S-ранг

°

      Раньше они бы ждали конца разговора молча. Они не имели права голоса, никто из них не имел, но капитан — капитан, который был младше всех них, кроме, разве что, присединившегося всего около года назад Кота — всё равно спорил, всё равно сражался — сражался за них. Снова и снова он — всего лишь шестнадцатилетний подросток, столько раз травмированный, столько раз терявший — требовал оставить каждого из них в его отряде, отказываясь отдавать их кому-либо — даже старейшинам деревни и самому Хокаге. И они, изгнанные, ненужные своим семьям, будто бы фитили, подожжённые огнём по имени Какаши, начали защищать себя хотя бы словами, помогая своему юному командиру защищать их. Вот и сейчас Гончая опять пытался убедить Главу деревни не переводить Циветту — их единственного в отряде медика — в другую команду. Вот и сейчас он опять, в который раз уже за те два года, что был командиром, повторял, что он отпустит человека из своего отряда только тогда, когда лично услышит о его согласии уйти, пытаясь удержать их — в последнее время держащийся только благодаря его упрямству и их хорошим результатам — отряд вместе. Это происходило уже не в первый раз. Это: вызов в Башню Хокаге; «просьба» кому-то из них уйти в другую команду; раздражение, вызванное тем, что, оказывается, их отряд и так уже был довольно маленьким для тех миссий, что они выполняли на постоянной основе; злость, спрятанная за понимающей улыбкой и недовольным усталыми вздохами, на то, что они так упрямо сопротивлялись разделению — происходило уже так часто, что половина из них них уже успела прочувствовать лично на себе, каково это — отказываться подчиняться Третьему и старейшинам.       Сразу же после присоединения Тензо к Команде Ро Хирузен вызвал весь отряд, чтобы они решили, кого отдадут в Корень взамен, заставив маленького Кота едва уловимо — настолько незаметно, что никто бы не смог заметить, если бы не смотрел в упор — напуганно вздрогнуть и чуть отодвинуться от них, отойдя даже от Хаунда — человека, который, ужасно рискуя, и плюя на собственную безопасность, спас его из тех тёмных подземных коридоров. Капитану пришлось тогда напоминать Сандайме и его друзьям, что их тогда будет нечётное количество, что было бы не совсем удобно. Гриф — их бывший командир, отказавшийся от своей должности после того, как в его смену погибли Минато-сама и Кушина-сама — добавил, что вообще-то все отряды АНБУ состоят минимум из пятнадцати человек, так что они вдесятером вполне вписываются в рамки. Скорее всего, именно из-за этого следующим отделить захотели именно его. Его, как самого старшего из команды, пытались уговорить уйти на покой, хотя ему было на тот момент всего двадцать семь. Он тогда лишь вежливо, как и всегда, отказался, но когда в тот день они оказались в корпусе под защитой множества печатей, наложенных на комнату Хатаке лично его учителем, даже он не выдержал, прожужжав весь вечер о том, что «этому старику самому пора уже на пенсию». Затем под удар попала Выдра, которой сказали, что ей — такой красивой девушке — стоит сейчас искать себе ухажёра и всеми силами пытаться забеременеть, а не «играть тут в солдатиков». На что она, вполне справедливо раздражённая, ответила, что её личная жизнь — это её личное дело, и что она сама решит, когда ей становиться матерью. Потом Росомахе чуть ли не прямым текстом приказали после одиннадцати лет отсутствия вернуться в Клан, который и отдал его, тогда ещё всего лишь четырнадцатилетнего, в АНБУ. Он тогда только равнодушно заметил, что Митокадо вполне справлялись без него много лет, и что он не является Наследником, близким родственником нынешнего Главы или ещё кем-то, без кого Клан не сможет обойтись. А теперь оставшиеся члены команды Тобирамы-самы решили почти тем же самым способом избавиться от Циветты, говоря, что он, как Сарутоби, должен быть в большей безопасности, чем мог бы обеспечить отряд из девяти, не включая его самого, человек, из которых двое были «простыми детьми». И на этот раз слов Гончей, слов самого Циветты, слов присединившихся к разговору остальных членов Команды Ро, хватало не просто с трудом, а едва-едва. Этот раз, похоже, был последним, когда им вообще разрешали защищаться.       Присоединение Киное — «Я Тензо, а не Киное!» — к ним было случайностью, которую ни Третий, ни Данзо, ни Хомура с Кохару, не могли предвидеть, а потому и попытались инициировать тот странный обмен АНБУ и действовали так неуверенно и неловко. Было совпадением, что вежливые слова Грифа, воспитанного в строгих традициях Клана Абураме и всегда уважительно относящегося к Хокаге и старейшинам, так сильно разозлили их, что они попытались отстранить его, сославшись на возраст. Но то, что происходило потом, было ничем иным, как закономерностью — их хотели разделить и расформировать. Отряд, созданный лично Йондайме-самой, прекрасно функционирующий, не потерявший никого за три года своего существования, выполнивший за те же три года шестьдесят семь миссий, из которых пятьдесят девять были ранга S, а оставшиеся восемь — ранга A, почему-то мешал тем, кто управлял деревней. Капитан, понявший, наверное, это едва ли не первым, молчал в тот вечер, но сама Выдра — нет. Капитан, защищавший их на тот момент уже трижды — четырежды, если считать само вызволение тогда-ещё-Киное из Корня — молчал, но Гриф и Кот — нет. Капитан молчал, но Росомаха и Циветта — нет, Хорёк и Вомбат — нет, Синица и Мангуст — нет.       В тот день в их команде появилось необычное правило, соблюдение которого никто и никогда не проверял; правило, которое одним своим существованием разбивало вдребезги все их слова о верности деревне, которое прямым текстом говорило о том, что они преданны только тем, кого выбрали сами; правило, которое, если бы о нём узнали, лишило бы их любых остатков авторитета и доверия. Список негласных законов, принятых в их отряде, конечно, и до этого конкретного правила был немного странным и не совсем подходил для АНБУ, но их это правило окончательно переломило их, перебросило на другой берег океана верности, на другую сторону золотой монеты преданности и доверия. «Всегда будь готов уйти. Держи все свои оружие и вещи собранными и расфасованными по свиткам вместе с запасом еды и медикаментов на какое-то время». Они просто ждали того момента, когда больше ни один из них не смог бы терпеть; своей последней капли, которая переполнила бы чашу; своей последней соломинки, которая сломала бы верблюду спину. — Свободны, — бросил разочарованно Хирузен, выдохнув едкий горький дым прямо на них. — У вас сегодня выходной, — добавил Шимура, раздражённо поморщившись и стукнув тростью. — Так что отправляйте в корпус и не высовывайтесь оттуда. И, что ж, похоже, они дождались. Циветта слегка напряжённо жался к Хорьку, который сжимал в кармане руку с зажатым сенбоном; Синица делала вид, что пряталась за Выдрой и Вомбатом, прикрывая спины отряда; Хаунд закрывал собой своего кохая и Мангуста; Гриф и Росомаха стояли по бокам группы, вокруг Абураме на грани слышимость жужжали кикайчу, а Митокадо положил пальцы на подсумок. Они перешли в боевой режим, даже не заметив этого. Они приняли за опасность тех, кого — по правилам и по логике — должны были считать гаванью, тех, кто должен был ассоциироваться со спокойствием и стабильностью.       Единственным, что их останавливало от ухода, была их так и не конченная миссия, задание, о назначении которого знали все, о провале которого знали все, но которое так никто и не соизволил прервать. То ли дело было в том, что Сандайме и старейшины не хотели портить их безупречный список неудачей, то ли в том, что они хотели, чтобы все вообще забыли о том факте, что нынешнее и прошлое оружие деревни были настолько дороги Четвёртому, что он назначил в качестве их охраны целый отряд АНБУ. «Лисёныш», от которого им нужно было согласно новым приказам Сандайме защищать гражданских и шиноби, был тем же самым сыном Хокаге, которого они обязаны были оберегать любой ценой согласно приказу Йондайме-самы. «Чудовище», почему-то находящееся среди человеческих детей и плохо на них влияющие, было тем же самым ребёнком, которого так ждали Минато-сама и Кушина-сама, тем же самым малышом, ради которого они так легко расстались с жизнями, встав между ним и разозлённым Девятихвостым. «Монстр», охрана которого была общеизвестным в корпусе наказанием, да даже просто нахождение рядом с которым часто вызывало у людей злость и отвращение, был тем же самым мальчиком; ради которого четырнадцатилетний тогда ещё Какаши, ненавидящий всей душой больницы, приходил в госпиталь; ради которого тогда только снявший с себя обязательства их капитана Гриф специально нагрубил Кохару и Хомуре, чтобы только побыть рядом. Наруто был не только ненавидимым всей Конохой за свой подвиг джинчуурики Кьюби и даже не только единственным Узумаки в деревне. Он так же был их. Их, чтобы защищать; их, чтобы лелеять; их, чтобы, по возможности, дарить всё то, чего он лишился в ночь смерти своих родителей. Он был их не совсем законным заданием ранга S с неизвестной длительностью, которое закончится только после чьей-то смерти — хотя они искренне надеялись, что умрёт не он. Они любили этого кроху, этого маленького свеловолосого и ясноглазого ребёнка. Любили и вопреки всем приказам показывали это, проверяя, чтобы работники приюта кормили его, мыли и в целом относились к нему хотя бы терпимо; даря ему какие-то побрякушки, на которые падал его взгляд — маленький кусочек нарутомаки, красивый оранжевый листик с дерева, цветы, растущие на поляне, с которой его уже несколько раз выгоняли. А он — двухлетний малыш — ничего ещё толком не понимая, тянулся к ним, с лёгкостью замечая их едва-едва ощущаемую чакру, принюхиваясь, чтобы почувствовать их запах, поворачиваясь к ним, как только заметил, и неуверенно улыбаясь.       Они не волновались за себя, зная, что они не настолько важны для Конохи, чтобы делать что-то сверх меры; зная, что, даже если что, смогут отбиться от тех, кого деревня пошлёт за ними. Они не волновались за себя, но не могли не волноваться за маленького мальчика, за которым точно начнут охоту, как только он переступит через порог защитного барьера. Они не волновались за себя, но не могли не волноваться за Наруто, детство которого станет невыносимым, если он уйдёт с ними. Дилемма была в том, что даже если он останется, его жизнь будет ужасной. Ненависть в глазах каждого, кто встретится ему на пути, и такое явное пренебрежение, что он каждому начнёт задавать вопрос, а за что? Голод — потому что зачем тратить еду на чудовище? — холод — а зачем тратить на него электричество? — и предубеждение. Одиночество, только усиливающееся со временем из-за того, что он будет слишком похож на дорогих людям Четвёртого и его жену, которых «убил». Тренировки, начавшиеся слишком рано, слишком резко. Тренировки, на которых не будет сенсея, предлагающего сделать перерыв; на которых будет только мучитель, снова и снова заставляющий ребёнка подниматься, снова и снова изнуряющий его до полной потери сил. Никаких друзей, никаких миссий ранга D, никаких перекусов с командой после этих самых заданий — никакого детства, никакого отрочества. Только обучение тому, чтобы быть оружием, и само бытие им. Потому что если Кушине-сама и позволили быть обычным шинобы, то Наруто такой привелегии уже был лишён. Сейчас — когда Данзо так сильно укрепился во власти со своим личным формирование АНБУ, когда Хирузен, потерявший своего второго сына, окончательно раскис, перестав противиться своему другу и бывшему ученику и даже как будто бы согласившись с ними — у оружия больше не было никаких шансов на нормальную — или хотя бы относительно нормальную — жизнь.       Отблески того вполне возможного и страшного, пугающе близкого будущего были видны даже сейчас. Ещё не все улицы были отстроены от буйства Девятихвостого, ещё не все пострадавшие вышли из больницы, ещё не все потерявшие дома переехали на новые места; как Хокаге и Старейшины уже готовились к новому его высвобождению — на этот раз под контролем Конохи. Вот в тёмных подземных коридорах Корня, куда они зашли, когда их, словно посыльных чунинов отправили за Шимурой, появилась новая комната — крохотная, предназначенная для ребёнка лет пяти. Вот напряжённые раньше Учихи внезапно расслабились, а они услышали, что в АНБУ и в Корне на неожиданно освободившиеся места приняли членов Клана-основателя — совершенно случайно, конечно, имеющих такой редкий Мангекё Шаринган, с помощью которого можно контролировать Кьюби. Вот в библиотеке почти не осталось информации про запечатывание и Хвостатых, а члены других отрядов уже прожужжали им все уши о том, что устали перетаскивать книги и свитки на самые глубокие уровни катакомб. Вот из хранилища пропало всё, принадлежащее жившим ранее в деревне Узумаки, а отправившиеся на миссии вне Конохи команды вернулись с кучей вещей, на которых был выгравирован знакомый герб в виде ярко-красной спирали. Вот отряд, который должен был защищать малыша сегодня — и то, только потому, что им не разрешали брать на себя все смены охраны «Лисёныша» — почему-то оказался в корпусе, слоняясь без дела. И это в самый разряд подготовки к Фестивалю, когда ненависть к Наруто нарастастает словно в геометрической прогрессии. — Нам нужно проверить его, — предложила Синица, первая заметившая прохлаждающихся шиноби. — Но это может навредить ему в будущем, — негромко прошептал Мангуст, но нахмурился, так же сильно, как его коллеги желая побыть с их маленьким мальчиком. — Только если мы оставим его здесь, — заметил Кот ещё не сломавшимся голосом. — А мы оставим?       Их капитаны: нынешний — прилежный вундеркинд, известный практически всей деревне как поборник правил, и бывший — предельно вежливый и почти всегда правильный ребёнок строгого старого Клана — напряжённо молчали. Они, обдумывая их — откровенно предательский — план не то похищения, не то обычного побега, не переглядывались друг с другом и даже не оглядывали катакомбы корпуса, решая, что им делать дальше. Их глаза быстрыми тёмными молниями не пробегали по непутёвым охранникам, расслабленным, играющим в карты, вместо того, чтобы выполнять порученное им задание и защищать джинчуурики, и похоже уже успевшим чем-то налакаться. Их взгляды не останавливались на других членах их команды, когда они вспоминали, что сегодня брали с собой их коллеги, и подсчитывали в голове количество припасов и то, на сколько всего этого хватит. Они лишь замерли на минуту, словно не зная как реагировать на выпивающих прямо в катакомбах АНБУ, и Гончая тяжело вздохнул, покачав головой, решив, похоже, и теперь готовясь к исполнению своей давно уже зреющей измены. — Что-то не так, Хаунд-тайчо? — притворно любезно спросил Абураме. — Да нет, — Хатаке лишь покачал головой, отмахнувшись. — Мне просто противны пьяницы, — он повернулся в сторону своей комнаты, и все, несмотря на две его маски, явственно поняли, что он с неприкрытым отвращением поморщился. — Пойдём отсюда. — Так точно, — легко согласился Гриф и степенно зашагал прочь, вслед за своим нынешним Капитаном, с лёгкостью подыгрывая ему. Они же лишь молча кивнули, резко — так, будто они были на параде, а не в «безопасности корпуса» — повернули к комнатам Какаши и бесшумно: без единого шороха обуви по плите, без единого шелеста одежды и волос, без единого звонка их многочисленного оружия — послушно двинулись за командиром. Они бесприкословно и покорно, словно назло противореча своему же недавнему поведению в кабинете, пошли за Гончей, даже не сомневаясь в том, что он принял решение, учитывающее их мнение. Они безропотно шагали с ним и своими коллегами в ногу, пробираясь по всё более тёмным коридорам, не позволяя себе высказать свои сомнения в том, что стоит сейчас следовать приказам и запираться в своих комнатах, даже оказавшись в полной безопасности за печатями Узумаки, и просто беззвучно поверхностно дышали, напряжённые, как пружины и готовые. Готовые даже к выполнению тех приказов капитана, которые им не нравились. — Мы уходим сегодня же. Возьмите все свои вещи, — негромко велел Хатаке и, сложив несколько печатей, приложил руки к стене, часть которой плавно отъехала, подгоняемая джутсу стихии земли. — Не позвольте себя заметить, когда будете идти к себе и обратно, — он достал из паза рюкзак, и стена вернулась на место. — Гриф и Циветта останьтесь. Пусть ваши вещи заберёт кто-нибудь другой.