Soulmates, Ink.

Есть что-то такое в ритмичном постукивании пальцами по клавиатуре в разгар внезапного озарения, что заставляет Александрию Вудс возвращаться к этому снова и снова. Испытывая какое-то неосязаемое удовлетворение, когда видит, как слова складываются в единое целое, буква за буквой. Слова — это чувства, каждое из них. Это чувства, которые рождаются одним нажатием клавиши на клавиатуре. Это самая простая, правдивая форма самовыражения, без излишеств, связанных с потаканием своим желаниям, с чрезмерной открытостью. Она не может не чувствовать свои слова, когда воплощает их в жизнь. Она не может удержаться и вкладывает в них свое собственное сознание. Она пишет, стуча по изношенной клавиатуре до тех пор, пока не сможет больше держать глаза открытыми. Пока не убеждается, что передала каждый удар, каждый вздох, каждую миллисекунду своих сокровенных мыслей. Именно тогда она, наконец, закрывает свой ноутбук, закрывает глаза и засыпает на старом деревянном столе в углу ее квартиры, у окна. Только когда ее разбудил шум дождя за окном, она полностью проснулась, с затуманенными глазами, с ломотой в шее, которая могла бы послужить основанием для визита к физиотерапевту, и попыталась прочитать то, что написала. С большим опасением и затаив дыхание, она приподнимает край экрана, медленно открывая ноутбук. Документ заполняет экран, пронизанный старыми словами и чувствами, которые она больше не может разобрать. Есть чувства, которые уже устарели. Есть слова, которые ранят слишком глубоко, и фразы, которые больше не имеют смысла. Лексе не требуется много времени, чтобы просмотреть страницу, как будто это юридически обязывающий документ, который она откажется подписать. Она ненавидит это. Она возмущена до глубины души. Это больше не самовыражение — это искажение всего, во что она когда-либо верила. С опасением и насмешкой она совершает самое драматичное, о чем только могла подумать. Она разрывает страницы пополам и пропускает их через виртуальный измельчитель бумаги, танцуя среди маленьких бумажных полосок, которые дождем сыплются на нее. Или, по правде говоря, она просто выбрасывает их в корзину для мусора на своем рабочем столе и заканчивает с этим. Но первое звучит намного интереснее, и, как писатель-фрилансер, она это понимает. Чего она не понимает, так это того, как за какие-то шесть часов все, что она написала и во что верила, могло превратиться в такое. Иногда она думает, что у нее, должно быть, есть вор, преданный своему делу, у которого простая цель в жизни: уничтожить ее работы, пока она спит. Сделать их тусклыми и нечитаемыми на следующее утро. Еще одна теория? Она делает это сама. Во сне. Она занимается самосаботажем, потому что боится полностью раскрыть свой потенциал. И еще, есть реалистичная «версия» (правда, если хотите). Лекса напивается или обкуривается до состояния прекрасного оцепенения, изливает свою душу и свою боль на страницы. В такие вечера она воображает себя композитором и строчит на чистых нотных листах, пока у нее не получится симфония, достойная концертного зала. А потом, как бы ни был неприятен сон, он неизбежно отрезвляет ее — не только физически, но и эмоционально, — и она сталкивается с пятидесятистраничным сценарием, подробно описывающим, почему ее жизнь такая беспорядочная и неумолимая. Поэтому она бросает его в «пресловутую машинку для уничтожения бумаги», варит себе дешевый кофе и забывает обо всем. До девяти вечера, пока она снова не переживет тот же цикл.

***

Сегодня пятница, и пробежка Лексы вдохновляет ее вернуться к своему предварительному сценарию. У нее едва хватает времени разобраться со своей старомодной тетрадью и любимой ручкой, прежде чем ее распорядок дня значительно меняется. Стук в дверь прерывает анализ характера Лексы. — Лекса? Голос теплый и крепкий, как дуб. Это Линкольн. Лекса вздыхает и откладывает свою тетрадь в сторону, на кофейный столик, и со стоном поднимается. Она открывает дверь, щурится на Линкольна, как будто смотрит на солнце, а затем вздыхает. — Привет, Линк. — И тебе привет, — Линкольн расплывается в улыбке, держа в своих до смешного загорелых руках пакет с индийской едой, и Лекса понимает, что там, задолго до того, как Линкольн сообщит ей об этом. — Это вторжение, — Лекса стонет, с беспокойством потирая шею. Мужчина перед ней прям излучает любовь и привязанность, несмотря на то, что он выглядит как чемпион мира по рестлингу, и Лекса не может не почувствовать чувство обожания к своему лучшему другу. Ее разум напоминает ей, что он заботится о ней, и, возможно, ей следует не быть мудаком в этой ситуации. — Это сильно сказано, — щебечет Линкольн, — Это скорее… девичник, — он улыбается, демонстрируя жемчужно-белые зубы. — И где же девочки? — Лекса фыркает, направляясь на кухню за тарелками. — Я задаю тебе этот вопрос с момента, как… — Линкольн обрывает себя, потому что быть злым — не в его стиле, даже в шутку. — С момента с Костией? — Лекса отвечает с такой убежденностью, что кажется, будто она почти забыла о ней. И так оно и есть. Она так переживала из-за Костии, что несколько месяцев назад начала выбрасывать из квартиры все лишнее барахло. Но она еще не пришла в себя. И, похоже, Линкольн это понимает. — Да — Линкольн улыбается и садится на диван, похлопывая по месту рядом с собой, — Давай, у меня есть твои любимые. Лекса не может удержаться от легкой улыбки, подходит и с недовольным видом садится рядом с ним, протягивая ему тарелку. Только когда Линкольн начинает есть, он вспоминает, что нужно завязать разговор. — Итак… Как поживает Виктория? — Линкольн говорит с набитым ртом, и Лекса усмехается, не отрываясь от своей еды. У него всегда была привычка расспрашивать о последних событиях, связанных с ее героиней, и Лекса всегда ценила это. Это дает ей шанс увидеть в них живых, дышащих людей. Это мечта писательницы. — Она… борется, — Лекса вздыхает через мгновение. — Все еще? — Линкольн настаивает, — Потому что ее метка не появилась? — Не отмахивайся от этого так, Линкольн. Ей двадцать семь, и ее метка соулмейта нигде на теле так и не проявилась. Она боится, — Лекса внезапно переходит в оборонительную позицию, и Линкольну остается только поднять руки в знак капитуляции. — Понятно. Я… — Линкольн задумчиво потирает подбородок, — Знаешь, я просто подумал. Может быть… она уже смирилась с этим. Лекса долго и пристально смотрит на него, прежде чем отодвинуть тарелку: — Ну, это не так, — бормочет она, откидываясь на спинку сиденья и тяжело дыша. Линкольн на мгновение замолкает, покусывая губу, пытаясь придумать правильный план действий. — Они должны появляться к восемнадцати, Линкольн, — шепчет Лекса, маленькая и испуганная, и Линкольну остается только не перебивать ее, протянуть руку и обнять. — Но… — Что, если это никогда не произойдет? — Лекса сейчас потеряна в своем собственном мире, полностью и беспредельно напуганная, — Что, если это ее жизнь? Детство, отмеченное трагедией… а потом, когда она вырастет, она будет в одиночестве? Линкольн громко сглатывает и кладет свою руку на руку Лексы. Взгляд Лексы совершает ошибку, прослеживая его руку, и падает на пятно на его коже, похожее на черные чернила, сужающееся в конце. От истории, стоящей за этим, у нее внутри все переворачивается. Октавия Блейк. Родственная душа Линкольна. Как в романтическом клише. Они познакомились на местной акции протеста, когда шумная толпа столкнула Октавию прямо с Линкольном, и только рука на его плече помогла ей удержаться. Когда они оторвались друг от друга, Линкольн с изумлением смотрел на ее испачканную чернилами ладонь, прижатую к его бицепсу, которая сужалась в стороны, когда она отстранялась. А остальное было историей. — Гребаное дерьмо, — Лекса хрипит, но Линкольн больше смотрит не на нее, а на ее грудь. В основном, на то, как странно она поднимается и опускается. — Лекса? — в голосе Линкольна внезапно появляется подозрение, и Лексе это не нравится, — Ты все еще куришь? Лекса моргает: — Я никогда не курила, — она отмахивается от него. — Травку тоже курят, — спорит Линкольн. — Не настолько, чтобы так хрипеть, — Лекса вздыхает. Хорошо, значит, все раскрыто. Должно быть, у нее астма или что-то в этом роде. — Это часто происходит? — Линкольн внезапно встревожен. — Да, — Лекса пожимает плечами, как будто это ничего не значит, — Особенно после моих пробежек. Глаза Линкольна расширяются, когда он встает и качает головой: — Ладно, хватит. Вставай, мы едем в отделение неотложной помощи. — Неотложка? — Лекса невесело смеется, — Это смешно. Это… для экстренных случаев. Это буквально в названии, Линкольн. Линкольн закатывает глаза: — Это экстренный случай. — У меня нет медицинской страховки, — Лекса фыркает, как будто это какое-то веское оправдание. — Лекса, — Линкольн разевает рот, и Лекса может сказать, что это разбивает его большое заботящееся сердце, — На что ты тратишь свои деньги, если не на… — На аренду. Налоги. Еду, — язвительные реплики Лексы его нисколько не развлекают. — Ладно. Ладно. Это… личное одолжение? — спрашивает Линкольн, — Мы поедем, повидаемся с моим другом, а потом сразу вернемся сюда. Лекса не хочет быть мудаком. Она не хочет говорить то, что собирается, она даже не имеет этого в виду. Но на сердце у нее тяжело, а на душе пусто, и в мире нет никого, кому было бы до нее дело… кто по-настоящему любил бы ее. Поэтому она говорит вещи, которые не имеет в виду. Она отталкивает людей. — Неужели у тебя нет занятий поважнее? — она ненавидит, когда ее голос внезапно становится холодным, — Разве у вас с Октавией не назначено свидание на пятницу? Но будь она проклята, если Линкольн не самый замечательный человек из всех, кого она знает. Он улыбается. Он, честное слово, просто улыбается и целует ее в лоб, заключая в объятия, которые напоминают ей, почему она думает о нем как о своем брате. Он и есть ее брат, во всем, кроме крови. Лекса вцепляется в него и не отпускает. Она чувствует легкое головокружение, слабость в коленях. Она обнаруживает, что, как и много раз в ее жизни, Линкольн поддерживает ее как морально, так и физически. И она чувствует себя немного менее одинокой.

***

Линкольн — Мистер Популярность. Он всегда был таким, с тех пор как наступил период полового созревания и у него проявились атлетические способности. А Лекса? Она никогда не была изгоем общества как таковым. Все было не так. Она не была девушкой, которая обедала в одиночестве, или девушкой, над которой издевались за то, что она лесбиянка, или что-то в этом роде. Она даже не отличалась тихим голосом. Лекса была кем-то вроде лидера. В старших классах она участвовала в студенческом совете, в нескольких спортивных командах, была лидером ЛГБТ-клуба, и это лишь некоторые из ее прошлых заслуг. Что касается отношений? Она не была уверена, когда именно она упала. До Костии она спала только с двумя девушками, и обе были скорее случайными, чем серьезными. Костия, с которой она познакомилась в колледже, в разделе «современный феминизм» их библиотеки, была ее первой не… любовью. (Она отказывалась называть это любовью, потому что для Лексы любовь должна была быть хотя бы отчасти взаимной, и, судя по тому, как Костия бросила ее, словно ведро с горячими углями, можно было с уверенностью сказать, что это был односторонний роман). Ее мысли путаются из-за нового шквала приветствий и улыбок, которые получает Линкольн, когда они идут по больничному коридору. Но Линкольн может превратить даже унылый больничный коридор в красную ковровую дорожку. Лексе хочется улыбнуться его заразительной энергии, но она вспоминает, зачем он притащил ее сюда, и ее сердце замирает. Буквально. Из-за того, что семья склонна к сердечным заболеваниям, Лекса с трудом может здраво мыслить, не говоря уже о том, чтобы присоединиться к Линкольну в его небольшой прогулке по больнице. В конце концов, они подходят к двери, которую Линкольн распахивает перед Лексой — и это именно то, чего она ожидала и чего боялась одновременно: смотровая комната. Ни больше, ни меньше.

***

Они ждут уже добрых полчаса, когда Лекса собирается открыть рот, чтобы пожаловаться. Она собиралась сказать что-то о бесполезности ожидания в палате одного из друзей-врачей Линкольна. Она собиралась добавить еще кое-что о том, что сегодня вечер пятницы, и она заслуживает того, чтобы, по крайней мере, заглушить боль, а не сталкиваться с ней лицом к лицу. Но все это улетучивается, когда тяжелая дверь скрипит, возвещая о появлении женщины на пороге, и все, что может сделать Лекса, это уставиться на нее. От нее захватывает дух. Она напоминает Лексе лето, проведенное на пляже, редкие моменты успокоения в суете повседневной жизни. Ее голубые глаза полны невысказанного веселья, как будто все происходящее для нее — приятная шутка. Ее улыбка совсем не робкая, и сердце Лексы готово выпрыгнуть из груди от этой мысли, но она вспоминает, что рядом с ней сидит Линкольн, и успокаивается, когда понимает, что все это предназначено не ей. Иногда она сама не может поверить в патетичность своих мыслей. Светлые волосы женщины собраны сзади в неряшливый пучок, и да, на ней медицинская форма и халат, которые, вероятно, не должны так сильно отвлекать Лексу, как это происходит на самом деле. — Кларк, — Линкольн спрыгивает с сиденья рядом с Лексой, бумага под ними некрасиво сминается. Линкольн с улыбкой на лице занимает нейтральную позицию между ними двумя. — Кларк, это Лекса, моя младшая сестра во всех отношениях, — Линкольн поддразнивает ее, и Лекса внезапно встает, встречаясь взглядом с блондинкой. — Лекса, это доктор Кларк Гриффин. Она сейчас работает в ординатуре. Лекса кивает, улыбаясь. Великолепная и успешная. Лекса в очередной раз жалеет, что жизнь не подарила ей другое хобби, в котором она могла бы быть хоть немного достойной. Например, биологию или медицину. Что-то, что она могла бы использовать, чтобы приносить пользу обществу. — Привет, — голос Кларк не шелковистый — он хрипловатый и игривый, и Лекса могла бы слушать его часами. Они пожимают друг другу руки, и Линкольн начинает говорить. — Кларк, она… Кларк поворачивается к Линкольну с непринужденной улыбкой. Она выглядит так, будто хочет проявить себя, и Лекса задается вопросом, почему. — Линк, я все поняла. Почему бы тебе не расслабиться? Не перекусить? — Кларк шевелит бровями, а Линкольн усмехается. — Хорошо, хорошо. Я могу понять, когда мое присутствие лишнее, — Линкольн делает вид, что сдается, и бросает на Лексу мимолетный взгляд, прежде чем отвернуться, — Я буду рядом. Лекса замирает, когда за ним с тихим стуком закрывается дверь, и она остается наедине с доктором Гриффин и своим бешено колотящимся сердцем. — Итак, Лекса, — Кларк жестом предлагает ей снова присесть, — Я знаю, что это не совсем официальный прием… — она видит, что Лекса смотрит на ее планшет, и в ее голосе слышится извинение, — Не волнуйся, это только для меня. Я просто хочу убедиться, что я все предусмотрела. Лекса прочищает горло, чувствуя себя ужасно из-за того, что вела себя так странно. — Спасибо, что согласились встретиться со мной, доктор Гриффин. Линкольн сказал, что вы не обязаны были, — она пытается. Кларк смеется. Красиво и мелодично, и Лекса вздыхает про себя, когда слышит это. — Во-первых… зови меня Кларк. Любой друг Линкольна — мой друг, — Кларк, похоже, понимает, что это нарушение протокола, и писательский ум Лексы, несмотря на ее мольбы не делать этого, пытается проанализировать, почему. Это дурная привычка, которую она приносит домой с работы. — …Итак… — продолжает Кларк, взглянув на нее, — Что привело тебя сюда сегодня вечером? Лекса вздыхает: — У меня появились некоторые странные… симптомы. Одышка, головокружение и тому подобное. Кларк приподнимает бровь. Они говорят о ее жизни. Кларк делает заметки, спрашивает Лексу, как часто она тренируется, пьет, курит, что ест — все как в тумане. Лекса слишком занята тем, что украдкой поглядывает на Кларк, когда та пишет, и Кларк время от времени бросает на нее взгляд, который Лекса пока не может определить. — Так ты писатель? — спрашивает Кларк, доставая свой стетоскоп. Именно тогда Лекса впервые видит это, что-то, что необъяснимым образом заставляет ее почувствовать, будто ее сердце внезапно ушло в пятки. На кончике правого пальца Кларк черное пятно, едва заметное, как будто это настоящее пятно от чернил… но измученное сердце Лексы знает, что это не так. Кларк принимает ее молчание за отрицательный ответ. Она хмурится, отступая: — Мне жаль. Я думала… Линкольн сказал… Лекса возвращается к реальности, облизывая губы: — Прости. Я на мгновение отключилась. Но да, я писатель. Кларк улыбается, легко и снисходительно: — Да? Что пишешь? Лекса чувствует, как ее внезапно охватывает тепло, и она наслаждается им: — Я правда не знаю, как это классифицировать. Я… нераскрытая. Я выживаю за счет пожертвований в свой блог, — признается она, внезапно почувствовав себя неловко перед студентом-медиком. Если Кларк и не впечатлена, она этого не показывает. Вместо этого она задумчиво смотрит на Лексу. — Это прекрасно, — она вздыхает, забыв о своей задаче. Лекса выглядит удивленной: — Прекрасно трагично? — она пытается, но это идет прямо в голову Кларк. — Ты зарабатываешь на жизнь созданием миров, — Кларк слегка смущенно потирает руку, — Ты можешь заниматься тем, что любишь, и делиться этим со всем миром. Что в этом трагичного? — Тот факт, что я едва могу оплатить аренду, — резко, как удар хлыста, восклицает Лекса, и Кларк улыбается. — Ах, аренда. Общий враг, — Кларк подталкивает ее локтем, и губы Лексы изгибаются в довольной улыбке. — Итак… снимай свою футболку? — Кларк поворачивается к ней, и Лекса не сбивается с ритма. — Для начала, хотя бы угости меня ужином. Щеки Кларк розовеют, и она закатывает глаза. — Так часто говорят такое? — Лекса притворно съеживается, а Кларк сдерживает смех. — Я собираюсь просунуть это тебе под бретельку лифчика… — Прелюдия — это что-то новое для тебя, Кларк? Кларк замолкает, на ее лице появляется легкая усмешка: — Линкольн прав. Тебе нравится умничать. А я-то думала, что ты просто еще один писатель-стоик, лишенный всякой жизни. — Только не по пятницам, — Лекса цокает языком и вздрагивает, когда стетоскоп Кларк касается ее обнаженной кожи. — Вдохни для меня, — приказывает Кларк тихим шепотом, и Лекса вздрагивает, потому что представляет, как Кларк шепчет ей это при совершенно других обстоятельствах. Она повинуется, и Кларк слегка усмехается. — Что? — Лекса фыркает, внезапно испугавшись. С какой стати ей смеяться? — Твое сердце колотится, как бешеное, — Кларк замолкает, откидываясь назад. Щеки Лексы становятся красными, как свекла, и она прикусывает губу. Чертовски идеально. Понимающая ухмылка Кларк говорит сама за себя… Лексе не стоит даже утруждать себя ложью. — Это происходит, когда я вижу кого-то, от кого особенно захватывает дух, — бормочет Лекса, и это звучит так невинно, что Кларк поражена. Она слегка кашляет, но румянец на ее щеках очевиден. — Мне жаль, — Лекса заикается, пытаясь встать, — Я не знаю, что на меня нашло… — Расслабься, — Кларк беззаботно смеется и жестом просит Лексу остановиться. — И для протокола, — бормочет Кларк, возвращаясь на свое прежнее место позади Лексы, — Это в высшей степени непрофессионально, но… со мной тоже. Сердце Лексы замирает на несколько ударов, а то и сотню, и смех Кларк снова наполняет комнату. Даже когда Лексе, наконец, удается успокоиться, глупая улыбка остается на ее губах до конца осмотра.

***

Через несколько дней Лекса поймала себя на том, что думает о докторе Кларк Гриффин больше, чем ей хотелось бы признать. То, как она улыбалась, такая заразительно, беззаботно. То, как ловко она справлялась с неокрепшими социальными навыками Лексы. Она была чем-то вроде загадки. Лекса обнаружила, что думает о Кларк больше, чем следовало бы, и каждый раз все повторялось снова и снова. Она думала о Кларк, об их разговоре, об их взаимодействии. Она помнила, что чувствовала, когда Кларк улыбалась ей, или поддразнивала ее, или даже просто смотрела на нее. А потом она вспоминала дурацкое чернильное пятно на кончике ее пальца. И тогда Лекса просто впадала в ярость. Почему? Она копалась в фактах, пытаясь разобраться в том, что ей было известно. И что же она знала? Кларк не была замужем. По крайней мере, у нее не было кольца. По словам Линкольна, она была открытой бисексуалкой. И, по-видимому, немного кокетливой. На кончике пальца у нее была метка родственной души. Она прикасалась к Лексе только стетоскопом и руками в перчатках, когда проводила свои тесты. А потом Лекса вспомнила, что у нее нет собственной метки. И все пошло прахом. Это было жалко. В какой-то момент, после нескольких бокалов вина, Лекса зашла так далеко, что посмотрелась в зеркало, думая, что оно появилось. Может быть. Но, конечно, ничего. Ничто не могло убедить ее в том, что она была исключением. Ей не было позволено быть такой же счастливой, как почти всем остальным, и это было просто несправедливо. Она не была уверена, почему думала, что Кларк была ее единственной. Просто у нее никогда раньше не было такой сильной электризующей связи с кем-либо. И что теперь? Ее преследуют эти мысли. Кажется, она не может избежать взгляда Кларк, ее смеха, ее улыбки — в своих собственных мыслях. Она не позволяет себе задаваться вопросом, каково это — встречаться с Кларк. Она не может принять эти мысли. Она занимается уборкой, тренировками — многим из того, что она делала до того, как Костия отправила ее по наклонной. А затем ей позвонили. Это Кларк собственной персоной звонит ей с работы. Сообщает результаты анализов. — Я думаю, тебе стоит зайти, чтобы обсудить варианты, — Кларк говорит ей очень монотонным голосом, и Лекса не может понять, что это значит, пока Кларк не вешает трубку.

***

Это нереально — снова оказаться в комнате ожидания без Линкольна, с его заразительно радостным настроем и попытками успокоить Лексу. Она ждет уже двадцать минут, теперь сидя в том же смотровом кабинете, что и раньше. Здесь так же холодно и стерильно, как она помнила, особенно без присутствия Кларк. Лекса решила, что попробует встретиться с Линкольном, как только освободится, чтобы узнать, не хочет ли он перекусить во время перерыва. Она просто надеется, что результаты будут хорошими, и что ее «варианты» — это выбор того способа оплаты, который она может предложить. Но что-то внутри нее не дает ей покоя, говоря, что они не перезванивают пациентам из-за оплаты. Лекса вздрагивает, чувствуя стеснение в легких и груди. Дверная ручка дергается, а затем скрипит, и дверь открывается. Кларк здесь, но она следует за другим мужчиной, гораздо старше нее. По легкому наклону головы Лекса может понять, что он явно ее начальник, и что она не хотела втягивать его в это. Лекса потирает виски, стараясь не вздыхать вслух. Конечно, это было бы нелегко. — Мисс Вудс? — мужчина в белом халате заговорил, и Лекса взглянула на него, — Я доктор Уоллес, торакальный хирург. После этого Лекса почти ничего не слышала. Забавно. Благодаря письму у Лексы вырабатывается своего рода ритм. Когда она пишет в уме незапланированное предложение, она может закончить его еще до того, как ее пальцы коснутся клавиш. Она научилась делать то же самое, когда с ней разговаривают. Это, конечно, дурная привычка, но она позволяет ей взглянуть на ситуацию под другим углом. В то время как другие, возможно, реагируют на новости, она, как писатель, занимается агитацией. Она изучает реакцию, то, как это было сказано, выражения лиц тех, кто с ней говорит, и тех, кто наблюдает за происходящим. Она видит явный дискомфорт Кларк. Она понимает, что это нехорошо. Он известный кардиоторакальный хирург. Хирург. Хирургия. Что-то не так с ее сердцем. В этом нет ничего удивительного, учитывая, что оно разбито. Ох, заткнись, Вудс, сейчас не время себя жалеть. На самом деле, это могло бы быть самое подходящее время… — Я умираю? — выпаливает Лекса, и это так внезапно, что глаза Кларк расширяются, и они переглядываются, в то время как доктор Уоллес замирает на середине объяснения. — Что? — Кларк что-то бормочет. — Нет, нет, как я уже сказал, опухоль доброкачественная, и удаление… Оу. Значит, это опухоль. У тебя в сердце. Ты идиотка. В следующий раз просто выслушай предложение целиком. Лекса обрывает свой внутренний монолог и сосредотачивается на насущном вопросе. — Конечно, это Ваш выбор, но процедура требует определенного планирования. Я предоставлю Вам всю необходимую информацию, доктор Гриффин. Доктор Гриффин — замечательный начинающий врач, Лекса, и я верю, что она сможет ответить на любые Ваши вопросы. После холодного рукопожатия он поспешно уходит, и Лекса задается вопросом, почему он так спешит, и есть ли другие люди с разбитыми сердцами, которые ждут, чтобы их залечили. — Ты в порядке? — голос Кларк нежен, и Лекса бросает на нее взгляд. Она не знает, что сказать. Как люди реагируют на подобные новости? — Ты в надежных руках, — Кларк ободряюще улыбается, — Доктор Уоллес занимается этим уже много лет. Он позаботится о тебе. Лекса мгновение молчит, а затем, нервно потирая шею, качает головой: — Я не могу себе этого позволить. Кларк моргает. Конечно, это не то, чего она ожидала. — Лекса, это… — Чем бы это ни было, это мне не по карману, — Лекса говорит, как будто успокаивает саму себя. Кларк хмурится: — На самом деле, это не вариант, Лекса. Я имею в виду, это так, но… — Я рискну, — Лекса фыркает, спрыгивая с кушетки. Кларк выглядит ошарашенной: — Лекса, твое здоровье превыше всего. На самом деле все просто. Дела шли неважно, а это просто стало вишенкой на торте. — Можем мы просто поговорить об этом минуту? — умоляет Кларк. Лекса качает головой, в основном потому, что не доверяет своему голосу. Она вздыхает, хватает пальто и торопливыми шагами покидает Кларк, стоящую в комнате. Возможно, во всем мире для нее никого нет, но в ту ночь Лекса писала. Она пишет плавно и живо, каждое слово наполнено эмоциями, идущими прямо из ее души. Она пишет, пока у нее не устают пальцы и не сводит судорогой кисть. Она пишет, пока не почувствует себя немного менее одинокой.