Soulmates, Ink.

Жизнь — это не история. Жизнь — это не сказка, где добродетели вознаграждаются, а злые побеждаются. Это не любовный роман, где каждая глава завершается божественной кульминацией, когда двое влюбленных наконец воссоединяются. Жизнь не создается каким-то чудаком, который сидит где-то в кресле, поправляя очки, стуча по клавиатуре или разглядывая шрифт, высвечивающийся на экране. Жизнь лишена структуры, четкости, отдачи и прогресса. В ней отсутствуют основные факторы, которые делают повествование фантастическим. Она полностью и бесповоротно выходит из-под контроля Лексы. Когда слова на странице жизни не имеют смысла, невозможно вычеркнуть то, что было сказано, или исправить сказанное. Никто не редактирует и не перестраивает свои воспоминания о том, что для них важно и значимо, никто не стирает самые болезненные сцены, которые человек пережил. Жизнь — это не история и не искусство. По крайней мере, так думала Лекса. Однако, по иронии судьбы, Лекса понимает, что все это было не так. Возможно, ей не обязательно начинать книгу или заканчивать ее, но ей дан дар просто быть. Иметь возможность оставить свой след на странице, в ее власти это или нет. Оставить позади свою историю, возможно, не такую, какой она себе представляла, когда росла, но все равно это ее история. По правде говоря, Лекса не была уверена, что от ее истории что-то останется. Казалось, что шансы всегда были против нее. Люди приходили и уходили так, словно в ее жизнь прочно вошла вращающаяся дверь. И что еще хуже, даже судьба не захотела помочь ей, как это было почти со всеми остальными. А потом появилась Кларк. И все же, для Лексы это не просто какая-то причудливая история о ком-то, кто пришел и «спас» ее, потому что на самом деле, она более чем способна позаботиться о себе. Уже некоторое время она способна. Более того, это желание… быть. Забавно, что приходится менять все, во что веришь, так поздно. Если Лекса и ненавидит что-то в этом мире, так это осознание своей неправоты. Оглядываясь на свое измученное «я», вспоминая все, что она говорила себе о любви, думая, что этого никогда не будет для нее — она практически подготовила себя к этому. Во всем этом есть доля иронии — как далеко Лекса готова зайти в самоуничижении, чтобы кто-нибудь не смог снова разбить ей сердце. Но теперь Лекса может с уверенностью сказать, что никогда еще быть неправой не было так чертовски приятно.

***

Лекса без сознания, анестезия словно тисками сжимает ее сознание, оставляя лежать совершенно неподвижно. Во время искусственного кровообращения ее сердце пугающе тихо. Аппараты гудят, пищат, жужжат и издают звуки, которые для нетренированного уха почти заглушают голоса хирургической бригады. Под ярким светом операционного стола доктор Уоллес склоняется над открытой грудной клеткой Лексы. У Кларк нет времени думать о том, как бы Лекса изумилась сама себе (если бы она могла каким-то образом это увидеть), вероятно, скрывая свой шок за ироничным комментарием, который вызвал бы улыбку Кларк. Кларк не может позволить себе роскошь сосредоточиться на чем-либо, кроме сердца, которое находится перед ней, в буквальном смысле этого слова. — Отличная работа, Гриффин, — Доктор Уоллес хвалит ее, наблюдая, как ее уверенная рука удаляет опухоль и кладет ее на блюдо, которое протягивает другой ординатор, — Вы можете начинать зашивать ее. Это не слишком громкая похвала, но Кларк знает, что от доктора Уоллеса этого ожидать не стоит. Если он не жалуется, а она по-прежнему руководит процедурой на этом этапе, это означает, что она справилась блестяще. Поэтому, естественно, что-то должно пойти катастрофически не так. Конечно, Кларк сразу же замечает это. Прямо под тканью, из которой они удалили опухоль. Темное пятно, похожее на чернила, прямо на сердце Лексы. Первой реакцией Кларк стала паника. Она взяла и испортила процедуру, повредив что-то, вызвав какое-то кровотечение… Она несколько раз моргает, пытаясь разглядеть его получше. Отметина размером не больше кончика пальца, резко контрастирующая с мышцей вокруг нее. Кларк опускает взгляд на свою перчатку, выражение неподдельного ужаса на ее лице скрыто маской. Именно в этот момент Кларк осознает, что произошло. У нее есть доля секунды, чтобы принять решение. Она может предупредить доктора Уоллеса о медицинской аномалии — о метке Лексы внутри нее — но это сделало бы Лексу объектом бесконечных проверок и расспросов, а также поставило бы под угрозу их отношения. (Также есть вопрос о «халатности» Кларк и неспособности использовать две перчатки). Или она может ничего не говорить, закрыть Лексу и сообщить ей очень важные новости, когда та проснется. Это не такое уж важное решение. Самая большая проблема во всем этом — сохранять сосредоточенность ума и твердость рук, когда она начинает зашивать Лексу, в полном недоумении от внезапного поворота событий.

***

— Доктор Гриффин! — Линкольн бежит за Кларк, когда она сворачивает в коридор, почти слишком быстро, — Кларк! Она нервно заламывает руки, что совершенно не похоже на ту Кларк Гриффин, которую все в больнице знают и любят. Линкольн догоняет ее и отводит в сторону от основного потока людей, вглядываясь в выражение ее лица. — Ну как? — он выдыхает. Кларк нервно улыбается: — Кажется, все в порядке, мы ждем, когда она придет в себя. Кларк кивает головой в сторону ряда палат для пациентов, и Линкольн только сейчас понимает, почему она нервно расхаживает по комнате. — Уоллес оказал тебе честь? — с иронией спрашивает Линкольн, похлопывая Кларк по плечу в знак поддержки. Глаза Кларк слегка расширяются: — Да… — начинает она, — На самом деле, он позволил мне взять на себя руководство операцией, — Кларк осторожно объясняет, потирая шею. Линкольн немного неловко смеется, не зная, что и думать из-за противоречивого языка тела Кларк. — Кларк? — Линкольн осторожно пытается, — Что не так? Кларк следит за выражением своего лица, прикусывая губу, чтобы не улыбнуться. Она хочет закричать об этом, но не может, во всяком случае, пока, но… — Ты в это не поверишь, — с восхищением говорит Кларк. Линкольн выглядит так, будто его вот-вот стошнит от предвкушения: — Кларк… — он растягивает слова. — Когда я удаляла опухоль Лексы, там была… аномалия, — Кларк объясняет, тщательно подбирая слова, — Я… удалила ее, но все равно осталось… пятно. Отметина на ткани сердца Лексы. Линкольн хмурится, хватаясь руками за голову. Он задыхается, явно обезумев: — Черт, что ты имеешь в виду? Уоллес это видел? Что он сказал? — Нет, — признается Кларк, притягивая Линкольна к себе и оглядываясь по сторонам, а затем шепчет следующие слова так, словно это самые ценные слова из тех, что он услышит в своей жизни, — Это ее метка, Линкольн. У Лексы есть метка. Линкольн просто моргает несколько раз, уставившись на Кларк так, словно у нее выросла еще одна голова. — Что? — наконец, ему удается выдавить из себя, — Ты… ты… — Моя перчатка, — сказала Кларк хриплым голосом. — Твоя… ты… что… — Линкольн пытается разобраться во всем этом, но, как и Кларк, он немного озабочен деталями, — С ней все в порядке? — Инфекции нет, — Кларк быстро подтверждает, понимая, что Линкольн поначалу испытывал те же страхи, что и она, — Я не знала! — Кларк чуть ли не рыдает, закрывая лицо руками, — Я даже не осознавала, что происходит! Я как раз собиралась зашивать ее, дотронулась до нее и увидела кое-что забавное. Мне потребовалась секунда, чтобы осознать, что произошло, но это было ясно как божий день… прямо у нее на сердце. — Боже мой, — выдыхает Линкольн, качая головой, — Это звучит… — Как в сказке? — бормочет Кларк, — Я знаю. Я не совсем уверена, я ли тому причина, или… — Кларк. У нее на сердце появилась метка родственной души. Буквально. Какой еще знак тебе нужен? — Линкольн улыбается впервые с тех пор, как Кларк сообщила эту новость, и она сразу же чувствует прилив сил. — Я хочу ее увидеть, — тихо признается Кларк. — О, готов поспорить, что прямо сейчас она мечтает о тебе, — поддразнивает Линкольн, и взгляд Кларк перемещается на комнату.

***

Лекса слышит тихие голоса, когда моргает, или пытается это сделать, ее веки тяжелеют и, кажется, слипаются. После нескольких попыток она была вознаграждена появлением Кларк, которая подошла к ней, когда медсестра выходила из палаты, и сказала ей, что Доктор Уоллес скоро появится. Кларк, похоже, в этом разбирается, она направляется прямиком к воде, стоящей у кровати Лексы, и наливает ей стакан, пока Лекса приходит в себя. Лекса пытается заговорить, но у нее выходит жалкий хрип. Опустив взгляд, она замечает, что ее грудь зашита и забинтована. — Эй, — Кларк тихо воркует, протягивая ей воду, — Сначала это. Лекса с благодарностью принимает чашку и жадно выпивает воду, позволяя ей успокоить пересохшее горло. Она не упускает из виду, как Кларк проводит рукой по ее волосам, отставляя воду в сторону. Движение такое легкое, что его не заметит никто, кроме Лексы, которая, не задумываясь, наклоняется навстречу прикосновению. — …Каков вердикт, док? — Лекса, наконец, отпускает шутку и улыбается, и Кларк приходится бороться со слезами, которые угрожают застлать ей глаза. — Твоя опухоль была успешно удалена, и ожидается, что ты вскоре полностью поправишься, — Кларк с гордостью сообщает ей об этом, и Лекса улыбается, от этих слов у нее мурашки бегут по коже. Кларк Гриффин сделала это. С ней все будет в порядке, благодаря Кларк. Кларк садится у кровати Лексы, едва удерживаясь на ней. Взяв Лексу за руку, она еще раз внимательно оглядывается по сторонам. — У нас не так много времени. Доктор Уоллес скоро придет, чтобы проведать тебя и рассказать, что… произошло, — Кларк мягко объясняет, понизив голос. — Что произошло? — эхом отзывается Лекса, теперь ей любопытно, и она хмурит лоб. — Я… — медленно начинает Кларк, не зная, как еще это выразить, — Возможно, я допустила небольшую ошибку. Лекса использует все свои силы, чтобы ободряюще сжать руку Кларк: — Ты забыла вставить мое сердце обратно? — она пытается, но Кларк не улыбается и не смеется. Вместо этого она морщится: — Лекса, мне правда жаль. Моя… в моей перчатке была маленькая дырочка. После того, как я удалила опухоль, я прикоснулась… к твоему сердцу. Возможно, на долю секунды. Я… я даже не заметила. Я была так занята удалением опухоли, что даже не замечала ее, пока она не появилась, я… — Что заметила? — Лекса изо всех сил старалась расшифровать сбивчивые признания Кларк. — У тебя была… я бы сказала, есть… темное пятно, похожее на метку, на ткани твоего сердца, там, где была опухоль, — тихо признается Кларк, снова прикусывая губу. Она не знает, как Лекса воспримет эту новость. Лекса моргает, выражение ее лица непроницаемо. Она делает глубокий вдох, ее губы угрожающе дрожат. — Я… умираю? — наконец спрашивает Лекса, поднимая на Кларк взгляд, полный искренней грусти. Именно в тот момент, когда она нашла того, ради кого стоило остаться, ради кого стоило стараться… Стоп. Кларк смеется над ней? Лекса моргает, но блондинка все еще тихо смеется, ее плечи трясутся, когда она качает головой. Она наклоняется вперед, протягивая к Лексе указательный палец. Лекса хмурит брови, глядя на него, и ее взгляд падает на черное пятно на кончике. Она говорит себе, что с этим покончено, и Кларк тоже, но на каком-то уровне, вид метки Кларк все еще разбивает сердце Лексы. Вечное напоминание о том, что Кларк могла бы иметь и заслуживала лучшего. Кларк видит, что Лекса не понимает, и не винит ее. Она только что пришла в себя после операции на сердце, и более того — это последнее чудо, которого она когда-либо ожидала. — Лекса, — Кларк прочищает горло, и Лекса встречается с ней взглядом. Кларк медленно прижимает палец к сердцу Лексы, прямо на ее халат, в том месте, которое, как она знает, не должно болеть. Взгляд Лексы скользит по кончику пальца Кларк, опускаясь к ее сердцу, и что-то щелкает внутри нее. Она поднимает взгляд, разинув рот, широко раскрыв глаза, и все, что она может сделать, это с трудом дышать. Похоже, она не хочет этого принимать. Она не может позволить себе поверить в это, даже на мгновение, потому что она не думает, что сможет когда-нибудь оправиться от такого горя. Но Кларк говорит это. Она произносит слова, которые Лекса никогда не думала услышать из миллиона слов. — Я коснулась твоего сердца, Лекса, кончиком пальца, — Кларк говорит это так ясно, как только может, — У тебя на сердце метка родственной души, — заканчивает она, не в силах сдержать улыбку. Лекса не может дышать. Качая головой, она с трудом подбирает слова, хватаясь за руку Кларк, как за спасательный круг. — Ты… я… ты серьезно? — Лекса пытается, — Это вообще возможно? — Я видела это собственными глазами, — уверяет Кларк, сверкая глазами, — Лекса, я… — Подожди, — Лекса замолкает, слегка прищурив глаза, — Это… правда? Или ты это хочешь сказать, чтобы… — Я подумала, что ты будешь измучена и шокирована, поэтому послала за снимками. Они скоро появятся, так что я могу показать тебе ее прямо в лицо, — Кларк замолкает, и глаза Лексы расширяются. Она сглатывает комок в горле, ее взгляд падает на палец Кларк. Это только сейчас доходит до нее. Она переваривает слова так быстро, как только может, отходя от наркоза. — Ты серьезно? — спрашивает Лекса, ее голос слегка срывается в конце, губа дрожит, и все, о чем Кларк может думать, это наклониться вперед и поймать ее своими губами. — Да, — шепчет Кларк, наклоняясь вперед, — Лекса Вудс, мы с тобой родственные души. Лекса не знает, как реагировать. Только что Кларк говорила, а в следующий момент ее зрение затуманилось от горячих слез, и она улыбалась и смеялась одновременно. Она в полном смятении, и ее спасательный круг — это успокаивающая хватка Кларк за руку, другая рука покоится на ее бедре. — Я действительно хочу смахнуть поцелуями эти слезы, но, кажется, я вот-вот потеряю работу, — Кларк делится с ней своим секретом, и Лекса издает беспорядочный смешок, от которого Кларк падает в обморок. Теперь Лекса сияет. Эти простые слова, новость, которую принесла Кларк, изменили все. Она не одинока. Она никогда не была одинока. Кларк принадлежала ей, терпеливо ожидая ее все это время. Каждая потеря, каждое неприятное воспоминание, каждый разрыв — это остановка на пути к этому. Наконец-то. Лекса понимает, что в английском языке нет слова, которое могло бы описать то, что она чувствует. А Лекса знает много слов. У нее такое чувство, будто в мозгу произошло короткое замыкание. Поэтому она решает сосредоточиться на Кларк. Широко раскрытые голубые глаза Кларк, то, как ее верхняя губа приподнимается в улыбке, слабый смешок, который клокочет у нее в горле, когда до нее доходит новость. — На моем сердце? — повторяет Лекса, совершенно не находя слов. И, честно говоря, Кларк не может ее винить. Ей предстоит многому научиться и, в некотором смысле, от многого отвыкнуть. В течение многих лет Лекса, несомненно, вбивала негатив в свой разум, в свою психику. Если никто другой не любил ее, как она могла любить себя? Не то чтобы их нынешнее откровение что-то меняло в глазах Кларк. Лекса — выдающийся человек. Прекрасная старая душа, в которой так много слоев, которые Кларк хочет изучать, понимать и лелеять (если быть честной). Та, с кем у нее в итоге завязываются романтические отношения, абсолютно ничего из этого не меняет. Кларк знает Лексе цену. Задача состоит в том, чтобы заставить Лексу осознать это самой, это сложно. Но Кларк любит сложные задачи, и, черт возьми, она любит Лексу. Она любит Лексу. Осознание этого не обрушивается на нее как гром среди ясного неба, потому что она начинает понимать, что любила Лексу с тех пор, как та уступила свое место той маленькой девочке в комнате ожидания. А до этого она была влюблена в нее. Лекса выглядит так, будто у нее перехватило дыхание, поэтому Кларк протягивает руку. Лекса мгновенно перехватывает ее своей свободной рукой, и Кларк сжимает ее. Каким-то образом, этим простым жестом Кларк удается так много передать Лексе, даже не открывая рта. Это что-то вроде: я люблю тебя, я знаю, что это очень важно для тебя, и я буду рядом с тобой, несмотря ни на что. Лекса не понимает, как им всегда удается это делать — общаться взглядами, легкими прикосновениями, сигналами, которые другие едва ли заметили бы. Но теперь она понимает. Возможно, это штука родственнях душ.

***

Лекса ошеломлена. Она не совсем понимает, что говорит ей доктор Уоллес, но, судя по тому, что она понимает, это хорошие новости. Кларк стоит позади него, профессионально скрестив руки на груди, и слушает, как он инструктирует Лексу. Ее взгляд продолжает блуждать по Кларк, и если раньше это не было очевидно, то теперь это становится очень очевидным. Но Лекса ничего не может с собой поделать. Всего несколько недель назад она начала думать, что, возможно, ее время вышло. И не только это, но и то, что она не думала, что у нее будет жизнь, ради которой стоит жить. Всего лишь взгляд двух широко раскрытых голубых глаз через всю комнату, и она больше не может дышать. Доктор Уоллес сжимает ее руку в каком-то неловком жесте прощания, а затем уходит так же быстро, как и пришел, уводя за собой своих ординаторов. Линкольн проскальзывает мимо Кларк, когда она выходит, с ухмылкой, которая просто кричит «Я же тебе говорил» (но самым искренним образом). Лекса счастлива, что он сказал ей об этом. Она счастлива, что у нее есть такой друг, как Линкольн, который никогда не позволял ей переживать самые тяжелые времена в одиночестве. Она счастлива, что у нее есть Кларк, и не только из-за дурацкой метки, традиции или чего-то подобного. Одна мысль постоянно звучит в голове Лексы, придавая ей сил, в которых она нуждается. Она любила тебя до этого. Она любит тебя не из-за этого. Ты можешь проснуться завтра, все это может оказаться сном, а Кларк Гриффин все еще будет там, с копной светлых волос, разметавшихся по твоей кровати. Лекса не совсем уверена, что ей пока позволено думать о подобном. Не то чтобы в этом было что-то плохое, просто… — У тебя учащается сердцебиение, — весело пробормотал Линкольн, когда Кларк, шаркая, вышла из палаты вместе с другими ординаторами, пряча довольную ухмылку. Лекса в миллиардный раз в присутствии Кларк проклинает тот факт, что ее сердцебиение громко отражается на гигантском экране, стоящем рядом с кроватью, и не упускает из виду ее улыбку, когда дверь за ней закрывается. Как только это происходит, Линкольн приходит в экстаз, его не сковывает присутствие остальных. — Значит, ты не только выходишь с этой операции с идеально здоровым сердцем, но и обретаешь вторую половинку и чертовски хорошую историю любви, которую можно превратить в роман? — Линкольн размышляет вслух, и на его лице появляется улыбка, когда он раскрывает свои мысли. Лекса, к ее чести, так же глупо улыбается, слушая его слова. Ну, когда он так говорит… Черт, она действительно выиграла в лотерею, не так ли? Ее сердце — это одно (и она бесконечно благодарна за отсутствие осложнений), но Кларк-мать-ее-Гриффин? Лекса оцепенела и просто кивнула, не зная, что ответить. Линкольн, похоже, не винит ее, качая головой. — Кончик ее пальца… — бормочет он, а затем смеется, его плечи трясутся. Лекса откидывается назад, ее голова с успокаивающим стуком ударяется о подушку. Это реальная жизнь. Это происходит на самом деле. Лучше, чем сейчас, и быть не могло. Лекса на седьмом небе от счастья. Она всегда считала, что это полная чушь, все эти разговоры о том, что «ты почувствуешь это всем своим существом». На самом деле, ничто не беспокоит ее больше, чем банальное авторское описание любви. Взрывы фейерверков, электрический разряд по всему телу, покалывание на губах. Это звучит фальшиво — так сказал бы только дурак. Наконец-то она поняла. Любовь сделала ее лучшим писателем, она лучше осознала себя и стала полной дурой.

***

Восстановление проходит намного лучше, чем ожидала Лекса. Начнем с того, что Кларк обрела (неофициальный) дом в ее квартире. Лексе доставляет удовольствие наблюдать, как она ходит по квартире и выходит из нее, всегда принося с собой что-то новенькое. Во-первых, это мелочи. В первый день, после того как Лексу отправили домой на постельный режим, Кларк вернулась поздно вечером с небольшой сумкой, с кое-какими вещами первой необходимости и цветами для Лексы. (Лекса расплакалась и притворилась, что это аллергия). (У Лексы нет никакой аллергии). Первая ночь совсем не неловкая, и Лекса знает, что лучше не приписывать это глупой метке родственных душ. Но она признает, что не может оторвать взгляда. После того, как Кларк переоделась в пижаму (свободную футболку с надписью «еще пять минут» и короткие шорты, от которых Лекса задыхается), она забирается на кровать, где Лекса «читала» последние полчаса. Сердце Лексы тут же начинает биться в полную силу. Думая об этом сейчас, она поняла, что у них с Кларк не было ни минуты наедине после того, как она обнаружила метку. И если другие моменты были наполнены сексуальным напряжением, то этот был чем-то совершенно иным. Волосы Кларк собраны на затылке в беспорядочный пучок, и Лекса может по-настоящему сосредоточиться на том, как мягкий свет прикроватной лампы падает на лицо Кларк. Она похожа на ангела, и это именно то, чем она является. — Что ты читаешь? — тихо спрашивает Кларк, и хрипловатый тон ее голоса не проходит мимо Лексы, которая наслаждается каждым слогом, как будто это симфония. Лекса не слышит ее вопроса. Вместо этого ее взгляд падает на палец Кларк, указывающий на книгу в ее руках. Она делает единственное, что приходит ей в голову. Потянувшись вперед, Лекса берет Кларк за руку. (Тихий вздох Кларк подтверждает уверенность Лексы в том, что они обе умирали от желания прикоснуться друг к другу, почувствовать друг друга). Лекса берет Кларк за палец и нежно, с любовью целует кончик, прямо там, где Кларк коснулась ее сердца. Осторожно взглянув, она находит глаза Кларк, мерцающие обожанием, когда Лекса медленно опускает руку. — Я влюблена в тебя, — признается Лекса, мягко, как будто Кларк все еще могла не знать об этом, — Я… Кларк. Я знаю, что я писательница, но не думаю, что смогу как-то выразить свои чувства. И поверь мне, я много думала об этом. Я… И хотя Кларк прекрасно это понимает, это не меняет восхищения, которое отражается на ее лице, того, как она смягчается, полностью раскрываясь Лексе, прекращая ее бессвязную болтовню. — Я влюблена в тебя, — Кларк говорит ей, протягивая руку, чтобы погладить Лексу по щеке, — Но я думаю, мы обе и так это знали. В одно мгновение Лекса слегка прижимается к ней, и Кларк не жилец. — Это… жаль, что один врач прописал мне строгий постельный режим, — Лекса размышляет вслух, и внезапно Кларк смеется, качая головой от юмора Лексы. — Ну, может быть, какой-то врач не хочет, чтобы у тебя отказало сердце во время первого раунда потрясающего секса, — парирует Кларк, фыркнув от смеха, когда Лекса делает движение, чтобы схватиться за сердце. Лекса краснеет, и одной ее реакции для Кларк достаточно. — Она может не торопиться… — бормочет Лекса, не в силах долго сохранять невозмутимый вид, когда смех Кларк достигает ее ушей. — Ты знаешь, сколько у нас времени? — Кларк кладет голову на плечо Лексы, чувствуя, как девушка мгновенно расслабляется от ее прикосновения, — Я ограничиваю тебя на неделю, чтобы ты могла радовать меня всю оставшуюся жизнь, — юмор Кларк вызывает у Лексы такую улыбку, что ей приходится на мгновение опустить голову. Это мирный момент между ними, когда им комфортно вместе, Кларк помнит о травме Лексы, все еще обнимая ее одной рукой. Они принимают идеальную позу, согреваясь и прижимаясь друг к другу под одеялами, вдыхая запах друг друга, наслаждаясь сладким ощущением сна рядом. Лекса никогда не чувствовала себя в большей безопасности. В Кларк есть что-то особенное, какое-то прекрасное облегчение, которое она передает Лексе. Когда Лекса с ней, на душе у нее спокойно. Она ни в чем не нуждается, не осознает ничего, кроме Кларк, ее сердцебиения, ее запаха, ее мягкого голоса и застенчивого шепота. Она не знает, сколько времени ей требуется, чтобы заснуть — с Кларк все именно так. В один момент они просыпаются, а в следующий — уже видят сны друг друга. И это даже не самое приятное. Есть что-то особенное в том, чтобы просыпаться рядом с Кларк каждое утро. Что-то есть в том, как разметались ее волосы, в том, как мягко и ровно она дышит, в том, как она запускает руки под рубашку Лексы, чтобы положить их на ее теплый пресс и просто почувствовать ее. Профессия Лексы — придумывать и использовать слова, и Лекса ни за что на свете не сможет выразить словами то, что Кларк Гриффин заставляет ее чувствовать. Еще один способ убедиться, что это реально.

***

Все начинается с малого, но Лекса замечает новые дополнения, даже если ничего не говорит. Ее ежедневный распорядок дня включает в себя пробуждение и принятие душа — и даже если Кларк там нет, в душе у нее около пяти новых флаконов, а также множество средств для волос. Лекса глупо улыбается, пока принимает душ. Позже утром, после того, как она встряхнулась и (немного успокоилась) потренировалась, Лекса замечает каракули Кларк в блокноте у холодильника. «КУПИ ЕЩЕ МОЛОКА» — написано на листочке «куриным» почерком. Лекса осторожно проводит пальцами по беспорядочным чернильным линиям. Ее вторая половинка — врач с совершенно ужасным почерком, совсем не похожий на нее, всегда аккуратную писательницу. Позже, когда она садится за ноутбук, чтобы что-то написать, она замечает маленькую свечку в углу своего стола, которой раньше там не было. Она не уверена, когда именно половина ее квартиры оказалась забита вещами Кларк, но она не жалуется. Сейчас квартира больше похожа на дом, чем когда-либо до Кларк. В эти дни Лекса пишет часто и самого высокого качества. Впервые за долгое время ее душа «взволнована» желанием снова писать. Проще говоря, когда в твоей жизни все идет наперекосяк, может быть утомительно постоянно хоронить свои собственные проблемы, вместо этого вникая в жизни и проблемы несуществующих персонажей. Лекса чувствовала это, как густое, удушающее облако, нависшее над ее работой, ее творчеством, ее страстью к писательскому искусству. Она чувствовала это, но не чувствовала с момента операции. Солнце живет в ее квартире. Ранним вечером, как раз в то время, когда Лекса обычно начинала писать, она обнаружила, что уже закончила свою работу на сегодня. Это больше не бурный процесс выпивки, писанины и пробуждения, чтобы снова начать разбирать бумаги. Это часть ее рутины, которая приходит к ней легко, без помощи трех-четырех стаканов. Она слышит, как гремят ключи, а затем дверь ее квартиры открывается, и на пороге появляется Кларк, выглядящая усталой и красивой в своей рабочей форме. — Милая, я дома! — громко зовет Кларк, хотя она прошла прямо в гостиную, где Лекса может видеть ее совершенно отчетливо. — Привет, — Лекса поднимается со своего места на диване, и Кларк мгновенно снимает напряжение от работы, обнимая Лексу и крепче прижимая к себе, когда она наклоняется. Поцелуи Кларк — это произведение искусства. Лекса уверена, что ей никогда это не надоест, сколько бы она ни прожила. Кларк обхватывает ладонями ее щеки и внезапно притягивает к себе. Они целуются медленно, томно. Несколько вздохов, несколько тихих стонов в губы друг другу, и они должным образом поприветствовали друг друга. Лекса откидывается назад, ее ресницы трепещут, когда она моргает, чтобы прогнать остатки благоговения на своем лице, ошеломленная их поцелуем. — Привет, детка, — Кларк хрипит, и это заставляет Лексу покраснеть еще сильнее, а ее колени внезапно ослабевают. Детка. Кларк многое может сойти с рук, и не последнее из них — называть Лексу ласковыми прозвищами. Лекса никогда не была из тех, кто называет своих близких «милая», «детка» или как там еще люди называют других. Но, как она быстро поняла, правила не распространяются на Кларк. Лекса уверена в этом. Кларк может получить от Лексы все, что захочет. В конце концов, ее сердце и душа уже у нее. И забота, с которой Кларк относится к ним… относится к ней… она чувствовала себя глупо, даже на секунду подумав, что ради любви не стоит и пытаться.

***

Они не торопятся. Пока они не перестанут. Лекса не уверена, когда границы пересеклись, и были ли вообще какие-либо границы. Ее восстановление проходит легко, и через месяц она снова в отличном состоянии. В частности, есть одна ночь, о которой Лекса думает уже целую неделю. Сегодня у них свидание. И если это не повод отпраздновать, то Лекса не знает, что это такое. Впервые после операции Лекса полностью пришла в себя. Она здорова, у нее нет ограничений, и более того, у нее есть цель. Она на самом деле не знает, кто они с Кларк. Девушки — да. Иногда она бывает тупой, но не настолько. Но кто они на самом деле? Трудно сказать. Кларк остается у нее каждую ночь. (И не только это, но и то, что они никогда не спали на расстоянии дюйма друг от друга, всегда прижимаясь друг к другу так крепко, что было бы странно не спать так каждую ночь). Но, как осознает Лекса, у них даже не было полноценного свидания. Она никогда не водила свою вторую половинку на свидание. Осознание приходит к Лексе однажды, когда она пишет. На самом деле, это настолько ошеломляет ее, что она вынуждена немедленно остановиться. Бросив быстрый взгляд на часы, она принимает решение побеспокоить Кларк во время обеденного перерыва. — Привет, детка, как дела? — звучит голос Кларк, и сердце Лексы наполняется радостью. — Что ты делаешь в пятницу вечером? — Лекса почти заикается, проклиная свои нервы. (Да, у нее есть нервы. Да, Кларк уже ее родственная душа, и да, они вместе, но что-то в приглашении Кларк на свидание уже лишает Лексу дара речи. Должно быть, это из-за любви). Кларк смеется, и от этого звука сердце Лексы на мгновение начинает бешено биться. — Я не знаю, я еще не увезла свои вещи из твоей квартиры… Наверное, я думала, что проведу это время с тобой… как обычно. А что? Ты занята? — Кларк внезапно отступает, а этого Лекса хочет меньше всего. — Нет! — Лекса отвечает слишком быстро, — Дело не в этом… Я… буду в квартире в семь. Ты можешь надеть все, что угодно, потому что ты красивая, и, конечно, на тебе все смотрится великолепно, но я… — Лекса, — веселье Кларк сквозит в этой фразе. — …да? — Ты пытаешься пригласить меня на свидание? — …И, очевидно, терплю неудачу. Кларк широко улыбается, и жаль, что Лекса этого не видит, потому что у нее бы перехватило дыхание. — Я бы с удовольствием. — И, Кларк? — Да? — Тебе не нужно беспокоиться о том, чтобы перевезти свои вещи. Это наше место. На линии повисает тишина, и Лекса понимает, что она только что сказала по рассеянности. — …Лекса? — …да? — Ты что, только что дала мне образный ключ от своей квартиры перед нашим первым свиданием? — О, черт возьми. — Я буду у нас в семь и надену то платье, которое тебе нравится, — сообщает Кларк, прежде чем попрощаться с ней в знак того, что ее перерыв заканчивается. Лекса остается висеть на телефоне, безмолвная, смущенная и очень, очень влюбленная.

***

Кларк добирается до квартиры после работы в пятницу, и у нее остается всего час или около того, чтобы собраться. С любопытством она обнаруживает, что Лексы нет дома. Направляясь в спальню, она, однако, находит аккуратно нацарапанную записку, и в воздухе витает аромат духов Лексы, что мгновенно заставляет Кларк улыбнуться. У них пока не было возможности по-настоящему… сблизиться из-за состояния здоровья Лексы. И с тех пор, как она получила зеленый свет, Кларк работала в больнице бесконечные смены. И хотя Кларк уверена, что она была влюблена в Лексу и была согласна жить так вечно, мысль о том, что они с Лексой будут заниматься любовью, с каждым днем начинает терзать ее все больше и больше. В записке говорится: Кларк, Я заеду за тобой в семь, как и обещала. Мы почти все делали не по порядку (в значительной степени из-за моей социальной неприспособленности), но это я сделаю правильно. С нетерпением жду нашего свидания. С любовью, Лекса Этого уже достаточно, чтобы у Кларк защипало в глазах, когда она проводит рукой по тексту, рассматривая идеально аккуратные буквы Лексы. Она влюбляется в каждую ее черточку, и это прекрасно. Честно говоря, она жаждет Лексу. Ее улыбку, ее смех, ее остроумный юмор и мягкие слова. Костия, кем бы она ни была, пропустила все. Кларк каждый день благодарит ее за дар, которым является Лекса, несмотря на боль, которую она ей причинила. Однако довольно скоро Кларк принимает душ, и ее разум освобождается от мыслей о Костии, прошлом Лексы или о чем-либо подобном. Только Лекса, Лекса, Лекса. Их свидание. Улыбка Лексы. Все обычные мысли, от которых у нее в животе порхают бабочки. Она выбирает платье, которое, как она надеется, понравится Лексе, и пытается представить ее реакцию на него. Она тщательно наносит макияж, а ее сердце все это время бешено колотится в груди. Лекса — писательница, и, несмотря на свою невероятную наблюдательность, она не может не замечать собственных нервозности и беспокойства. Если бы она когда-нибудь подняла глаза, то заметила бы, что Кларк так же увлечена, так же взволнована, напугана и влюблена, как и она. Когда Лекса стучит в ее собственную дверь, ровно в семь часов, в красивом платье и с цветами в руках, Кларк думает, что она действительно может упасть в обморок. Кларк сказала Лексе, что ценит традиции, когда речь заходит о метках, что ж, это было совершенно на другом уровне. От принесения цветов Кларк до поцелуя в щеку, все ее действия традиционны и совершенно романтичны. Кларк даже не может припомнить случая, когда свидание было бы таким романтичным, как она себе представляла. С Лексой, ей стоило знать лучше. — Ты прекрасно выглядишь, — тихо говорит ей Лекса, оценивающе останавливая взгляд на Кларк, когда та смотрит на нее поверх цветов. — Я в двух секундах от того, чтобы расплакаться, чтобы ты знала, — выпаливает Кларк, и внезапно Лекса смеется, вытирая слезы, выступившие в уголках глаз Кларк. — Мне жаль, — шепчет Лекса с намеком на улыбку, — Я думала, что я эмоциональная. — А кто бы сейчас не был эмоционален, я имею в виду… — Кларк указывает на Лексу, и внезапно они обе краснеют и глупо шмыгают носом. Лекса не думала, что у нее когда-нибудь может быть что-то подобное. Нормальность, комфорт, уверенность во всем этом. Кларк кладет цветы, и они оказываются в объятиях, медленно прижимаясь друг к другу. — Я думала, мы не должны целоваться на первом свидании? — Лекса задумчиво хмыкает, но все равно наклоняется. Кларк улыбается одними губами, закрывая глаза и наслаждаясь вкусом медового бальзама для губ Лексы. Да. Они немного пропустили это. Пальцы Кларк осторожно пробираются к волнистым локонам Лексы, и поцелуй становится глубже, эти двое, казалось бы, не могут насытиться друг другом. Только когда Кларк откидывается назад, хватая ртом воздух, полностью намереваясь затащить Лексу в спальню, Лекса прочищает горло и бормочет: — У нас заказан столик на восемь. Это вызывает у двух родственных душ новые взрывы смеха, когда они берутся за руки и, нежно покачивая ими, бок о бок выходят из квартиры.

***

Это время, когда все свидания заканчиваются. (В хорошем смысле). К этому моменту Лексе, вероятно, следует ожидать, что все дерьмовые клише из любовных романов станут реальностью. (Потому что так оно и есть). Может быть, она немного пьяна от вина и Кларк, но Лекса чувствует к ней тепло, когда она сидит напротив Кларк в крошечном, тускло освещенном ресторане. Голоса окружающих сливаются в монотонный гул, эти двое сосредоточенно смотрят друг на друга и ни на что больше. Они держатся за руки через стол, и время от времени Кларк проводит большим пальцем по руке Лексы, просто для контакта. Они то просто с любовью смотрят друг другу в глаза, то узнают больше друг о друге. И да, Лекса, вероятно, знает, как глупо они выглядят, как и любая другая влюбленная пара, ничего не говоря и время от времени улыбаясь друг другу. Но теперь она все равно знает, почему они это делают. В некотором смысле, это странная динамика, с которой Лекса никогда раньше не сталкивалась. У нее никогда не было никаких гарантий, ей никогда не за что было держаться. Теперь, зная, что Кларк — ее родственная душа, она задается вопросом, изменились ли и ее ожидания. Предполагается ли, что они обсудят свое совместное будущее? Это практически гарантирует, что они поженятся через несколько лет? О, черт возьми, она думает о браке на первом свидании? — Иииии я потеряла ее, — растягивая слова, Кларк делает глоток вина и сжимает руку Лексы. — Хм? — ответ Лексы не внушает ей особого доверия, — прости… Я… — Ты думала о нас, — рискует Кларк. Можно не сомневаться, учитывая, что Кларк — это практически все, о чем Лекса думает в последнее время. Лекса кивает, щеки ее горят, что выдает ее. Она ненавидит то, как легко Кларк ее понимает. (Ей это нравится.) — Я была… просто подумала обо всей этой истории с родственными душами, — осторожно начинает Лекса. Кларк приподнимает бровь: — Решила, что это не для тебя? — в основном, она просто дразнит, но Лекса чувствует внезапное чувство неуверенности и спешит его развеять. — Нет! — Лекса торопится, надеясь, что Кларк не почувствует, как ее ладонь становится немного влажной, — Я просто подумала об этом, потому что… ну, я, на самом деле, никогда особо не задумывалась об этом раньше. Кларк кивает, поощряя Лексу продолжать. — И я просто… — Лекса переводит дыхание. Она писательница, и, кажется, ей никогда не удается подобрать правильные слова, когда она с Кларк, — Мы… должны обсуждать наше будущее? Или… это произойдет позже? Боже, я задаю тебе вопросы, как будто ты диспетчер службы поддержки клиентов в наших отношениях, — последнюю часть Лекса почти бормочет, закрывая лицо руками от смущения, не подозревая об огромной улыбке Кларк на другом конце стола. К этому моменту Лекса уверена, что ее щеки стали пунцово-красными, и нет никакого способа спастись от этого крушения. Смех Кларк прекрасен, и Лекса позволяет ему успокоить ее, пытаясь вернуть самообладание. — Лекс, — Кларк сжимает ее руку, и Лекса открывает лицо, ее сердце бешено колотится от того, что Кларк назвала ее знакомым прозвищем, — Две вещи. Во-первых, я действительно не думаю, что ты понимаешь, насколько ты очаровательна… Я не думаю, что меня смущает, что у тебя есть вопросы, Лекс. Я рада быть твоим диспетчером в службе поддержки, — дразнит Кларк, ухмыляясь реакции Лексы. — Не могу поверить, что, черт возьми, я это сказала, — ворчит Лекса, — А что во-вторых? Кларк слегка наклоняется вперед, глаза ее искрятся весельем: — Как бы это ни было забавно, у меня нет ответов на эти вопросы. Я не думаю, что у кого-то есть. Знаки соулмейтов не обязательно указывают на совместимость, — Кларк беспомощно пожимает плечами. Лекса морщит лоб: — Тогда о чем они говорят? — О неразрывной и сильной связи, — Кларк мгновенно отвечает, — Остальное… тяжелая работа, — она бросает взгляд на Лексу с игривой улыбкой, — Так или иначе, я не думаю, что это станет для нас проблемой.

***

Залитая лунным светом прогулка обратно в квартиру Лексы была потрясающей. Ни одной из женщин не было холодно, их согревала искра, которая вспыхивала, как только они касались друг друга. Держась за руки, они медленно прогуливались, разговаривая обо всем и ни о чем одновременно. — Я хочу путешествовать, — изливается Кларк, подпитываемая вином и обожанием. — Куда хочешь поехать? — спрашивает Лекса, и хотя это звучит отсутствующе, это только потому, что она думает о том, как сильно она никогда не хотела путешествовать, совсем недавно. Она не хотела видеть, что может предложить мир, и не хотела покидать привычные рамки своей жизни дома. Отчасти это было связано с одиночеством, она это знала. В конце концов, кому захочется чувствовать себя полностью изолированным и лишенным любви в чужой стране, когда можно сделать это, не выходя из дома? И теперь она мечтала уехать без предупреждения. Только рюкзак, блокнот и Кларк. Она была взволнована. Радость, которую она уже давно не позволяла себе испытывать, и, честно говоря, ей этого не хватало. Она даже не подозревала, что еще способна испытывать такую радость. — Везде! Я всю свою жизнь училась в школе, — Кларк поворачивается и драматично сжимает лацканы пальто, одетого на Лексе, пятясь назад, пока они продолжают путь, Лекса поддерживает ее. Она никогда не видела доктора такой свободной, такой радостной. Это заставляет ее собственное сердце болеть самым лучшим образом из возможных. — Я хочу увидеть Испанию, Францию, Перу, Японию и Италию, и… Таити! И Ирландию, и… — Это много стран, — весело бормочет Лекса, разворачивая Кларк, чтобы подняться по ступенькам своего дома. — Тебе нравится путешествовать? — спрашивает Кларк, — Ты кажешься достаточно искушенной, — она прищуривает глаза, как будто пытаясь угадать. — Теперь да, — поправляет Лекса, и ответ устраивает Кларк. Она сияет, когда Лекса открывает дверь в ее (их) квартиру, останавливаясь перед тем, как зайти внутрь. Кларк с любопытством смотрит на нее, склонив голову набок. — Я бы предложила проводить тебя обратно, но мы, в общем-то, проделали весь путь пешком, — Лекса драматично вздыхает, так как ее планы частично нарушены, — Тем не менее, я уверена, что именно здесь я поцелую тебя на ночь и вежливо уйду. — Я понимаю, — Кларк кивает, вся такая деловая, — И куда ты пойдешь? — Я могу… выйти в коридор и подождать несколько минут, чтобы все было по-настоящему? — предлагает Лекса, и Кларк улыбается, притягивая ее к себе для поцелуя. Это намного приятнее, чем тот поцелуй, на который рассчитывала Лекса. (Это больше похоже на поцелуй на третьем свидании.) Кларк мягко прикусывает нижнюю губу Лексы, и в ответ раздается стон, а руки Кларк находят путь к бретелькам платья Лексы, под ее пальто. Они целуются страстно, но медленно и томно, такие поцелуи разжигают в них ненасытный огонь. Лекса чувствует, как внизу живота разливается жар, неоспоримое влечение, которое она испытывала к Кларк с самого начала, сейчас переполняет ее. Слегка отстранившись, Кларк переводит взгляд с припухших от поцелуев губ Лексы на то, как быстро поднимается и опускается ее грудь, на ее безумные глаза, ищущие, за что бы ухватиться. — Я люблю тебя, — шепчет Кларк, надеясь, что этого будет достаточно. Она касается дрожащих губ Лексы своими и смотрит ей в глаза самым искренним взглядом, на который только способна. Это все для того, чтобы Лекса чувствовала себя в безопасности, чтобы показать ей, как сильно она заботится о ней. Лекса чувствует смущение, знакомый жар приливает к ее щекам, когда она чувствует, как на глаза наворачиваются слезы. Она быстро смахивает их, стараясь, чтобы они не были заметны, но одна из них скользит по уголку ее щеки, что мгновенно замечает Кларк. Кларк дарит ей самую нежную из своих улыбок, смахивая слезу большим пальцем. Кларк делает шаг назад в квартиру, протягивая Лексе руку. Лекса с благоговением смотрит на нее, как будто в этот момент Кларк — самое прекрасное, что она когда-либо видела в своей жизни. (Так оно и есть). Лекса берет Кларк за руку и заходит в квартиру, дверь за ними закрывается.

***

Жизнь — это история. Жизнь может быть сказкой. Это может быть любовный роман, где каждая глава развивается к самой божественной кульминации, когда двое влюбленных наконец обнимаются. Жизнь Лексы тщательно продумана какой-то странной личностью, которая сидит где-то в кресле, поправляет очки, стучит по клавиатуре, смотрит на шрифт, высвечивающийся на экране. С каждым днем она узнает все больше о своей истории. Лексе повезло. Она поняла, что действительно является автором своей собственной истории. Нет, написать ее было не так-то просто. Это часто приводило ее в отчаяние, и она теряла дар речи, не находя слов или инструментов, чтобы донести свой смысл до читателя. Но, как понимает Лекса, эта история становится тем приятнее, чем больше она раскрывается. Раньше она считала, что это чудовищная затея — пытаться сделать что-то приятное из чего-то столь горького, столь неумолимого. Она не думала, что обладает необходимым талантом. У нее не было дара. Теперь она знает, как сказала ей одна мудрая душа, без лишних слов: это не столько божий дар, сколько тяжелая работа. Как и во всем остальном.