Эльсина тихо присела рядом поправив шапочку с пером цветного павлина съехавшую набекрень. Разгладила новый кафтанчик из ярко выкрашенной парчи, чтобы лишний раз не помялся. Иначе мэтр говорит, что она похожа на домовёнка. Лжет конечно, что в новом кафтанчике, что без него Эльсина обычнее некуда. Не то, что другие барды, не то что маэстро Лютик. На неё без жалости и не посмотришь. Кожа, кости и огромезные синие глаза прикрытые косой чолкой. В таверне темнело. Она принялась теребить струны лютни выискивая изьян. Ага, первая ослабела, фальшивит. Третья едва ли не лопла вчера. С четветой что-то неясное чудится… надо бы подлатать, да всё не найдется времени. — Сыграй-ка мне что-то важное, деточка— тихо попросил Лютик, откидываясь на спинку старого стула. Она слегка удивилась смешно нахмурив светлые бровки: мэтр редко бывал серьёзен, а коль уж бывал, то опоминался скоро, вновь похабничал и шутил, охломон. «Циник, свинтус, бабник и лжец» — вот как объявила ему его последняя пасия, застав в постели с другой мамзелью под утро. Эльсина лишь хмыкнула. Кем-кем, а свинтусом маэстро точно назвать нельзя. Моеться пять раз на день, душится так, чтобы за милю несло. Неужели поэтому он сегодня, как в воду опущенный? Обиделся? — Что желаете, мэтр? Он внимательно взглянул на неё, будто решая, стоит ли доверять этой соплячке нечто, что запрятано в скрытом кармане цветастого дублетика. — Балладу. Одну из моих лучших, но никогда не исполненных. Её пальцы слегка дрогнули на плохо налаженых струнах. — Я не справлюсь. — объявляет о своем поражении. Если исковеркает песню — да он же выгонит её прочь взашей, и будет она не ученица Маэстро, а простая певичка на сцене дрянной таверны. — Почему не вы? — Потому что я не смогу, — ответил он тихо. — Петь её — всё равно что рану старую бередить. Он сунул ей в руки лист исписанный его мелким, вычурным почерком с вензельками. Она пробежала глазами несколько строк, запнулась на звуке чужого имени. — Кто такая Эсси, мэтр? — спросила она осторожно, будто пробуя почву наощупь. Лютик задумчиво вперил глаза в окно, где капли дождя стекали вниз ручейками. — Эсси Давен, Глазок. Поэтесса, певица. Одна из самых ярких душ, что я когда-либо встречал. Она была прекрасна, талантлива… и влюблена. — В вас? — хмыкнула Эльсина чуть улыбнувшись. Ещё бы, девицы упадали за мэтром, словно медовые мухи. Он усмехнулся, но в его широкой улыбке больше не было радости. — Нет, не в меня. Она любила ведьмака. А он… он любил другую. Девушка молча смотрела на него широко распахнутыми глазами, пока он медленно продолжал: — А потом он уехал. Через пару лет Эсси забрала чума. Она была так молода… Я хоронил её сам. Взгляд Лютика затуманился, он вздохнул и кивнул на лист с написанным текстом. Эльсина тоже кивнула, она и без слов поняла. Затаила дыхание, в сотый раз проверила струны. Её пальцы скользнули по ним, а они тут же отозвались, верные и послушные под каждым касанием. Умные. — В таверне затихло, лишь лютни звон Рассекал тишину, как клинок на войне. Она пела о звёздах, о мире без слёз, О любви, что живёт в ночной тишине. Геральт слушал, храня свой привычный покой, Но в сердце его жила чья-то тень. Она улыбалась с мечтой молодой, Но знала: он хочет в сиреневый плен. О, Эсси, Глазок, ты звала в пустоту, Ты любила того, кто не мог полюбить. Но он был ведом другой красотой, И твоя звезда угасла, чтоб свет сохранить. Она говорила глазами, без слов, Лишь песня звучала меж ними мостом. Он молча кивал, пряча в сердце оков Образ той, что пьянила своим колдовством. В её песне звучала весенняя грусть, Она звала его в мир, где тепло. Но он уходил, и шагал наизусть, Туда, где сирень и крыжовник цветут. О, Эсси, Глазок, ты звала в пустоту, Ты любила того, кто не мог полюбить. Но он был ведом другой красотой, И твоя звезда угасла, чтоб свет сохранить. Когда угасла её песнь навсегда, Он пришёл на рассвете к её тишине. В руках её лютня, а в глазах — угасающий свет, Что светил когда-то лишь ему в вышине. О, Эсси, Глазок, ты звала в пустоту, Ты любила того, кто не мог полюбить. Но он был ведом другой красотой, И твоя звезда угасла, чтоб свет сохранить… Голос дрогнул, когда она дошла до последних строк. Но она упрямо продолжила, перебирая струны. Когда подняла глаза — увидела жаровню, что догорела укутав весь зал в полутьму. А мэтр… её вечно веселый мэтр, сидел опершись локтями на стол, прикрыл руками лицо. — Спасибо, — после прошептал он. — Ты пела… почти как она. — Вы часто думаете о ней? — спросила неосторожно. Лютик поднял взгляд, полный горечи и воспоминаний. — Думаю. Особенно в дождливые вечера. И знаешь что? Иногда мне кажется, что она где-то там, в своих звёздах, всё ещё пишет баллады. Может быть, даже про нас…